Софья ковалевская слишком много счастья

   



                СЛИШКОМ МНОГО СЧАСТЬЯ

            Камерная драма в двух частях для двух актёров




ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

    ОНА — Софья Ковалевская (от 21 года в первой части до 41 года во второй).

    ОН — Карл Вейерштрасс, профессор Берлинского университета (в первой части); Врач в Стокгольме (во второй части).




СЦЕНОГРАФИЯ:

Единое минималистичное пространство. Большой дубовый стол, заваленный рукописями и книгами, два стула. Грифельная доска на мольберте. В глубине — широкая кушетка, укрытая пледом, и высокое окно с тяжёлыми шторами. На столе — русский медный чайник, стаканы, вазочка с вишнёвым вареньем.






                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕРЛИН (1871–1874)


              Картина 1. Утро. Чай и закрытые двери



Полумрак. Плотные шторы задёрнуты. ОН сидит за столом в старомодном сюртуке и очках в тонкой оправе, сосредоточенно листая исписанную мелким почерком тетрадь. ОНА стоит у окна, выпрямив спину, с лихорадочным блеском в глазах. Тикают настенные часы.

ОН (не поднимая головы): Вы украли эти решения, фрау Ковалевская.

ОНА (вздрагивает, выпрямляется): Профессор Вейерштрасс... Я приехала в Берлин не для того, чтобы слушать оскорбления.

ОН (снимает очки, смотрит на неё поверх стекол): Задачи по абелевым интегралам, которые я дал вам неделю назад, решают мои лучшие докторанты. Мужчины с университетскими дипломами. Они бьются над ними месяцами. Вы принесли тетрадь через четыре дня. И здесь... (стучит пальцем по странице) ...здесь метод, о котором в Берлине ещё не знают. Кто вам помогал?

ОНА (подходит к столу, кладёт ладони на край): Мой первый учитель остался в имении Полибино, в Псковской губернии. Когда мне было одиннадцать лет, в доме делали ремонт. На мою детскую не хватило обоев. И стены оклеили литографированными лекциями академика Остроградского. О дифференциальном и интегральном исчислении.

ОН (прищуривается): Это звучит как русская сказка.

ОНА: Я засыпала и просыпалась, глядя на эти странные знаки. Интегралы, пределы, дифференциалы. Я не знала их смысла, но видела в них тайную музыку. Высшую гармонию, которой не было в скучном мире генеральских дочерей. Потом я нашла в библиотеке отца учебник физики. И сама вывела формулы тригонометрии, чтобы понять, как движется свет. Никто не стоял за моей спиной, господин профессор. Кроме стен моей комнаты.

Пауза. ОН долго смотрит на неё, затем медленно наливает чай в два стакана и пододвигает вазочку с вареньем.

ОН: Сенат Берлинского университета вчера вновь отклонил моё прошение. Женщинам вход в аудитории запрещён законом. Даже в качестве вольнослушательницы.

ОНА (с горечью): Европа, которую мы в России считали храмом свободы, ничем не лучше нашего патриархального болота. Только двери здесь дубовые и замки тяжелее.

ОН: Пейте чай, пока не остыл. И проверьте, плотно ли задёрнута штора. Если университетское начальство узнает, что я даю частные уроки русской нигилистке, мне придётся объясняться перед министром просвещения.

ОНА (улыбается впервые за сцену, садится к столу): Вы сказали «нигилистке» так, словно это название смертельной болезни.

ОН: А разве нет? Вы, русские девушки, режете косы, бежите из отцовских домов, отрицаете Бога, семью, государство... Во имя чего?

ОНА: Во имя права мыслить! Мой отец, генерал Корвин-Круковский, грозил запереть меня в деревне до тех пор, пока я не выйду замуж за какого-нибудь уездного предводителя дворянства. Чтобы спастись, я заключила фиктивный брак. Мы с Владимиром Ковалевским повенчались, чтобы получить заграничный паспорт и уехать учиться. Мы дали друг другу слово: никакой собственности, никакой семейной клетки. Только свобода и наука!

ОН (качает головой, но в глазах мелькает тёплая усмешка): Вы думаете, что открыли Америку, дитя моё? Двадцать пять веков назад в Кротоне, в школе Пифагора, его дочь Дамо и её ученицы наравне с мужчинами изучали числа и движение сфер. И точно так же прятали свои свитки от чужих глаз. Мир меняется медленно. Вы пытаетесь обмануть жизнь формулами, но жизнь всегда предъявляет счёт.




            Картина 2. День. Обед и тень Достоевского




Свет становится ярче, но шторы по-прежнему закрыты. Прошёл год. На столе — супница, хлеб, исписанные листы перемешаны с тарелками. ОНА быстро ест, одновременно чертя что-то кончиком ложки на скатерти. ОН наблюдает за ней с отеческой теплотой и тревогой.

ОН: Вы опять не спали. У вас круги под глазами. Математику нельзя брать штурмом, как крепость.

ОНА: У меня нет времени, Карл Теодор! Мужчины могут позволить себе не спешить — у них впереди кафедры, академии, спокойная старость. А я должна доказывать своё право на существование каждой строчкой. Если я остановлюсь, меня тут же вернут в гостиную к вышиванию.

ОН: Вы рассуждаете как ваш знаменитый соотечественник. Я читал на днях «Преступление и наказание» в немецком переводе. Страшная книга. Эта ваша русская жажда дойти до самого края бездны...

ОНА (опускает ложку, лицо её мгновенно меняется): Фёдор Михайлович... Я знала его с детства. Он бывал в нашем доме в Петербурге. Был влюблён в мою старшую сестру Анюту. А мне... мне он давал уроки музыки.

ОН (удивлённо): Достоевский учил вас играть на фортепиано?

ОНА: Он садился рядом, брал мои руки и говорил: «Соня, у вас душа, способная вместить весь мир, но вы погубите её гордыней». Мы спорили до хрипоты! Я доказывала ему, что разум и наука освободят человечество от нищеты и страха. А он смотрел на меня своими лихорадочными, пронзительными глазами и шептал: «Разум без любви и смирения иссушит ваше сердце, Соня. Вы превратитесь в машину для вычисления чужих слёз, но сами разучитесь плакать».

ОН (тихо): Он был прав в одном. Когда вы погружаетесь в свои уравнения о вращении твёрдого тела, вы перестаёте дышать. Вы словно выходите из собственного тела.

ОНА (встаёт, подходит к доске, берёт мел): А разве не в этом высшее блаженство? Когда исчезает всё: голод, холод, унижение, одиночество... Остаётся только чистая мысль! Вчера я получила письмо от мужа. Владимир в Вене, он снова ввязался в какие-то коммерческие авантюры, у него долги, истерики, он требует, чтобы я приехала и спасла его... (С силой ломает мел в пальцах). Наш фиктивный союз превращается в настоящий крест, Карл Теодор. Он не может жить без меня, но рядом со мной задыхается.

ОН (подходит к ней, осторожно берёт её испачканную мелом руку): Тогда уезжайте. Бросьте на время функции. Женщина не может быть только разумом.

ОНА (смотрит на него с отчаянием): Если я уеду сейчас, я предам себя. И вас.




             Картина 3. Поздний вечер. Кровь Парижа



Вечерний полумрак. На столе горит керосиновая лампа. ОНА сидит на кушетке, укутавшись в плед. ОН сидит на стуле напротив, без сюртука, в жилете — между ними больше нет официальной дистанции, только глубокая духовная близость.

ОН: Знаете, когда три года назад вы впервые постучали в мою дверь, я подумал: «Очередная скучающая барышня ищет модного развлечения». А теперь... (улыбается грустно) ...теперь я понимаю, что все мои открытия в теории функций были лишь подготовкой к тому, чтобы встретить вас. Вы мой лучший друг, Соня. И самый одарённый математик из всех, кого я знал.

ОНА (тихо): Не говорите так. Мне страшно от этих слов.

ОН: Почему?

ОНА: Потому что я помню Париж. Весну семьдесят первого года.

ОН (хмурится): Вы никогда не рассказывали, что именно там произошло. Я знаю только, что вы бросили занятия и уехали в осаждённый город.

ОНА (смотрит в одну точку, голос её становится глухим): Там была моя сестра Анюта. Её муж, Виктор Жаклар, был одним из лидеров Парижской коммуны. Когда версальцы ворвались в город, начались расстрелы прямо на улицах. Мы с Владимиром пробрались в Париж пешком, по шпалам, под обстрелом.

ОН: Безумие...

ОНА: Нет. Это была кровь. Мы перевязывали раненых коммунаров в сыром подвале. У меня на руках умирали мальчишки, которые ещё вчера пели на баррикадах. Моё платье пропиталось чужой кровью и пороховой гарью. А потом Виктора арестовали. Его должны были расстрелять без суда. Мы с Анютой бегали по штабам, умоляли, подкупали, угрожали... Мы вырвали его из тюрьмы за час до казни.

ОН (потрясённо): И после этого... после этого вы вернулись сюда и написали диссертацию о дифференциальных уравнениях в частных производных?

ОНА (поворачивается к нему, в глазах блестят слёзы): Понимаете ли вы теперь, Карл Теодор? Я не холодный счётный механизм. Я не умею жить наполовину — ни любить, ни думать. Но мир требует, чтобы я выбрала: либо быть живой, любящей женщиной — либо учёным. А я не могу отказаться ни от того, ни от другого.

ОН (встаёт, подходит к ней, кладёт руку ей на голову, как отец): Не бойтесь, Соня. Скоро Гёттингенский университет присвоит вам степень доктора. Без экзаменов, по совокупности ваших работ. Вы сломали эти дубовые двери. Вы победили.

ОНА (закрывает глаза, прижимаясь щекой к его руке): Победа... Почему же мне так холодно, учитель?
ПЕРЕХОД

Свет резко гаснет. В полной темноте нарастает тревожный, ледяной вой северного ветра и глухой стук маятника. Проходит семнадцать лет.

В луче холодного синего света мы видим трансформацию. ОН снимает профессорские очки, расстёгивает жилет, надевает белый врачебный халат и берёт в руки саквояж. Его осанка меняется: исчезает грузная величавость патриарха, появляется сдержанная, усталая тревога стокгольмского доктора. ОНА ложится на кушетку, превратившуюся в постель, укрывается тяжёлым одеялом. На столе вместо чайника — склянки с лекарствами, запечатанный пакет с рукописью и перо.





             ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СТОКГОЛЬМ (ФЕВРАЛЬ 1891)



             Картина 4. Первый визит. Ледяная дорога



Скромная, строгая стокгольмская комната. Холодный зимний день. За окном завывает метель. ОНА лежит на кровати, укрытая пледом, с лёгким ознобом, но глаза её ещё горят привычной иронией. ОН (Врач) убирает стетоскоп в саквояж и строго смотрит на неё.

ОН: Острый бронхит, фру Ковалевская. И угроза плеврита. Постельный режим, горячее питьё и никаких лекций в университете как минимум две недели. Где вы умудрились так простудиться?

ОНА (слабо усмехается): В открытом экипаже, доктор. На пересадке по дороге из Франции.

ОН (недоверчиво): Профессор Стокгольмского университета едет зимой через всю Европу в открытой повозке? Под балтийским дождём и ветром?

ОНА: У меня кончились мелкие деньги, доктор. Не хватило буквально нескольких крон на закрытую карету. Я подумала: «Пустяки, я русская, я привыкла к морозу». И просидела три часа на ледяном ветру. (Кашляет, прикладывает платок к губам). Какая нелепость, правда? Два года назад в Париже, во Французской академии наук, мне присудили премию Бордена. За задачу о вращении твёрдого тела вокруг неподвижной точки. Академики были так поражены решением, что увеличили премию с трёх тысяч франков до пяти! Весь Париж рукоплескал мне. Фраки, бриллианты, речи о триумфе женского разума... А через два года мне не хватило трёх крон на закрытый дилижанс.

ОН (с искренним сочувствием): Вы великая женщина, фру профессор. Вами гордится вся Швеция и вся Европа.

ОНА (тихо, глядя в окно): А в России мне не дали даже места на кафедре, доктор. Сказали: «У нас и без женщин хватает математиков». А мой муж, Владимир... он покончил с собой восемь лет назад. Не выдержал краха своих дел, долгов, моей славы... Я осталась одна с дочерью. С золотой медалью Академии — и без единой родной души рядом. Мир аплодировал моим формулам, доктор, но никто не смог согреть замёрзшую женщину.

ОН (смягчаясь): Отдыхайте, фру Ковалевская. Я зайду через день. И прошу вас — не подходите к письменному столу.

Свет приглушается, обозначая течение двух дней. Звук метели за окном усиливается.




            Картина 5. Второй визит. Письмо в Берлин




Через два дня. Сумерки. В комнате горит одна лампа. ОНА лежит неподвижно, дышит тяжело, с хрипом, лицо горит лихорадочным румянцем. ОН (Врач) сидит у постели, держит её за запястье, затем медленно опускает руку — в его глазах бессилие врача перед неизбежным.

ОН (тихо): Плеврит перешёл в тяжёлое воспаление лёгких. Я останусь рядом, фру профессор.

ОНА (открывает глаза; голос её сиплый, прерывистый, но взгляд ясный): Доктор... вы хороший человек. Не лгите мне. Я математик, я умею считать вероятность. (С трудом указывает глазами на стол). Там... на столе... запечатанный пакет.

ОН (встаёт, берёт со стола толстый конверт, исписанный формулами): Это ваша новая работа?

ОНА: Да. О движении жидкости... Я не успела дописать последнюю страницу. Пообещайте мне... когда всё кончится... отправьте этот пакет в Берлин. Профессору Карлу Вейерштрассу. Только ему. Он поймёт, как закончить уравнение.

ОН (сжимает конверт в руках): Клянусь вам, фру Ковалевская. Я отправлю его завтра же утром.

ОНА (вдруг всматривается в его лицо — и в лихорадочном жару на мгновение видит в нём Вейерштрасса): Вы же говорили мне тогда, в Берлине, за чаем... Помните, Карл Теодор? О пифагорейцах... (Голос её становится тихим, почти прозрачным). В Кротоне... две с половиной тысячи лет назад... дочь Пифагора тоже сидела над свитками в холодной хижине. Ничего не изменилось, учитель. Совсем ничего. Только свитки стали белой бумагой, а тёплое греческое море — балтийским льдом...

ОН (опускается на колени рядом с постелью, берёт её руку — жест точь-в-точь повторяет жест Вейерштрасса из первой части): Я здесь, Соня. Я всё передам.

ОНА (смотрит на него просветлённым, счастливым взглядом, узнавая своего Учителя): Как хорошо, что вы пришли... Обои в детской... они совсем стёрлись, но я вижу каждую строчку. Всё сходится, Карл Теодор. Уравнение решилось без остатка. (Тихо выдыхает). Слишком много счастья...

Её рука мягко выскальзывает из его ладони. Ветер за окном стихает. Наступает полная, торжественная тишина. ОН медленно поднимается, смотрит на её спокойное лицо, затем подходит к столу и прижимает к груди пакет с рукописью, адресованный в Берлин.

Свет медленно гаснет.



 ЗАНАВЕС




Т.Д.


Рецензии