Волшебный портфель с Патриарших прудов

В Москве, в том самом семьдесят седьмом году, когда весна выдалась на редкость слякотной, а асфальт на Патриарших прудах казался особенно черным и маслянистым, служил в одном из бесчисленных трестов некий Акакий Акакиевич, простите, Тимофей Пантелеевич Сверчков. Был он титулярен, то есть занимал должность младшего инспектора по учету архивной пыли. Лицо его, бледное и слегка одутловатое, имело свойство сливаться с казенными стенами цвета высохшей овсянки. Галстук Тимофей Пантелеевич повязывал так, словно душил самого себя за неведомые провинности, а взгляд его, вечно бегающий и виноватый, никогда не поднимался выше уровня министерского портфеля.
В тот злополучный, или, как позже думал сам Сверчков, благословенный четверг, он задержался на службе до сумерек, сводя дебет с кредитом в ведомости на списание промокательной бумаги. Выйдя на улицу, он попал в ту самую липкую московскую мглу, когда фонари еще не зажглись, а дневной свет уже капитулировал. Сверчков шел, прижимая к груди свой собственный портфель — жалкое дерматиновое создание, из которого торчали обтрепанные тесемки. На углу Малой Бронной, прямо у чугунной ограды, где некогда беседовали литераторы, он поскользнулся на арбузной корке, брошенной каким-то варваром, и рухнул в лужу.
Собственный портфель отлетел в сторону, раскрылся, и из него веером разлетелись справки о квартплате. А прямо перед носом Тимофея Пантелеевича, в грязи, тускло блеснула чужая кожа. Это был портфель совершенно иного сорта: тяжелый, как надгробие, из телячьей кожи цвета запекшейся крови, с двумя массивными латунными замками, которые не имели скважины для ключа.
Сверчков, дрожа от холода и внезапной алчности, схватил находку. Свой дерматин он оставил лежать в луже — душа его уже сделала выбор. Дома, в своей комнатушке в коммунальной квартире на Сретенке, где обои цвели плесенью, а соседка вечно жарила на общей кухне минтай, Тимофей Пантелеевич заперся. Он поставил находку на стол, освещенный тусклой лампочкой Ильича, и долго смотрел на замки.
Внезапно, без всякого ключа, кожаная пасть издала звук, похожий на вздох утопленника, и раскрылась. Внутри не было ни бумаг, ни денег. На дне лежал лишь серый, клубящийся туман, пахнущий озоном, старыми чернилами и забытой тоской. Тимофей Пантелеевич, человек робкий и привыкший к тому, что начальство вечно требует от него невозможного, протянул руку.
Пальцы его прошли сквозь туман и коснулись чего-то твердого, холодного и гладкого. В тот же миг комната исчезла.
Он стоял в чужом кабинете. За окном — не его Сретенка, а вид на шпили высотки на Котельнической набережной. На дубовом столе стоял хрустальный графин, а в кресле сидел человек с лицом цвета вареной свеклы и золотыми звездами Героя Социалистического Труда на лацканах. Человек этот, чьего имени Сверчков не знал, диктовал машинистке цифры. Цифры эти касались перерасхода средств на строительство санатория в Пицунде. Сумма была астрономической, а подпись на фиктивном акте приемки — до боли знакомой. Это была подпись самого начальника их треста, товарища Пузырева.
Туман схлынул так же внезапно, как и накатил. Сверчков сидел за своим столом, сжимая в потной ладони невидимый карандаш. Сердце его колотилось не от страха, а от восторга.
На следующий день Тимофей Пантелеевич пришел на службу преображенным. Он не шел, а нес себя. Галстук его, казалось, перестал душить, а взгляд обрел свинцовую уверенность. Когда товарищ Пузырев, багровея, начал распекать отдел за срыв квартального плана, Сверчков встал. Он подошел к столу начальника, положил перед ним чистый лист бумаги и ровным голосом, глядя прямо в заплывшие жиром глазки, продиктовал номер счета в Промстройбанке и сумму, которую Пузырев прошлым вечером передал в конверте своему куратору из главка.
В кабинете повисла мертвая тишина, в которой было слышно, как бьется муха о стекло. Пузырев посерел. Через неделю Тимофея Пантелеевича перевели в отдельный кабинет. Еще через месяц он стал заместителем начальника отдела. Портфель, который он теперь носил под мышкой, перестал быть просто вещью. Он стал его демоном-хранителем, его Мефистофелем в телячьей коже.
Сверчков вошел во вкус. Он больше не рылся в архивной пыли. Он опускал руку в серый туман портфеля, как рыбак опускает сеть в темную воду, и вытаскивал улов.
Вот он узнает, что главный бухгалтер проигрывает казенные деньги в карты на квартире у валютной проститутки. Вот — что председатель месткома, пламенный борец за нравственность, по вторникам ездит в Серебряный Бор на подпольные собачьи бои. Портфель кормил его чужими грехами, и Тимофей Пантелеевич поглощал их с аппетитом оголодавшего волка. Он больше не писал доносов. Он просто заходил в кабинет, садился напротив жертвы, молчал минуту, а потом называл дату, место и сумму. Люди ломались мгновенно. Они сдавали премии, путевки, должности, лишь бы серый туман не выплеснулся на их головы.
К концу семьдесят восьмого года Сверчков уже примерял в уме кресло самого Пузырева. Он купил себе новый костюм из импорта, перестал ездить в трамвае и даже начал смотреть на свою соседку по коммуналке с некоторым гастрономическим интересом, прикидывая, какую квартиру она могла бы ему уступить.
Но у всякого колдовства, как известно, есть своя оборотная сторона. Портфель, насытившись мелким московским взяточничеством, заскучал. Он стал капризен. Иногда, когда Тимофей Пантелеевич опускал в него руку в поисках компромата на очередного зарвавшегося прораба, вместо грязных делишек ему являлась иная материя.
Однажды он вытащил воспоминание о первом поцелуе. Но поцелуй этот принадлежал не ему. Он чувствовал на губах вкус дешевой помады и морозного воздуха зимней Ялты шестьдесят четвертого года. Он чувствовал робость чужих рук на чужой талии и слышал шум прибоя, хотя сидел в душном кабинете. Он заплакал тогда — не от умиления, а от жгучей, чужой зависти к тому, чью юность он только что украл.
В другой раз туман показал ему похороны. Сверчков стоял у свежей могилы в Переделкино, и мерзлая глина летела ему в лицо. Он знал этого покойника — это был старый поэт-диссидент, умерший от разрыва сердца месяц назад. Тимофей Пантелеевич чувствовал не горе, а ту звенящую пустоту, которая осталась в груди у сына поэта, стоявшего по ту сторону ямы. Он вышел из видения с мигренью и звоном в ушах.
Сверчков попытался закрыть портфель. Он пытался запереть его на цепочку, засунуть в нижний ящик стола, даже выбросить в Москва-реку. Но портфель, словно верный пес, каждое утро оказывался у его двери. А если Тимофей Пантелеевич не открывал его три дня, серый туман начинал сочиться сквозь швы, заполняя комнату запахом тлена и сырой земли, и Сверчков, задыхаясь, бросался к находке, лишь бы глотнуть свежего офисного воздуха.
Он стал бояться своего могущества. Он перестал использовать портфель для карьеры. Он просто хранил его в сейфе, но сейф не спасал. Ночами, во сне, он проваливался в чужие жизни.
Однажды, в начале марта, рука его сама потянулась к замкам. Он хотел лишь проверить, на месте ли он. Но туман, почуяв хозяина, рванулся вверх черным столбом.
Сверчков увидел Патриаршие пруды. Но не весенние, а зимние, скованные льдом. Год был, кажется, сорок девятый. На льду, прямо у кромки, сидел человек в драповом пальто. Он не был похож на пьяницу или самоубийцу. Он смотрел на черную воду и улыбался. А потом из-за кустов вышли двое. Один был в штатском, с лицом, которое не запоминается, второй — в форме. Они подошли к сидящему. Тот поднял на них глаза, и Тимофей Пантелеевич узнал этот взгляд. Это был взгляд его собственного отца, Пантелея Сверчкова, которого он не помнил, так как рос в детдоме, зная лишь справку о "пропавшем без вести".
Человек на льду не сопротивлялся. Он лишь попросил докурить. Штатский дал ему папиросу. Отец Тимофея Пантелеевича затянулся в последний раз, выпустил дым, который тут же смешался с морозным паром, и сказал: "Ну, ведите, ироды. Хоть согреюсь".
Его взяли под руки. И тут видение сменилось. Сверчков оказался в подвале. Было жарко, невыносимо жарко. Он стоял у пылающей печи, от которой несло смрадом горелой шерсти и жженых костей. И он — Тимофей Пантелеевич — в этом видении был не собой. Он был тем самым человеком в штатском. Он смотрел на свои руки, бросающие в огонь драповое пальто, и чувствовал не ужас, а лишь профессиональное удовлетворение от хорошо протопленной печи.
Портфель захлопнулся с треском, от которого у Сверчкова лопнула барабанная перепонка. Кровь потекла по шее. Тимофей Пантелеевич рухнул на пол своего роскошного кабинета.
С этого дня он начал гнить заживо. Карьера, построенная на чужом ужасе, рассыпалась. Портфель больше не давал ему компромата на врагов. Он показывал только одно: как люди умирают. Он показывал войну — не героическую, с криками "Ура!", а ту, где солдат в окопе сидит, зажав руками разорванный живот, и смотрит на свои вываливающиеся в грязь кишки. Он показывал бытовые смерти: как молодая мать засыпает с младенцем и случайно придавливает его во сне, а потом сходит с ума от тихого, методичного раскаяния.
Тимофей Пантелеевич перестал спать. Глаза его ввалились, кожа пожелтела. Он похудел так, что костюм из импорта висел на нем, как на огородном пугале. Соседи по коммуналке жаловались на вонь — Сверчкову казалось, что от него постоянно пахнет горелым мясом и мокрой псиной.
В мае, когда на Патриарших прудах снова зацвела сирень, он решился. Он взял портфель, сел в такси и поехал на Малую Бронную.
Было около полуночи. Пруд спал под лунным светом. Тимофей Пантелеевич подошел к самой кромке воды, туда, где черная гладь лизала гранит. Он поставил портфель на парапет.
— Я возвращаю, — просипел он. — Забирай свое. Я не хотел. Я просто хотел комнату побольше.
Он толкнул портфель. Тот не упал в воду. Он завис в воздухе на мгновение, а затем медленно, против всех законов физики, поплыл над прудом к середине. Там, где вода была самой темной, он начал растворяться. Кожаная оболочка истлела, как папиросная бумага, и серый туман, вырвавшись на волю, на секунду принял очертания огромной, печальной рыбы, а затем ушел под воду, оставив на поверхности лишь несколько расходящихся кругов.
Тимофей Пантелеевич Сверчков постоял еще немного, глядя на черную воду. Впервые за долгие месяцы он не чувствовал за спиной чужого дыхания. Он не чувствовал ничего, кроме звенящей, гулкой пустоты в собственной груди. Он был абсолютно, пугающе чист.
Он развернулся и пошел прочь от прудов, в сторону Садового кольца. Он шел медленно, ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы. Он больше не был заместителем начальника. Он даже не был инспектором. Он был просто человеком, который слишком долго смотрел в чужую бездну и в конце концов увидел там свое собственное лицо, бросающее пальто отца в огонь.
Он дошел до Тверской, спустился в подземный переход. Там, у стены, сидел безногий инвалид в тельняшке и играл на трофейном аккордеоне "Темную ночь". Сверчков остановился. Он достал из кармана все деньги, что у него были — толстую пачку, которой еще вчера пытался откупиться от очередного просителя. Он положил купюры в перевернутую фуражку инвалида. Тот удивленно поднял глаза.
Тимофей Пантелеевич не сказал ни слова. Он лишь кивнул, развернулся и пошел дальше, растворяясь в московской толпе, становясь наконец-то невидимым, как и положено титулярному советнику, чья жизнь никому не интересна. Он шел домой, на Сретенку, чтобы завтра снова выйти на службу, сесть за стол, заваленный пыльными папками, и до самой смерти сводить дебет с кредитом на списание промокательной бумаги. И это было самое великое счастье, о котором только может мечтать мелкий московский бес.


Рецензии