Пропавший чиновник с Тверской
Был он человеком неприметным, сотканным из казенного сукна и табачного дыма. Роста среднего, лицом сер, как бланк заявления, с глазами, которые он имел привычку держать полуприкрытыми, словно постоянно приценивался к невидимому товару. Говорил Пыжиков мало, зато производил звуки иного рода: его пальцы, короткие и удивительно цепкие, никогда не знали покоя. Когда он сидел за своим столом в кабинете под номером сорок два, казалось, что в комнате работает крошечная пишущая машинка — это Тимофей Прокофьевич барабанил ногтями по столешнице, выбивая дробь, понятную лишь ему одному.
Исчез он в самый разгар июльской жары, когда асфальт на Тверской плавился, а в воздухе висел густой запах горячего битума и выхлопных газов. Утром, как обычно, прошел через вертушку, кивнул вахтеру, поднялся на второй этаж. Коллеги видели, как он скрылся за дверью кабинета. А в полдень, когда секретарша Зиночка принесла ему стакан остывшего чая, кабинет оказался пуст. Стол был девственно чист, если не считать пресс-папье в виде чугунного медведя. Ни пальто на вешалке, ни шляпы, ни самого Тимофея Прокофьевича.
Сначала решили — инфаркт. Или, учитывая дух времени, уехал на секретный объект, не предупредив. Но прошла неделя, другая, месяц. Начальство, поворчав для порядка, уже готовилось списать человека, как вдруг на стол председателя исполкома легла служебная записка.
Написана она была на стандартном бланке, фиолетовыми чернилами, тем самым косым, убористым почерком, который ни с чьим другим спутать было невозможно. Пыжиков просил утвердить выделение однокомнатной квартиры гражданке Сидоровой М.П. по причине острой необходимости расширения жилплощади для разведения ангорских кроликов, коих насчитывалось уже сорок две особи.
Председатель хмыкнул, вызвал начальника отдела кадров. Гражданка Сидорова действительно стояла в очереди, но о кроликах, тем более ангорских, в ее личном деле не было ни слова. Записку списали на чью-то дурную шутку.
Однако через три дня пришла вторая. В ней Тимофей Прокофьевич слезно умолял выделить две комнаты в коммуналке на Грузинах гражданину Эпштейну для организации частного оркестра балалаечников, мотивируя это тем, что балалайка — инструмент сугубо акустический и в тесноте теряет свой исконно русский тембр.
Тут уж в исполкоме началось волнение. Вызвали Зиночку. Та побледнела, перекрестилась и клялась всеми святыми, что из кабинета сорок два за все это время не доносилось ни звука, а ключ, единственный, все это время лежал у нее в ящике.
Решили проверить самого Пыжикова. Послали запрос по месту прописки. Пришел ответ из паспортного стола: по данному адресу гражданин Пыжиков Тимофей Прокофьевич никогда не проживал и прописан не был.
Стали копать глубже. Трудовая книжка, лежавшая в сейфе, оказалась безупречна: записи с сорок восьмого года, благодарности, выговоры. Но когда подняли ведомости на зарплату за последние полгода, выяснилось удивительное: деньги, начисленные на имя Пыжикова, исправно выдавались. И в графе "подпись" стояла знакомая, нервная, с завитушкой на конце, закорючка. Кассирша, старушка божий одуванчик, божилась, что деньги забирал сам Тимофей Прокофьевич, всегда лично, всегда в одно и то же время — в три часа пополудни, и всегда приносил с собой запах валерьянки и сушеной мяты.
А записки продолжали идти. Они сыпались в канцелярию с пугающей регулярностью, словно голуби на подоконник. Содержание их становилось все более диковинным и пугающим своей бытовой, советской логичностью.
Тимофей Прокофьевич просил выделить пентхаус на только что сданной высотке на площади Восстания некоему товарищу Бурбулису для нужд астральной навигации, жалуясь, что низкие потолки хрущевок мешают выходу в астрал. Просил закрепить за гражданином Персиковым квартиру в цокольном этаже исключительно для хранения коллекции дореволюционных дверных ручек, так как ручки эти, по мнению Пыжикова, страдали клаустрофобией и в обычных шкафах чахли.
Коллеги, люди партийные, закаленные атеизмом и политинформациями, начали смотреть друг на друга с суеверным ужасом. Кабинет сорок два стал в управлении местом проклятым. Зиночка, прежде бойкая девица, теперь передвигалась по коридору на цыпочках. Председатель исполкома, человек с брюшком и тремя орденами Ленина, распорядился заварить дверь кабинета сваркой, но на следующее утро обнаружил на своем столе новую записку. Пыжиков вежливо, но настойчиво просил не препятствовать естественной вентиляции помещения, так как ему, Пыжикову, для составления квартального отчета требуется постоянный приток северного ветра.
Самое страшное заключалось в том, что по этим запискам приходилось работать. Сверху спускали план по вводу жилья, горком требовал цифр, а на столе лежал официальный документ с живой, корявой подписью. И вот уже несчастную гражданку с кроликами чуть было не заселили в новостройку, пока не выяснилось, что у гражданки аллергия на шерсть, а кроликов она видела только на картинках в журнале "Огонек". Оркестр балалаечников Эпштейна тоже оказался мифом — гражданин Эпштейн уже третий год как лежал на Ваганьковском кладбище.
Постепенно в исполкоме воцарилась атмосфера тихого, липкого безумия. Чиновники, люди, привыкшие ворочать судьбами тысяч, стали бояться собственной тени. Они перестали пить чай в общей комнате, жались по углам и разговаривали шепотом. Любое дуновение сквозняка казалось им дыханием пропавшего Пыжикова.
Решили навести справки в милиции. Следователь, молодой, румяный лейтенант с комсомольским значком, выслушал историю, презрительно усмехнулся и заявил, что имеет дело с банальным хищением социалистической собственности. Некто, имея доступ к печатям, выдает себя за чиновника, чтобы проворачивать темные делишки с обменом жилплощади.
Лейтенант потребовал личное дело. Ему принесли папку. Он открыл ее, пролистал, и улыбка медленно сползла с его румяного лица. Фотографии в деле не было. Вместо нее, на первой странице, был вклеен аккуратно вырезанный из газеты портрет Никиты Сергеевича Хрущева в соломенной шляпе. Под портретом тем самым почерком было приписано: "На время отпуска замещаю лично. Т.П. Пыжиков".
Следователь побагровел, смял папку и ушел, пообещав спустить на исполком всю прокуратуру СССР.
К осени Москва начала остывать. Листья на бульварах пожелтели, а история с Пыжиковым стала в управлении чем-то вроде профессионального фольклора. Новички, приходившие на работу, слушали ее, разинув рты, а старики лишь качали головами и советовали помалкивать.
Развязка наступила в конце октября, в день, когда первый мокрый снег, тяжелый и серый, как промокшая газета, лег на брусчатку Тверской.
В исполком пришел старичок. Совсем крошечный, в потертом пальто с каракулевым воротником, который был ему велик размеров на пять. Старичок робко протянул Зиночке сложенный вчетверо тетрадный листок.
— Мне бы к Тимофею Прокофьевичу, — прошамкал он, щуря подслеповатые глазки. — Насчет комнаты. Я ветеран сцены, мне бы хоть угол какой, а то в дворницкой сыро, голос садится.
Зиночка, привыкшая за эти месяцы к любому безумию, машинально взяла листок. Развернула. Это было заявление на жилье. В графе "кому" было выведено: "Тов. Пыжикову Т.П.".
— Нету его, — вздохнула Зиночка. — Пропал Тимофей Прокофьевич. Уж полгода как.
Старичок не удивился. Он снял шапку, обнажив розовую, в старческих пятнах макушку, и прошелся по приемной, с любопытством оглядывая казенную мебель.
— Как же нету? — удивился он. — А давеча я его видел.
— Где?! — выдохнул весь исполком, который в полном составе, побросав дела, собрался в приемной.
— Да тут, недалече, — старичок махнул рукой в сторону окна, выходившего во двор. — В дворницкой. У Аристарха. Он там сидит.
— Какой Аристарх? — не понял председатель.
— Дворник наш. Аристарх. Тимофей Прокофьевич у него в каморке чай пьет. Я мимо шел, смотрю — он. Я ему: "Здравствуйте, Тимофей Прокофьевич! А что ж вы на службу не ходите? Там на вас Эпштейн жалуется, говорит, балалайки негде ставить". А он мне и говорит: "Не могу, — говорит, — Игнат Палыч. Я, — говорит, — теперь существую исключительно в эпистолярном жанре. Мне, — говорит, — плотная материя противопоказана, от нее у меня чернила в ручке сохнут". И записку мне сунул, чтобы я вам передал.
Старичок полез в карман и извлек смятый клочок бумаги. Председатель вырвал его из рук ветерана сцены.
Записка была короткой: "В связи с переходом на эфирный уровень бытия и окончательной дематериализацией, прошу считать меня временно отсутствующим. Личные дела прошу пересылать в пространство. Подпись: Т.П. Пыжиков".
В исполкоме поднялся невообразимый гвалт. Председатель, забыв о партбилете и гипертонии, схватил старика за воротник.
— Врешь, старая рухлядь! Какая дворницкая?! Мы туда участкового каждый день посылаем!
— Так он там и сидит! — испуганно заверещал старичок. — Только его ж не видно! Он же теперь из букв состоит! Я ж вам говорю — в эпистолярном жанре! Вы ж в каморку-то нос суете, а там только метлы да верстак! А он за верстаком сидит, невидимый, и пишет! Я сам слышал, как перо скрипит! Скрип-скрип! Аж мороз по коже!
Тут произошло то, что окончательно сломало остатки казенного разума в стенах исполкома. Из коридора, со стороны заваренной сваркой двери кабинета номер сорок два, раздался отчетливый, сухой звук. Словно кто-то с силой нажал на перо, макнув его в непроливайку.
Скрип-скрип.
И следом — знакомый дробный перестук. Барабанили ногти. По дереву. С той стороны толстой стальной двери.
Председатель отпустил старика. Он медленно, как во сне, подошел к двери кабинета. Приложил к ней ухо.
За дверью была абсолютная, ватная тишина. Ни дыхания, ни шороха. Только где-то глубоко, на молекулярном уровне, ощущалось присутствие чего-то канцелярского.
— Пыжиков? — севшим голосом спросил председатель в замочную скважину. — Тимофей Прокофьевич, вы там?
С той стороны донесся звук отодвигаемого стула. Тяжелый, деревянный вздох. А затем — голос. Тот самый, тихий, шелестящий, похожий на сминаемую копировальную бумагу.
— Составляю сводную ведомость, — прошелестел голос. — По району. Лимит на счастье исчерпан. Перевожу излишки в фонд метафизического уплотнения. Не мешайте работать.
В тот же вечер в исполком приехала "скорая". Забрали председателя, Зиночку, у которой отнялись ноги, и старичка-ветерана, который вдруг начал на глазах у всех уменьшаться в размерах, пока не стал размером с портфель.
А ночью, когда на Тверской погасли огни и проспект Калинина погрузился в тревожную, гулкую пустоту, из замочной скважины кабинета номер сорок два вдруг потянуло сквозняком. Но это был не запах улицы, не бензин и не мокрый снег. Пахнуло сухим крахмалом, сургучом и старой библиотечной пылью.
Дверь, ту самую, что заварили сваркой, не открывал никто. Она просто исчезла. На ее месте осталась идеально ровная, гладкая стена, выкрашенная казенной салатовой краской.
На следующее утро в исполком явилась комиссия из горкома. Стену осмотрели, покачали головами, составили акт о самовольной перепланировке.
А еще через день в канцелярию на имя нового заведующего сектором распределения легла служебная записка. Написана она была на обратной стороне старого трамвайного билета. Фиолетовыми чернилами. Тем самым косым, нервным почерком.
Тимофей Прокофьевич Пыжиков, согласно тексту, окончательно утвердился в своем новом статусе. Он сообщал, что успешно прошел фазу уплотнения, полностью растворился в бумагообороте и теперь просит выделить ему кабинет без стен, желательно в районе Садового кольца, поближе к кольцевой линии метрополитена, так как там, по его наблюдениям, наиболее высокая концентрация невысказанных человеческих просьб, из которых получается превосходная целлюлоза. В конце стояла подпись. Вернее, не подпись, а аккуратный, ровный штемпель: "В ДЕЛО. СУЩЕСТВУЮ".
Комиссия из горкома, прочитав записку, посмотрела на нового заведующего. Тот пожал плечами, взял ручку, обмакнул ее в чернила и внизу документа вывел резолюцию, которой суждено было стать его собственным приговором: "Выделить. В порядке живой очереди".
Говорят, с тех пор на Тверской улице, в промежутке между старым домом и новой высоткой, иногда видят серую, колеблющуюся фигуру. Она никуда не идет. Она просто стоит у стены и быстро-быстро водит в воздухе невидимым пером, а вокруг нее в воздухе кружатся и оседают на асфальт мелкие, никому не нужные справки, выписки и резолюции. И если прислушаться, можно разобрать, как в московском ветре шелестит невидимая бумага.
Свидетельство о публикации №226111302240