Автобиографическая статья. Юденич, Николай Н

Юденич, Николай Николаевич (1862-1933) - русский военный деятель, генерал от инфантерии

Автобиографическая статья Николая Николаевича Юденича (1862–1933), написанная от его имени
Скажу заранее: я не оставил мемуаров и при жизни отказывался от них, когда мне их предлагали. Теперь, обращаясь к читателю с этими страницами, я понимаю, почему так было до конца. Гражданская война не даёт победителей и побеждённых в привычном смысле слова — она оставляет только людей, которые пережили её, и тех, кто не пережил. Я расскажу о своей жизни как она была, не изображая себя ни героем, ни мучеником.

Откуда я родом
Меня зовут Николай Николаевич Юденич. Я родился 27 июля (15 июля по старому стилю) 1862 года в Минске, в дворянской семье. Отец мой происходил из смоленских дворян, служил, и военная традиция в нашем доме была частью самой атмосферы. Я рано выбрал своё поприще — не по расчёту на карьеру, а потому что видел в военном деле прежде всего труд, требующий знания, дисциплины и ответственности за людей, доверивших тебе свою жизнь.

Учился я в Виленском прогимназии и гимназии, затем в Виленском пехотном юнкерском училище, откуда был выпущен в 1879 году подпоручиком в Лифляндский полк. Но строевой службы мне было мало: я почувствовал тягу к штабной науке — к тому, чтобы понимать войну как целое, а не как сумму приказов.

Академия и восточная школа
В 1884 году я поступил в Николаевскую академию Генерального штаба — в первый раздержали приём, но я вернулся на следующий год и был зачислен. Окончил её по первому разряду в 1887 году. Дальше началась служба, которая определила меня как офицера: Варшавский военный округ, потом Туркестанский — это была восточная школа.

Туркестан научил меня главному. Там не было ни карт нужной точности, ни привычной сети дорог, ни заранее расписанных правил: каждый шаг требовал расчёта, знания местности, языка, обычаев. Я прошёл Кавказ и Среднюю Азию не по чертежам, а по горным тропам и пустынным караванным путям. Именно там во мне сложилась привычка, которую я сохранял всю жизнь: план хорош только тогда, когда он сделан с запасом на то, что пойдёт не так.

Занимал я разные посты: старший адъютант штаба Туркестанского военного округа, начальник штаба Туркестанского военного округа с 1902 года, командовал 18-м пехотным полком. В 1904 году я возглавил штаб 3-го армейского корпуса и уже в этом качестве вступил в русско-японскую войну.

Маньчжурия: войны, которых не должно было быть
Японскую кампанию я прошёл как генерал-квартирмейстер штаба 3-й Маньчжурской армии. Дела там шли не так, как мы рассчитывали: моцный противник, дальние коммуникации, революция в тылу. Я не любил разборов побед и поражений в чужих кабинетах — я считал, что настоящие уроки надо делать у карты, у реки, на позиции.

И всё же война в Маньчжурии подарила мне один бесспорный дар: она убила во мне всякое легкомыслие к чужой крови. Я смотрел, как колонны ложатся под огнём, и с тех пор во мне жила ответственность за то, что приказ, подписанный легко в штабе, стоит тяжело на поле.

Годы между войнами: военное управление и подготовка
После японской кампании я вернулся к штабной работе: с 1907 года возглавлял штаб Казанского военного округа. В 1909 году меня произвели в генерал-майоры. Но настоящей большой работой было командование — и я его получил: с 1910 года я командовал 37-м пехотным корпусом в Вильно. Я полюбил этот пост: у меня были войска, у меня были манёвры, у меня была возможность учить офицеров и солдат так, как я сам считал правильным.

Я был не оратором, а работником. Моей гордостью было то, что мои офицеры знали меня на собственном опыте: строгий, требовательный, не признающий показухи. Я ценил порядок и точность, но не любил формализма. Мои подчинённые знали: если я потребовал — значит, я понял, почему я это потребовал.

Первая мировая война: Кавказ
К началу мировой войны я командовал 2-м Кавказским армейским корпусом. Мне выпало воевать на Кавказском фронте — малоизвестном в европейских газетах, но для России стратегически важном. Здесь прошли самые славные страницы моей карьеры и, признаю откровенно, самые тяжёлые мои уроки.

Ключевые события я вспоминаю так:

Сарыкамышская операция (декабрь 1914 — январь 1915). Турки шли на Кагызман и Сарыкамыш, рассчитывая ударить в стык нашим армиям. Мой корпус прикрывал этот стык. Прорыв на Каре мы остановили, но после этого я сам, по мнению главнокомандующего, показал недостаток решительности: я остановил наступление и ушёл на Кагызман, чем вызвал гнев наместника. Мне указали на это в самом строгом виде. Не скрою: я считал своё решение вынужденным, но полученный упрёк меня не сломил, а заставил ещё внимательнее считать каждую деталь.
Эрзурумская операция (январь–февраль 1916). Это была моя главная победа. Турецкая крепость считалась неприступной: высоты до 2400 метров, глубокий снег, снежные бураны, укреплённая линия из одиннадцати фортов. Я решил атаковать её лобным штурмом по всей линии — в лютую зиму. Расчёт был на неожиданность: турки считали, что в таких условиях наступать невозможно. Мы брали форты один за другим, за пять дней Эрзурум пал. За эту операцию я был награждён Георгиевским крестом 2-й степени — редкость для генерала, которой я очень гордился.
Битум и Трапезунд, Эрзинджан. Дальше кампания развивалась успешно: мы взяли Трапезунд (апрель 1916), продвинулись к Эрзинджану. Я был повышен до генерала от инфантерии (1915) и стал командующим Кавказской армией, затем, весной 1917 года, командующим Кавказским фронтом.
Я вёл эту войну по-своему: скрупулёзно готовил каждый шаг, экономил человеческие жизни там, где можно было экономить. И скажу честно: я был требователен до жёсткости. Офицеры меня уважали, но не любили — я был слишком прям, слишком сух, слишком много говорил правду, какую она есть. Я не умел быть иным.

Революция и уход
Революция 1917 года застала меня во главе фронта. Временное правительство требовало от армии того, чего армия дать уже не могла: продолжать воевать, распадаясь изнутри. Я видел, как дисциплина рушится, как комитеты солдатских депутатов заменяют командиров, и я не был ни готов к этому, ни согласен на это. В мае 1917 года меня отстранили от командования — по политическим основаниям, против моей воли.

Уехал я в Петроград, потом уехал с семьёй в Финляндию. Я не занимался политикой, не мечтал о власти: я был военным. Но когда разгорелась Гражданская война, я оказался в той точке, где военный человек не может оставаться безучастным. Скажу прямо: я считал, что большевики разрушают Россию, и воевать против них было для меня делом долга. При этом я не закрывал глаза на то, что Гражданская война — это трагедия, в которой брат убивает брата. Я не преувеличивал своих чувств по поводу «спасения России»: я делал то, что считал долгом, и принимал ответственность за последствия.

Северо-Западная армия: 1919 год
В 1919 году я возглавил Северо-Западную армию — одно из белых формирований на северо-западном направлении. В её составе были русские офицеры, эстонские союзники, остатки разных частей. Моя задача была двоякой: построить боеспособную армию и взять Петроград.

В мае 1919 года наши войска перешли в наступление, продвигались в направлении Гатчины и Царского Села. Но операция остановилась, а осенью, когда я предпринял вторую попытку, судьба повернулась против нас. Красная армия контратаковала, тыл оказался ненадёжным, союзная помощь была меньше, чем я рассчитывал. Мы отступили за Нарву, на территорию Эстонии, и там армия была разоружена и фактически ликвидирована. Эстонское правительство поступило с нами жёстко — но я не имею права обвинять его: в гражданской войне каждый ищет собственную безопасность, и я не могу вменять это в вину.

Скажу прямо и без всяких оправданий: неудача Северо-Западной армии — это моя неудача. Я мог рассчитывать на большее, мог действовать жёстче с союзниками, мог лучше управлять тылом. Но когда армия потеряла Петроград на полпути, отвечать должен был я — и я отвечал: через несколько недель я ушёл из армии и передал командование.

Эмиграция: тихие годы
После 1920 года я жил в эмиграции. Сначала — в Финляндии, потом во Франции, в Ницце и Каннах. Я не занимался политической борьбой, не искал постов, не вмешивался в эмигрантские споры. Я читал, думал, вел тихую жизнь пенсионера, живущего памятью о прошлом.

Мне предлагали писать мемуары — я отказывался. Возможно, это было моей слабостью: я не сумел рассказать о своей эпохе так, как она заслуживает. Но я был человеком дела, а не слова, и к слову относился с осторожностью: если человек всю жизнь писал только то, что думал, у него могут не найтись нужные слова, когда их просят.

Я жил в Каннах на свои накопления, в полном уединении. 5 октября 1933 года я скончался от туберкулёза лёгких; похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. Я не имел счётов перед судьбой: она дала мне должность, войну, поражение и годы, чтобы это осмыслить.

Признание и награды
За десятилетия службы я был удостоен высших русских военных отличий: орденов св. Георгия 4-й и 3-й степеней, ордена св. Георгия 2-й степени за Эрзурумскую операцию, Георгиевского оружия, орденов св. Владимира, св. Анны, св. Станислава разных степеней, а также иностранных наград. Для меня они были не почестями, а следами сделанной работы: каждый орден напоминал о конкретной кампании, о людях, которые шли со мной, о ценах, за которые платилась каждая победа.

Что обо мне помнят
Меня вспоминают как военачальника, прославившегося на Кавказском фронте Первой мировой, как одного из последних российских полководцев старой школы, который получил признание за Сарыкамыш и Эрзурум. Про мою роль в Гражданской войне историки говорят по-разному: одни видят во мне последнего командующего армией, пытавшейся изменить ход истории, другие — человека, который слишком поздно вступил в политическую борьбу и слишком рано от неё ушёл. Я не буду спорить ни с теми, ни с другими: я делал то, что считал правильным, в обстоятельствах, которые мне не были подвластны.

Мой совет военному человеку был бы таким: учись тому, что нельзя найти в уставе. Ты должен знать не только военное дело, но и историю, географию, язык, психику людей, с которыми тебе придётся жить и воевать. Ты должен быть готовым к тому, что победа не зависит только от тебя, и уметь проиграть с достоинством. И помни: приказ, отданный без размышления, — это роскошь, которую армия не может себе позволить.

Завещание
Если бы мне пришлось сформулировать главный урок своей жизни, я бы сказал так: история не щадит тех, кто слишком долго надеется, что события обойдут их стороной. Я был человеком старой формации — дисциплинированным, верным присяге, осторожным в политике. Когда эпоха потребовала от меня решительности политической, я не сумел её проявить так, как нужно. Это моя неснятая ответственность. И я говорю об этом не с покаянием перед потомками, а с прямым указанием: не повторяйте этой ошибки — если эпоха требует от вас выбора, делайте его вовремя.