Три дня Понтия Пилата

ПРЕТОРИЯ
Личные покои Пилата. За окном догорает багровый,закат.Пилат стоит у окна, вглядываясь в темноту. Он выглядит смертельно изнуренным. На столе стоит чаша с водой, кувшин и кисть темного винограда).
(Входит Клавдия. Она стремительна, её движения резкие. В руках у неё свернутый свиток).
Клавдия:(кладет свиток на стол, голос дрожит от гнева) Ты слышишь это, Понтий? Город затих. Твои солдаты разогнали толпу, крики «Распни» смолкли. Тишина... Но не надейся на покой. Теперь этот шум будет звучать не на площадях, а у тебя внутри и он будет всегда, до самого конца.
Пилат:(не оборачиваясь) Я сделал то, что должен был. Закон суров, Клавдия... но это закон.
Клавдия:(подходит вплотную, заставляя его обернуться)Закон? Или страх перед кесарем? (Берет его руки, разворачивает ладонями вверх) Ну что, префект? Умыл руки? Смотришь на них и видишь чистоту?
(Пауза. Она смотрит ему прямо в глаза. Внезапно берет кисть винограда и с силой раздавливает несколько ягод прямо в его ладонях. Темный сок течет по пальцам Пилата).
Клавдия:Нет, Понтий. Теперь на твоих руках кровь этого праведника. И этот сок не смыть водой. Я предупреждала тебя: не делай ничего этому человеку, я во сне много страдала за него! (Указывает на свиток) Чуть не забыла. Пришел Иосиф из Аримафеи. Просит отдать тело учителя для погребения. Подпишешь? Или снова «умоешь руки»?
(Пилат молча, не глядя на неё, кивает. Клавдия уходит, оставляя его одного).
(Пилат медленно берет со стола кусок белой ткани и начинает ожесточенно стирать сок с рук. В его движениях гнев, переходящий в бессилие).
Пилат: Да... Теперь на моих руках его кровь. (Бросает ткань на пол)Ненавижу этот город! Ненавижу этот народ, жаждущий жертв, и это небо, которое сегодня почернело среди дня!
(Он останавливается, дыхание выравнивается. Он смотрит на свои руки, уже чистые, но взгляд его затуманен воспоминанием).
Пилат:А ведь я узнал его. Сегодня, когда его привели ко мне израненного, в цепях, под градом насмешек я заглянул в его глаза и... вспомнил. Снился мне сад, залитый неземным светом. Мы сидели под лозой, и пили вино, и я чувствовал такую легкость, какую не даёт ни власть,и  ни золото. Тогда я еще был никем, я был сам обычным человеком с чистым сердцем.
Но, я узнал этот взгляд сегодня. В нем не было злобы. Там была такая сила, перед которой все мои легионы ничто! И я, Понтий Пилат, я испугался этой силы! Я испугался этого человека, который молчал так, будто он судья, а я, подсудимый.
(Подходит к краю балкона, обращаясь к небу)
Пилат:Царь Иудейский! Если Ты слышишь меня в этой тьме... Прости, если это конечно возможно. (Берет свиток со стола, медленно разворачивает его). Это всё, что я теперь могу для тебя сделать. Пусть забирают. Да будет так.
Пилат ставит личную печать на свиток Иосифа, отдает его центуриону и жестом приказывает всем покинуть покои. Ночь накрывает Иерусалим. Порывистый ветер треплет  шторы. Понтий садится за стол, берет сухой тростниковый калам, обмакивает его в чернила и выдвигает чистый лист плотного пергамента. Ему нужно выплеснуть эту боль, иначе до утра он просто сойдет с ума).
Запись первая. Пятница,  ночь.
Если кто-нибудь когда-нибудь найдет эти строки в архивах Рима или среди пепла сгоревшей Претории... пусть знает правду
Я — Понтий Пилат, прокуратор Иудеи. Человек, обладающий властью казнить и миловать. Человек, за которым стоят стальные когорты императора Тиберия. И сегодня я совершил самое трусливое преступление в своей жизни.
Они привели его на рассвете. Изувеченного, в кровоподтеках, в рваной одежде. Синедрион жаждал его смерти. Но когда я вывел Его на помост и спросил их: «Какое зло сделал он?», они лишь зашлись в бешенстве. Каиафа смотрел на меня глазами змеи и шептал: «Если отпустишь его, ты не друг кесарю. Всякий, делающий себя царем, противник кесарю».
Это был удар под дых. Они знали, куда бить. Один донос в Рим о том, что я покрываю бунтовщика — и меня ждет бесчестие или яд. Я пытался сманеврировать. Отсылал его к Ироду, предлагал бичевать и отпустить, предлагал обменять на Варавву... Но толпа, подогреваемая жрецами, ревела: «Распни! Кровь его на нас и на детях наших!»
Я был зажат в тиски. Наковальня — это требование Синедриона и страх перед гневом Тиберия. Молот — его молчание и спокойный, царственный взгляд.
Когда его повели на Голгофу, я вызвал писца и приказал прибить над его головой доску с надписью на трех языках: «Иисус Назорей, Царь Иудейский». Первосвященники тут же прибежали ко мне, задыхаясь от обиды: «Не пиши так! Напиши, что Он сам говорил: Я Царь Иудейский!»
Я смотрел на их дрожащие от злобы губы и впервые за день почувствовал холодное удовлетворение. Я ответил им коротко, так, чтобы больше никто из них не смел вымолвить слова: «Что я написал — то написал».
А потом... в полдень угасло солнце. Тьма накрыла землю. И в этой тьме я понял, что умыть руки водой — это самая жалкая иллюзия, которую придумал человек.

Запись вторая. Суббота. День тишины.
Иудеи празднуют свою Пасху. Город мертв. Но эта тишина давит на уши сильнее, чем вчерашний крик толпы.
Клавдия не говорит со мной. Она смотрит сквозь меня, точно я — призрак.
Днем первосвященники снова приползли в Преторию. Испуганные. Даже мертвый, Он приводит их в ужас! Они лепетали что-то о том, что он обещал воскреснуть на третий день, и умоляли меня запечатать гробницу и приставить римскую стражу.
Я едва удержался, чтобы не приказать спустить их с лестницы. «У вас есть своя стража, — ответил я им. — Идите, охраняйте, как хотите». Они опечатали огромный камень своей печатью. Солдаты стоят у пещеры в саду Иосифа.
Но зачем? Разве можно запечатать камень печатью, если Сама Жизнь смотрела на тебя из-за этого камня?
Я хожу по покою. Запах втираний от виноградного сока всё ещё мерещится мне на ладонях. Я испугался человека, у которого не было ни одного меча, но перед которым пали бы все легионы Рима, если бы он только этого захотел. Завтра — третий день... Почемы у меня так бешено колотится сердце?

Запись третья. Воскресенье. Рассвет.
Калам выпадает из моих негнущихся пальцев
Час назад в Преторию ворвался сотник. Ветеран, проливший кровь в десяти битвах, легионер, который никогда не ведал страха. Он пал на колени, и его зубы выбивали дробь.
Он сказал, что перед самым рассветом земля под ногами содрогнулась. Сад озарился светом, с которым не сравнится блеск тысячи молний. Камень, который не смогли бы сдвинуть и десяток мужей, отлетел в сторону, точно сухой лист. Стражники упали ничком, как мертвые.
А когда они поднялись... пещера была пуста. Лишь белые пелены лежали на каменном ложе.
Синедрион уже суетится. Они суют моим солдатам пригоршни золота, чтобы те врали, будто ученики украли тело, пока караул спал. Но я-то знаю: римский легионер скорее примет смерть, чем уснет на посту. Они врут. Они смертельно напуганы.
Я вышел на балкон. Солнце встает над Иерусалимом, и воздух пропитан тем самым непостижимым, золотым светом из моего забытого сна.
Он воскрес.
Я судил того, кто властен над самой смертью. Я хотел сохранить свою власть, свои регалии, свое теплое место под солнцем Рима — и потерял всё в одно мгновение. Он свободен. А я... я навсегда останусь заключенным в этой Претории, в этой страшной пятнице, до самого конца времен.
Прости меня, Царь Иудейский ,если это конечно возможно.