Андрей Платонов вне программы. Тема 1

Для тех, кто учится и учит

«…ЧТОБЫ СБЕРЕЧЬ СЧАСТЬЕ, НАДО ЖИТЬ ОБЫКНОВЕННО»
(1934–1935)
«Такыр» и «Джан»


«Я хочу написать повесть о лучших людях Туркмении, расходующих свою жизнь на превращение пустынной родины, где некогда лишь убогие босые ноги ходили по нищему праху отцов, – в коммунистическое общество, снаряженное мировой техникой», – написал Платонов в 1934 году в заявке на участие в туркменской поездке писательской бригады.

Тот год в СССР был ознаменован «главным событием»: состоялся XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии большевиков, вошедший в историю как «съезд победителей». Среди других важных событий года – Первый Всесоюзный съезд писателей, который тоже должен был продемонстрировать победы – теперь уже на культурном фронте. К съезду писательской организацией решено «ликвидировать» отставание в развитии литератур союзных республик.

Для этого с осени 1933 года Союз писателей начал формировать писательские бригады, чтобы командировать их в национальные республики. В бригаду входили известные поэты, прозаики, драматурги, они путешествовали по стране для помощи в организации республиканских писательских союзов и сбора материалов для создания собственных образцовых произведений о многонациональной стране.

Платонов хотел поехать в Туркмению неслучайно. Проблемы, существовавшие в экономике республики, были близки ему как мелиоратору и инженеру: тему пустыни, враждебных человеку песков поднимал воронежский литератор в статьях двадцатых годов. Поездка «на родину» песков дала бы Платонову возможность с близкого расстояния рассмотреть давно интересовавшую проблему.

***
Утром 27 марта 1934 года поезд, в котором отправлялась бригада писателей, покинул Казанский вокзал в Москве. Рязань, Самара, Оренбург, станции Ак-Булак, Аральское море и Арысь (Казахстан), Ташкент, Самарканд (Узбекистан), Куня-Ургенч, Чарджуй, Ашхабад – таков маршрут, по которому путешествовал Платонов, отмечая в записных книжках станции и почти с каждой отправляя домой письма: «Кругом пустыня, жарко, растет саксаул, верблюды с милыми мордами, – Тотик бы их сразу полюбил. И вот в жарких песках – море, рабочий поселок, мачты рыбачьих кораблей. Я смотрю жадно на все, незнакомое мне. Всю ночь светила луна над пустыней, – какое здесь одиночество…» (станция Аральское море; письмо к жене от 30.03.1934).

Еще по пути в Туркмению он писал жене, Марии Александровне, о встрече с неповторимым, поражающим воображение миром пустыни: «Если б ты видела эту великую скудность пустыни. <…> Я никогда не понял бы пустыни, если бы не увидал ее, – книг таких нет» (письмо от 30.03.1934). Незнакомая земля заворожила писателя древней историей и скупой красотой: «Вчера был… в ауле Багир... Там есть развалины двух древнейших городов: Нессы – александрийской и мусульманского города. Древность этих городов 2000–3000 лет. <…> Мы были до первых звезд. Пустыня под звездами произвела на меня огромное впечатление. Я кое-что понял, чего раньше не понимал» (письмо к жене от 15.04.1934). Он еще раз, теперь уже не в теории, а на практике, убеждается, что земля эта «глиняная, бедная и пустая».

В Ашхабаде Платонов интересовался не только культурой, но и экономикой республики, присутствовал на заседании Госплана Туркмении и, оторвавшись от писательского коллектива, много путешествовал: совершал пешие прогулки по окрестностям Ашхабада, ездил в Центральные Каракумы, посещал аулы. Тяжелые условия поездок – жара, сушь и вездесущий песок – чрезвычайно утомляли писателя, не привыкшего к такому климату. Зато ему удавалось близко наблюдать жизнь народа и самостоятельно, как он любил, без официальных подсказок делать выводы: «Здесь пить много стыдно и есть вкусно тоже нехорошо, потому что страна песчаная, бедная, людей объедать совестно». Несмотря на занятость и разнообразные впечатления, Андрей Платонович тосковал по жене и сыну: «Я очень скучаю о вас, – до того, что, задремав, почувствовал, что у меня на плече повис Тотик и что-то мне говорит. <…> Все время меня тянет… уехать обратно».

***
После возвращения в Москву Платонов написал рассказ «Такыр»  (1934), посвященный Туркмении. В нем он размышляет о том, возможна ли в мире, основанном на силе, победа над смертью. Но решается эта проблема писателем непросто. Ни о какой победе рабыни-персиянки Заррин-Тадж, чья короткая жизнь проходит на страницах рассказа, говорить не приходится. Сама постановка такого вопроса немыслима. Что; она должна побеждать, если живет, подобно траве и пескам? Иное дело ее дочь Джумаль. Какое-то противодействие миру, что-то строптивое и неспокойное рождается в юной девушке – дочери рабыни, которая, казалось бы, должна ступать след в след за матерью. Ничто не дает ей повода думать иначе, нежели мать, и стремиться к чему-то новому, отличному от текущей жизни.

Но потребность противостоять данности рождена вместе с ней. Толчком к осознанию такой необходимости служит внешний случай. Бывший австрийский солдат Стефан Катигроб сбежал из плена и одиноко живет в самых труднодоступных частях пустыни – на такырах, в заброшенной башне. Встреча с ним – это встреча с иным типом существования, другой цивилизацией. Она заставляет Джумаль задуматься о «таинственной жизни», которая возможна где-то вне ее собственного жизненного круга – знакомого, но замкнутого.

 Внутреннее нежелание героини подчиняться губительной судьбе получает подкрепление извне (слышится стрельба – происходит какое-то изменение в окружающем мире), и она покидает привычное существование, двигаясь навстречу неизвестности. Вооружившись кинжалом, девушка убивает человека, которому была когда-то продана, не желая принадлежать ему. Но это даже не победа (ее некому оценить, она никого не радует), это жестокая борьба за выживание – не столько даже физическое, сколько духовное.

Художественный мир рассказа принципиально отличается от распространенного в те годы в литературе описания жизни в республиках Средней Азии. Изображение страданий героини у Платонова не становится приемом для создания контраста между прошлым и будущим, и Джумаль не перевоспитывается в новой среде, в которую попадает. Она сама, почувствовав в себе стремление к иной жизни, движется в ее поисках. Такой характер возникает в произведении от разгаданной писателем особенности туркменской земли. «Туркмения – ее душа столь же свежа и хороша, как античное лицо ее людей, потомков парфян», – запишет он во время поездки. Молодость души движет человеком в поисках нового мира.

Героиня идет по своему пути: получает образование и возвращается в пустыню. Теперь она должна «слабой силой», а не вооруженной борьбой, – организацией станции для опытного садоводства, для создания сада на древней бесплодной земле – победить смерть и принести счастье своему народу. «Чтобы сберечь счастье, – размышляет писатель, – надо жить обыкновенно».

Об окончательном решении проблемы духовного становления личности или возрождения целого народа здесь нет речи. Но Джумаль уже удалось преодолеть старинное «знание», однажды высказанное ее матерью: «Тот, кто ушел, назад никогда не вернется». Она вернулась – и в это верил Стефан Катигроб, носитель иного мировоззрения в рассказе, европейского, но оставшийся жить на туркменской земле.

В финале рассказа Джумаль нашла могилу матери и встретила древнее реликтовое растение, которое знала с детства. Ее память – залог того, что это растение будет жить, а «заповедник растений, исчезающих с земли» (не только реальный заповедник в пустыне, но и метафора человеческой памяти) сохранит память об ушедших людях. Здесь, как и в связи с ранней прозой Платонова, вспоминаются идеи Федорова о воскрешении. Но теперь писатель идет собственным путем: ему важно не столько физическое воскрешение людей, сколько память о них как основа для осознания своей личности в настоящем и создания будущего.

Критик И.А. Сац, глубоко понявший произведение, написал о «Такыре»: «Андрей Платонов как бы указывает на то, как велика социальная и этическая ценность человека, испытавшего весь ужас рабства. Счастье такого человека – не безоблачное счастье. <…> Последняя глава “Такыра” настойчиво возвращает к памяти об ужасном прошлом; если бы она была радостной по тону, мало что осталось бы от рассказа».

Но в марте 1935 года секретарь Союза писателей А.С. Щербаков дал творчеству Платонова (в том числе «Такыру») уничтожающую оценку: «…если раньше твои произведения были талантливы, то твои последние рассказы и с точки зрения художественной формы имеют ничтожную ценность».

Это было уже после возвращения писателя из следующей поездки в Туркмению, предпринятой им в начале 1935 года. В записных книжках в это время появляются имена героев и наброски, которые войдут в повесть «Джан» (1935).

***
Летом 1935 года Платонов сообщал Марии Александровне, отдыхавшей с сыном в Крыму, что туркменские издатели настаивают на скорейшей доработке этой повести, которая, по их мнению, станет «душой» альманаха «Туркмения». Значительность произведения оценили и друзья, слышавшие рассказ в исполнении автора. «Джан» – «вещь не мрачная, – пишет Платонов жене. – Келлер плакал не от этого, а оттого, что вещь – человечная, что в ней совершаются действия и страсти, присущие мужественным и чистым людям» (письмо от 28–29.06.1935).

Повесть начинается с изображения вечера отдыха молодой советской интеллигенции. Под музыку оркестра во дворе московского института танцуют счастливые люди – его выпускники, молодые специалисты. Среди «торжествующих» – главный герой повести Назар Иванович Чагатаев. Он вместе со всеми празднует окончание института.

Чагатаев, сын туркменки и русского солдата, был еще ребенком, когда мать отослала его из дома, чтобы он сумел выжить. Народ голодал, и мать не могла видеть, как умирает сын. Он остался жив и теперь, получив образование, должен вернуться на родину в Среднюю Азию, где в пустыне Сары-Камыш затерялся умирающий народ джан. (В переводе с туркменского «джан» означает «душа». Платонов же объясняет это слово несколько иначе: «душа, которая ищет счастье (туркменское народное поверье)».) Его народ – это люди разных национальностей, характерными чертами которых, как и у чевенгурских «прочих», являются сиротство, отсутствие дома и отца как «первого товарища».

Чагатаев вспоминает, как однажды, когда он был еще ребенком, народ джан, уставший от ожидания смерти, двинулся в Хиву, чтобы там слуги хана истребили людей сразу и они больше не мучились. Когда пришедших в город окружили стражники, народ оставил последний страх, «запел и развеселился. Пели все, даже самые молчаливые и неумелые; узбеки и казаки танцевали впереди всех, один русский несчастный старик играл на губной гармонии, мать Назара подняла руки, точно готовясь к тайному танцу, танцу закрытых женских помещений…». В пении и танце Платонов передает все многообразие человеческих чувств и переживаний. Танец и песня в художественном мире писателя имеют разный смысл. Одни выражают полноту жизни, радости, надежды; другие – знак безысходности, последнюю искру жизни и души народа.

Помощник хана спросил: чему люди радуются? Ему ответили: «…ты долго приучал нас помирать, теперь мы привыкли и пришли сразу все, – давай нам смерть скорее, пока мы не отучились от нее, пока народ веселится!» Смерть для людей желанна, и потому солдаты не могут уничтожить народ: «…они могли убивать лишь тех, для кого смерть страшна, а раз целый народ идет на смерть весело мимо них, то хан и его главные солдаты не знали, что им надо понимать и делать». И тогда люди вернулись из Хивы в Сара-Камыш, чтобы продолжить жизнь.

Чагатаев находит свой народ в пустыне умирающим, не мечтающим уже ни о чем: «…их душа давно рассеялась, им все равно, живут они или нет». Он пытается понять, «осталась ли в народе хоть небольшая душа, чтобы, действуя вместе с ней, можно совершить общее счастье». Старый Суфьян говорит ему: «...твой народ боится жить, он отвык и не верит. Он притворяется мертвым, иначе счастливые и сильные придут его мучить опять. Он оставил себе самое малое, не нужное никому, чтобы никто не стал алчным, когда увидит его».

Тема памяти – одна из главных в творчестве Платонова – с наибольшей полнотой раскрывается в его «восточных» произведениях. Память становится характеристикой «живого» народа. Так, Чагатаев еще ребенком осознал ее как способ существования людей на земле: «Назар в недоумении попробовал свои ноги и тело: есть ли он на свете, раз его никто теперь не помнит и не любит; ему нечего стало думать, будто он жил от силы и желания других близких людей, а сейчас их нет, и они прогнали его».

Родственность с людьми и память взаимного существования – главные и необходимые для жизни чувства. Герой постоянно надеется, что кто-то помнит о нем. Поэтому перед отъездом из Москвы «чужеземец» Назар «обошел все ненужные дворовые вещи и потрогал их рукою: он хотел почему-то, чтобы предметы запомнили его и полюбили. Но сам в это не верил. По детскому воспоминанию он знал, что после долгой разлуки странно и грустно видеть знакомое место: ты с ним еще связан сердцем, а неподвижные предметы тебя уже забыли и не узнают, точно они прожили без тебя деятельную, счастливую жизнь, а ты был одинок в своем чувстве и теперь стоишь перед ними жалким неизвестным существом». Беспамятство здесь – свойство, разделяющее мир живого и мир неживого.

На вечере в институте Назар познакомился с Верой, возле которой он вдруг почувствовал счастье. Он захотел и Веру сделать счастливой – и на следующий день она стала его женой. Назар стремился помочь ей в преодолении одиночества, Вера же «берегла свое горе и не спешила его растратить». Чагатаев не может ее понять, потому что ему «горе надоело с детства, а теперь, когда он стал образованным, ему оно представлялось пошлостью, и он решил устроить на родине счастливый мир блаженства…». Однако Чагатаеву не удалось сделать счастливым даже одного человека, который не хочет счастья, который бережет свое горе как смысл своего существования. Эта неудача становится предзнаменованием последующей несостоятельности представлений главного героя о «мире блаженства» для всего народа.

Перед отъездом Чагатаева в командировку на родину, Вера познакомила его со своей дочерью Ксеней, отец которой строил мосты на Дальнем Востоке и «любил незнакомых» людей. Тогда в герое возрождается чувство родственности с другим человеком, забытое им с детства: «…он… чувствовал перед Ксеней лишь привязанность, полную смутного наслаждения, человеческого родства и заботы о ее лучшей судьбе. Он хотел бы быть для нее берегущей силой, отцом и вечной памятью в ее душе».

Значение памяти так велико, что возможность вернуть народ к жизни и мыслям о будущем зависит от того, сохранил он способность помнить или нет. На базаре в Хиве, где Назар надеялся разыскать своих соплеменников, он спрашивал «у базарных стариков, у ночных сторожей, и у прочих публичных, общественных людей, – не видел ли кто-нибудь из них Суфьяна, Старого Ваньку, Аллаха или другого человека, и говорил какие они из себя по наружности». Но русский сторож-старик ответил Назару: «Бывают всякие люди… Я их не упоминаю: тут ведь Азия, земля не наша. <…> По правилу, по нашей службе надо б каждого прохожего запоминать: а может, он мошенник! Но мочи нету в голове, я уж чужой силой, сынок, живу, – свою давно прожил…»

Однако Чагатаев «не понимал равнодушного, окончательного забвения; он помнил людей неизвестных и давно умерших, – даже тех, которые ему были бесполезны и самого его не знали, – ведь иначе, если погибших и исчезнувших быстро забывать, то жизнь вовсе сделается бессмысленной и жалкой: тогда останется помнить только одного себя».

Преодоление «всеобщего злобного беспамятства» – это превращение «нелюдимых станций» в родную землю: «Порожних, нелюдимых станций, где можно жить лишь в изгнании, Чагатаев не видел; везде человек работал, отходя сердцем от векового отчаяния, от безотцовщины и всеобщего злобного беспамятства». Такой памяти не обрел на земле сторож-старик, проживший сорок лет на чужой земле, которая так и не стала для него родной. И дело здесь не в возрасте, как объясняет он сам.

Для «антигероя» повести Нур-Мухаммеда, мечтавшего продать народ джан в рабство, «нелюдимыми станциями» были все земли: «…может быть, Нур-Мухаммед всю свою жизнь считал лишь временной командировкой в дальние места, и единственная прелесть его существования заключалась в том, что можно оставить изжитое место и уйти на новое: пусть погибают остающиеся!»

А вот старик узбек помнил Чагатаева, хотя видел его давно – еще ребенком: «Узбек поглядел на Чагатаева старыми, помнящими глазами: должно быть, он тоже узнал в Назаре бывшего ребенка, которому он некогда подарил гвоздь; что хоть однажды трогало его чувство, того самоварный мастер уже не мог забыть, да и жизнь недолга – всего не забудешь». Потрясающее объяснение памятливости старика! В его взгляде выражено чувство родства человека по отношению ко всему в жизни.

Такое же внимание к миру свойственно для старого Суфьяна из народа джан: «К нему шел человек с верблюдом. Суфьян сразу узнал прохожего и огорчился втайне, что нет для него ничего неизвестного.
– Я тебя знаю, – сказал он Чагатаеву. – Ты был мальчик Назар.
– А я тебя не знаю, – ответил Чагатаев.
– Ты не знаешь, ты живешь, как ешь: что в тебя входит, то потом выходит. А во мне все задерживается».
Сколько же мудрости еще предстоит вместить Назару, идущему в поисках своего народа!

Душа у народа джан жива, но нет воли к жизни. Назар ведет народ через пустыню в «землю обетованную». «В аду твой народ уже был, пусть поживет в раю», – напутствовал Чагатаева секретарь райкома партии, направлявший его в командировку. Назар живет с народом, вместе с ним преодолевает смерть, сам приближается к состоянию смертельной душевной усталости.

Чагатаеву удается вернуть людям желание жить. Но в финале повести народ джан, накормленный и отдохнувший, не остается в обустроенном месте – он разбредается в разные стороны поодиночке:
– Народ жить разошелся, Назар, – сказал ему Суфьян. – Раньше силы не было уйти, а ты накормил его, и он пошел ходить.
– А зачем ему ходить? – удивился Чагатаев. – Он опять силу потратит!
– Нужно, – ответил Суфьян. – А не нужно станет, народ опять на Усть-Урт вернется».

«Он сам себе выдумает жизнь, какая ему нужна», – объясняет Суфьян Назару существование у народа собственной воли. И, как западный математический разум инженера Перри («Епифанские шлюзы») был поражен тем, что в «высоте и беззаконии», «в захватывающем дыханье пространстве» живут звезды и существует вольный русский характер, так теперь инженер Чагатаев догадывается, что; нужно его народу: «Чагатаев вздохнул и улыбнулся: он ведь хотел из своего одного небольшого сердца, из тесного ума и воодушевления создать здесь впервые истинную жизнь, на краю Сары-Камыша, адова дна древнего мира. Но самим людям виднее, как им лучше быть. Достаточно, что он помог им остаться живыми, и пусть они счастья достигнут за горизонтом…»

Назар возвращается в Москву с девочкой Айдым, которая должна выучиться, стать специалистом и вернуться к своему народу. Жена Назара Вера умерла, но на вокзале его встречает Ксеня. Она позволяет герою понять самое важное в жизни: «Чагатаев взял руку Ксени в свою руку и почувствовал дальнее поспешное биение ее сердца, будто душа ее желала пробиться оттуда к нему на помощь. Чагатаев убедился теперь, что помощь к нему придет лишь от другого человека».

В апреле 1935 года состоялось обсуждение повести редколлегией альманаха «Две пятилетки», выходившего под редакцией Горького. Платонов обещал по замечаниям рецензентов доработать текст: «Автор сделает другой вариант второй половины повести, именно: народ джан достигает реально-возможного для современного человека состояния блаженства». Он выполнил обещание и дописал большой фрагмент о возвращении народа джан на родину своих предков. Но это не помогло: при жизни писателя повесть не была опубликована.

***
В июне 1935 года Платонов уволился из треста «Росметровес», но с надеждой, что ему разрешат окончить уже начатые конструкторские проекты. За три года работы в тресте он и его брат Петр Климентов подготовили около десяти изобретений и технических усовершенствований: электрические весы и отдельные детали к ним, термоэлектрическую пилу, аккумулятор, подшипник… От Комитета по изобретательству они получили несколько авторских свидетельств. Лишь через полгода Платонов окончательно оставил работу в тресте и посвятил все свое время творчеству.

Опубликовано: А.П. Платонов в жизни и творчестве. М., 2014.