Домовой из Сандуновских бань

В Москве, в пятьдесят восьмом году, когда над крышами еще торчали пузатые, похожие на купчих в чепчиках водонапорные башни, а по брусчатке Тверской цокали последние извозчики, доживающие свой век на пенсии, Сандуновские бани стояли незыблемо. Это был не просто омовительный дом, а целый мир, государство в государстве, где под гулкими сводами из зеленого малахита и гулким эхом чугунных шаек решались судьбы, писались доносы, заключались миллионные сделки и смывалась недельная московская копоть.
Пар там стоял особенный, густой, как сметана. Он не просто грел кости, он лез в самую душу, выволакивал наружу все потаенное, заставлял купцов и министров, актеров и карманников становиться одинаково красными, беззащитными, с вытаращенными, как у вареных раков, глазами. И вот в этом-то царстве пара, веников и мыльной пены, в самом мужском отделении высшего разряда, завелся странный посетитель.
Появился он в начале марта, когда весна только-только начинала подтачивать сугробы грязным, ноздреватым снегом. Был он человеком неопределенных лет, с лицом гладким, белым и каким-то сырым, словно долго пролежал в погребе. Одет он был всегда в один и тот же потертый, но опрятный сюртук мышиного сукна, застегнутый на все пуговицы. На ногах — стоптанные штиблеты. Ни разу, ни единой души ради, не снял он с себя ни этого сюртука, ни даже галстука.
Банщики, народ приметливый, сперва решили, что барин стесняется худобы или какой-нибудь постыдной хвори. Но когда он в третий раз прошел мимо кассы, не звякнув медью, старший банщик, Прохор, человек тучный, с бородой веником, не стерпел.
— Позвольте, милостивый государь, — пробасил он, загородив пузом проход к шайкам. — А расплатиться? Веничек дубовый, пар особый, мыльце "Земляничное"… За так, что ли, прикажете?
Посетитель поднял на него свои белесые, без ресниц глаза. Взгляд был пустой, как у вареной рыбы, но от него у Прохора вдруг так заломило в пояснице, словно он только что самолично перетаскал сто пудов угля.
— За паром, Прохор Лукич, денег не берут, — прошелестел посетитель голосом, похожим на свист сквозняка из-под двери. — Пар — он божий. А веник… Веник тебе завтра сам в руки прыгнет. Иди, не стой на дороге, тело стынет.
И прошел. Прохор постоял, похлопал глазами, пощупал поясницу — не болит. Плюнул в шайку и решил до поры до времени молчать. В Сандунах и не такое видали. Решил, что приблудился какой-то ответственный работник, которому по чину положено.
Странный посетитель сидел всегда в одном углу, на самой дальней, чуть прохладной лавке. Он не парился. Он просто смотрел, как другие хлещут себя, как льют на себя ледяную воду, как кряхтят и матерятся от удовольствия. И слушал. О, слушал он так, как умеют слушать только старые пауки в темном углу — не шевелясь, впиваясь взглядом в каждое движение губ.
Вскоре пошли шепотки. Сперва среди мелких приказчиков. Сидел в углу, смотрел на молодого бухгалтера из Гастронома №1, что на Горького. Тот жаловался приятелю на жизнь: жена, двое детей, угол снимаем, получка — кот наплакал, а мечтается о кооперативе в Черемушках. Когда бухгалтер пошел в мыльную, посетитель вдруг поднялся. Подошел, тронул за плечо. Бухгалтер обернулся, побледнел, но кивнул.
— Ты, — сказал ему посетитель, и голос его теперь не свистел, а вязко обволакивал, — в ведомости за прошлый месяц, в графе "итого", где копейки, последнюю тройку переправь на восьмерку. Да не чернилом, а ногтем прижми, бумага сама примет. Кассир глаз замылит, примет. А в сберкассу, как премию дадут, не ходи. Деньги в носок, и в матрац. Через три дня сам позовут.
Бухгалтер кивнул еще раз, затрясся весь, как осиновый лист, и выскочил из бани, забыв на лавке портки.
Через три дня его действительно позвали. В главк. Оказалось, в министерстве спустили разнарядку на внезапную проверку, и в их гастрономе обнаружилась недостача ровно в пять тысяч рублей. Бухгалтера уже вели под белы руки, как вдруг ревизор, зевая, глянул в ведомость еще раз. И вместо пяти тысяч трехсот увидел пять тысяч восемьсот. Излишек. Бухгалтера отпустили, извинившись, и тут же, в коридоре, предложили должность заведующего новым филиалом на Кутузовском. С окладом, от которого у того потемнело в глазах.
Через неделю бухгалтер въехал в трехкомнатную. А через месяц перестал спать. Ляжет, закроет глаза, а ему мерещится ведомость. И та самая переправленная восьмерка. Она растет, пухнет, наливается черным, превращается в паука и ползет по одеялу прямо к горлу. Жена не могла его добудиться по утрам — он сидел на кухне, пил водку стаканами и выл, глядя на свои честные, рабочие руки.
Слух пошел. В Сандунах, где слово передавалось от шайки к шайке быстрее телеграфа, зашептались: в углу сидит "хозяин". Тот, кто ведает фортуной. К нему стали присматриваться люди посолиднее.
Пришел как-то раз в бани Игнат Саввич, директор меховой базы. Человек был хваткий, зубами рвал конкурентов, но имел одну слабость — мечтал о "Победе" последней серии, с оленем на капоте, а в горкоме очередь была — на три года вперед. Подсел к нему в парилке посетитель в сюртуке.
— Что, Игнат Саввич, сохнешь? — прошелестел он. — Вижу, маешься. А ты завтра на базу не езди. Скажи, живот схватило. А завскладом, Пантелеича, что вчера на тебя в ОБХСС шептал, пошли на дальний склад, в подвал, инвентаризацию старых чучел проводить. Да ключ ему от амбарного замка дай, а замок-то… замок вчера слесарю в Починку отдал. И не вспомнишь.
Игнат Саввич, даром что волк, а слушал, открыв рот. Капли с него текли не от пара, а от холодного пота.
Сделал он все в точности. Пантелеич в подвале застрял — замок не открывается, связи нет, телефон в подвал не провели. Просидел там до ночи, пока директор самолично не приехал "спасать". А пока сидел, ОБХСС на базу нагрянуло. Только не на базу, а в кабинет директора. Оказалось, анонимка была, да только пока везли ее в управление, курьер попал под машину. Пока разбирались, пока то да се — срок вышел. А "Победа" с оленем через неделю стояла у подъезда Игната Саввича.
Спал Игнат Саввич теперь в машине. Выгонит ее из гаража, ляжет на заднее сиденье, укроется овчиной и дышит запахом нового дерматина. Дома жена, дети, шелка — а ему тошно. Дышать в квартире нечем. Воздух казался ему затхлым, пахнущим старостью и пылью. Он перестал есть, только пил ледяную воду. Ночами он слышал, как в моторе "Победы" кто-то скребется. Выходил во двор с монтировкой, открывал капот — пусто. А скребется. И запах в салоне появился — банный веник и сырой погреб.
Тут уж весь город загудел. К Сандунам стали подъезжать "ЗИМы" и "Чайки". В очереди в кассу стояли люди в шляпах, которые в жизни рубля лишнего не переплатили, а теперь совали кассиршам червонцы без счета: "Сдачи не надо, только место в углу оставьте". Посетитель в сюртуке сидел по-прежнему один. Он не толстел, не улыбался. Только сюртук его, казалось, становился все новее, а сукно на нем лоснилось, как натертое воском.
Пришел к нему однажды сам Самсон Маркович, "золотой зуб" московской торговли, человек, у которого были завязаны руки на самом верху. Ему не нужна была "Победа". Ему нужно было спокойствие. У Самсона Марковича завелся племянник, молодой, борзый, из провинции. Племянник этот, осмотрев дядину квартиру, полную хрусталя и ковров, заявил: "Старье. Сноси, дядя, будем строить пентхаус". И начал под Самсона копать, метить в наследники.
— Помоги, — сказал Самсон Маркович, стоя перед посетителем в чем мать родила, но чувствуя себя при этом раздетым донага. — Съешь его. Сгнои. Чтоб духу не было.
Посетитель долго молчал. Смотрел на обвисшее, жирное тело торгаша. Потом кивнул.
— Дело нехитрое, — прошелестел он. — Племянник твой завтра утром пойдет в сберкассу. На Пушкинской. Там ремонт, леса стоят. С лесов доска сорвется. Несчастный случай. А тебе, Самсон Маркович, чтобы спал крепко, я подарочек оставлю. Под ванной у тебя, где трубы сходятся, пачка денег лежит. Американских. Три тысячи. Ты про них забыл, а я вот нашел. Завтра утром дворник найдет, тебе принесет. Бери. Твои.
Самсон Маркович вышел из бани на ватных ногах. Дома выпил коньяку, лег спать как младенец. Впервые за полгода он проспал до десяти утра без сновидений. Проснулся бодрый, веселый. Пошел в ванную зубы чистить, поскользнулся на мыльной пене, упал. Ударился виском о край раковины.
Когда приехала скорая, он был еще жив. И все бормотал: "Под ванной… под ванной…" Санитары, пока несли носилки, заглянули из любопытства. И правда, за трубами, в пыли, лежала пачка долларов, перетянутая резинкой.
Племянник же в то утро в сберкассу не пошел — проспал. А когда узнал о смерти дяди, побледнел, схватился за сердце и рухнул замертрь. Врач сказал — тромб. Но шептали потом в Сандунах, что видели его после смерти. Ходит по Цветному бульвару, ищет дядю, а сам прозрачный, и сквозь него афиша кинотеатра видна.
Тут-то в бане и запахло нехорошо. Не вениками, а серой и мокрой шерстью. Банщики начали увольняться. Прохор, тот самый старший, который первым заметил странного гостя, запил горькую. Сидел дома, смотрел на стену и твердил: "Он мне тогда сказал, что веник сам в руки прыгнет. Прыгнул. Вчера в сарае. Сам из угла выкатился. Дубовый. Я его боюсь теперь топить".
А в Сандунах уже творилось черт знает что. Люди, обретшие богатство, теряли человеческий облик. Один, получивший место посла в Париже, сошел с ума от страха, что его отравят, и ел теперь только хлеб, который сам макал в кипяток — боялся, что в еде яд. Другой, выигравший по наводке "хозяина" в лотерею "Волгу", перестал выходить из машины. Спал в ней, ел в ней, и когда бензин кончился, так и умер за рулем, вцепившись в баранку, потому что боялся, что стоит ему выйти — машину украдут вместе с его душой.
Милиция в бани зайти не решалась. Там своя, банная милиция была, и она тоже ходила с серыми лицами.
И вот однажды, в канун октябрьских праздников, когда в Москве ударили первые настоящие морозы и пар из труб валил столбом до самого неба, в отделение к посетителю подсел человек, которого здесь раньше не видали. Был он в простом драповом пальто, в кепке, надвинутой на брови. Лицо у него было обыкновенное, русское, только глаза — цепкие, внимательные, такие бывают у районных фининспекторов или у старых оперов МУРа.
Посетитель в сюртуке покосился на него.
— Места, что ли, не хватило? — прошелестел он.
— Хватило, — спокойно ответил человек в кепке. — Я, видишь ли, по другому ведомству. По отопительному. Документацию проверить. У вас тут, говорят, пар сам вырабатывается? Без ведомостей? И граждане… неучтенные ходят?
Посетитель впервые за все время улыбнулся. Улыбка у него была такая, что у банщика на соседней лавке волосы под шапочкой зашевелились. Зубы у посетителя были мелкие, редкие и острые, как у щуки.
— Пар, товарищ, он государственный, — сказал он. — А я при нем — смотритель. За фондом. За душевным. Люди нынче душные стали, товарищ. Душу в сберкассу не положишь, она преет. Вот я и проветриваю. Кто ко мне приходит, я ему форточку в судьбе открываю. На одну жизнь. А плата… Плата у нас старинная. Не рублем.
— Это какая же? — прищурился человек в кепке.
— Покоем, — прошелестел посетитель. — Покой — он дороже денег. Его за валюту не купишь. Отдающий покой — чистым золотом платит.
Человек в кепке полез во внутренний карман. Достал оттуда не удостоверение, а старый, пожелтевший листок. Развернул. Это была квитанция. Из ссудной кассы города Сорочинцы, датированная 1832 годом. На имя некоего Акакия Акакиевича. И сумма там стояла — ровно столько, сколько стоила новая шинель.
Посетитель в сюртуке побелел так, что его мокрое лицо стало казаться слепленным из сырого теста. Он вдруг начал уменьшаться, съеживаться, втягиваться в лавку. Сюртук его повис мешком, а потом и вовсе осыпался на пол горстью серой, мыльной пены.
— Срок, — тихо сказал человек в кепке, убирая квитанцию. — Срок вышел, казначей. Перерасход по губернии. И фонд у тебя, я погляжу, не сходится. Скольких ты тут за год выпарил? Скольким покой продал?
Там, где сидел посетитель, теперь была только лужа. Обычная мыльная лужа на зеленом малахите. Пахло от нее не серой, а дешевым земляничным мылом и застарелой тоской.
Человек в кепке посидел еще минутку, вздохнул. Потом поднялся, надел кепку и пошел к выходу. Проходя мимо кассы, он остановился.
— Прохор Лукич, — позвал он старшего банщика, который жался у титана с кипятком. — Ты того… квитанции за этот месяц не выбрасывай. И товарищу из комиссии по контролю за паросиловым хозяйством передай, что я заходил. Скажи, ревизор из Наркомата. Понял?
Прохор часто-часто закивал, хотя слов не понял вовсе.
В Сандуновских банях с того дня стало тихо. Посетитель в сюртуке исчез. Богатые клиенты, что обрели состояние, вдруг обнаружили, что деньги не приносят им радости. Посол в Париже вернулся торговать пирожками на Сухаревку и плакал от счастья, продавая горячий пирожок с требухой за пять копеек. Владелец "Волги" продал ее за бесценок, купил старый велосипед и теперь развозит на нем почту — говорит, что впервые за десять лет чувствует ветер на лице и спит без кошмаров.
А в самом дальнем углу, где всегда было чуть прохладнее, теперь по вечерам сидит старый банщик Прохор. Сидит, потягивает квас из граненого стакана и рассказывает молодым коллегам, что пар — он, конечно, божий, но за ним глаз да глаз нужен. Потому что в пару, как в тумане, всякая нечисть заводится. И если придет к тебе кто с предложением судьбу поправить — беги, милок, беги без оглядки. А коли не убежишь — плати. И помни: самая дорогая монета, какую черт принимает, — это твой сон. Отдашь его, и заживешь как сыр в масле. Только вот просыпаться больше не захочешь. Да и не сможешь. Разве что придет однажды человек в драповом пальто и с квитанцией из Сорочинец. Но такие люди, сказывают, нынче в Москве большая редкость. Разве что в бане и встретишь. Да и то — не всякого в ту баню пустят. Только того, у кого на душе столько копоти, что ее и тремя заходами с пихтовым веником не отскоблить.
И висит в предбаннике, над шкафчиками, новое объявление, написанное от руки химическим карандашом: "Граждане посетители! Просьба за советами судьбы к соседям по лавке не обращаться. Фонд исчерпан. Администрация". И подпись неразборчивая, вроде бы "Прох. Лукич", а приглядишься — будто пар от закорючек идет.


Рецензии