Автобиографическая статья. Яшин Александр Я

Яшин, Александр Яковлевич (Попов; 1913–1968) – прозаик и поэт

Автобиографическая статья Александра Яковлевича Яшина (Попова) (1913–1968), написанная от его имени
Откуда я родом
Меня зовут Александр Яковлевич Яшин; настоящая моя фамилия — Попов. Я родился 27 марта 1913 года в деревне Блиновская Красноборского района, что на севере, в Архангельской земле. Вырос я в крестьянской избе, где мир держался на трёх опорах: на земле, на труде и на слове. Отца я не знал — он умер рано; мать, Ефимия Никифоровна, растила детей как могла, и научила меня главному: не кривить душой, сколько бы это ни стоило.

Север сформировал меня навсегда. Плотная речь, длинные зимние вечера, изба, где на печи рассказывают сказки и былины, рубленая изба-читальня, где я впервые прочитал книги всерьёз. Север научил меня и любить родную землю, и видеть её боль — я потом всю жизнь не мог примириться с тем, как безжалостно её рубят, жгут и предают.

Начало пути в слове
После школы я работал учителем — учил ребятишек в северной глубинке. Учительство не сделало меня педагогом-теоретиком, но оно сделало меня внимательным: я научился слушать, как звучит живая речь, и раз и навсегда влюбился в народное слово — не в стилизацию под него, а в саму его первозданную силу.

Первые мои публикации пришлись на начало 1930-х годов. Затем я окончил Литературный институт имени Горького в Москве, жил между столицей и Севером. В 1930-е издал свои первые книги; тогда мне казалось, что поэзия — это гром, это знамя, это свод hymnов коллективной жизни. Я искренне верил в прекрасный порыв своего времени и писал пафосно, в голос эпохи. Не скрою: в 1937 году я подписывал коллективные письма по делу так называемого «Партизанского центра» — подписывал так, как подписывали тогда почти все. Эту свою вину, вину доверчивого человека, я потом носил в себе всю жизнь и в конце пути посчитал своим долгом рассказать о ней честно.

Война: четыре года фронтовой правды
Когда началась Великая Отечественная, я ушёл на фронт добровольцем. Служил моряком на Северном флоте, затем был спецкором фронтовых газет — участвовал в обороне Ленинграда, воевал под Сталинградом, в Крыму, брал Будапешт, доходил до Вены. Полагаю, что без войны мой голос в прозе не сложился бы: фронт снял с меня окончательно позу.

На фронте я писал фельетоны, статьи, очерки — но одновременно копил то, что потом станет повестями и рассказами. Война научила меня простой вещи: самое дорогое в человеке — его распахнутая перед смертью душа. Отсюда моя послевоенная проза о памяти, о том, что выжить — это не привилегия, а обязанность перед теми, кто не вернулся. В 1961 году вышла моя книга «Мужество» — как я потом гордился тем, что в неё вошли фронтовые записи.

Поворот: «Левый берег» и право на личное
Главный перелом во мне случился в самом конце 1940-х. В 1949–1950 годах я написал повесть «Левый берег» (в первой редакции — «У Вологды-реки») — о послевоенной деревне, которая живёт голодной и тёмной жизнью, о колхозах, где люди мрут от недоедания, о том, что та реальность не походила на парадный образ. Книга не пошла в свет — она была запрещена и вышла только много лет спустя, уже после смерти Сталина. Но внутренне я в ней решился на главное: отныне я пишу не то, что «полагается», а то, что вижу.

В 1950-е годы я порвал с прежней риторикой и вернулся к правде. Так родились рассказы и очерки, где заговорил личный голос — тот самый голос, которого так не хватало литературе в те годы. И ещё одно важное, что произошло тогда: в 1955–1956 годах я написал по образцу собственной жизни повесть о моих годах учительства и рождении поэзии — «Голубь», одну из самых своих лиричных вещей, где ясным светом тепло прошлое и осенено детство на родине.

Север как основа судьбы
Я всю жизнь не порывал с родной землёй. Мне было мало «быть северным писателем по паспорту»: я ездил по вырубаемым лесам, по загнивающим деревням, по колхозным правлениям, где слушал, как люди говорят о жизни, о планах, о страхе. Для меня деревня была не музейной экспозицией, а живым организмом, и от того, как она живёт, зависело и будущее всего народа.

В «Вологодской свадьбе» (1962) и «Клюках сердца» (1963–1965) я писал о деревне без ретуши: там есть и веселье, и печаль, и чистота, и запустение. Мне казалось, что литература обязана называть болезнь, а не прятать её за красивым пейзажем. Позже я готовил большие очерки о лесе, о варварском истреблении северной природы — это были мои «Земля лесов» и «Записки обокраденной земли»: я писал о вырубках, о гибели зверя и птицы, о том, как человек уничтожает то, что нельзя восстановить. Я — сын крестьянина — за всю жизнь не пережил боли более острой, чем боль за родную землю, которую рубят и жгут.

«Рябые вороны»: речь против позы
В 1966 году я выпустил повесть, ставшую для меня важнейшей, — «Рябые вороны». В ней я говорил о человеке, который не смиряется с неправдой, который осмеливается говорить вслух то, что болит. Книга вышла тиражом, который потом постигла затяжная судьба: её критиковали, её делали символом писательского «неучастия» в том, что считалось правильным, а по сути — она была исповедью писателя, который понял, что нельзя быть художником, если ты боишься сказать правду.

В ней я впервые с такой откровенностью заговорил и о собственной вине, о том, как всеобщая ложь затягивает в себя, как легко становятся соучастником. Я не боялся назвать себя виноватым: я писал о том, что без исповеди нет очищения — ни у отдельного человека, ни у народа.

О методе и принципах
Мой метод прост, но он стоил мне большой крови:

Пиши то, что видел. Не выдумывай жизнь, а присмотрись к ней: за простым может скрываться глубокое.
Не бойся личного. Универсальную правду всегда узнают по личному голосу.
Будь верен родной земле. Писатель, который не помнит, откуда он родом, обречён на блуждание.
Не предавай собственную память. Стихи и рассказы, написанные в страхе перед ненаписанным, будут казаться всегда фальшивыми.
Слушай народную речь. Она чище любой выученной фразы, потому что в ней живёт не эстетика, а правда.
Я всегда писал — и прозу, и стихи — с одной и той же интонацией: с интонацией русского человека, который не отделяет свою личную судьбу от судьбы родной земли. И потому мои книги — это всегда автобиография, даже когда в них действуют вымышленные герои.

Признание и последний год
Признание пришло ко мне в разные годы по-разному. Я был награждён орденами и медалями за военную службу и за литературу, но настоящая моя награда была другой: в 1966 году я стал лауреатом Государственной премии РСФСР имени Горького. Однако ещё в 1965 году я начал работу над повестью, которая осталась незаконченной, — она должна была стать моей исповедью перед читателем и перед самим собой. Я её не закончил. Ушёл я из жизни 11 июля 1968 года в Москве, в расцвете творческих сил, в пятьдесят пять лет.

Если бы я мог обратиться к молодым писателям ещё раз, я бы сказал: не поддавайтесь соблазну писать «удобно». Правда литературы всегда не совсем совпадает с правдой момента. Твоя задача — не угодить эпохе, а сохранить для будущего её живую правду, пусть даже она тебе самой и тебе окружающим сейчас кажется неприглядной. И помните: совесть — это не приговор, это свет; без неё ничего не будет ни в литературе, ни в жизни.

Что обо мне помнят
Меня вспоминают как северного писателя, который первым в советской литературе 1950–1960;х годов с такой прямотой заговорил о бедах деревни и об истреблении природы. Мои повести и рассказы изучают как образец личной, бескомпромиссной прозы, а «Рябых ворон» читают как хронику совести. Меня запомнили и как человека, который не вписывался в комфортные схемы и не хотел в них вписываться.

Если бы я мог оставить после себя один завет, я бы сказал так: будь верен памяти о том, что ты видел, и никогда не меняй её на удобную версию. Пусть за это дорого обходится — дороже, чем тиражи и премии, — зато потом ты будешь знать, что твоя жизнь и твоё слово были настоящими.