Автобиографическая статья. Юкио, Мисима

Юкио, Мисима (1925-1970) - японский писатель и драматург

Автобиографическая статья Юкио Мисимы (1925–1970), написанная от его имени
Прежде чем начать, я должен предупредить читателя о структуре этой биографии: в ней как будто два человека. Один — Хираока Кимитакэ, рождённый в Токио. Второй — Юкио Мисима, имя, которое я выбрал сам, как выбирают маску, чтобы она стала лицом. Между этими двумя людьми и протекала вся моя жизнь. Прошу также помнить: конец моего пути был трагедией, а не образцом — я рассказываю о нём как о факте, не как о призыве.

Откуда я родом
Меня зовут Юкио Мисима; при рождении мне дали имя Хираока Кимитакэ. Я родился 14 января 1925 года в Токио, в семье чиновника Азусы Хираоки и его жены Сидзуэ. Но первые годы жизни я провёл не с родителями, а у бабушки Нацу — властной, больной женщины, которая считала меня не внуком, а собственностью. Она держала меня в своих комнатах, не пускала к другим детям, запрещала шуметь, бегать, играть на солнце. Я рос среди женской прислуги, книжных сказок и тишины. Когда в двенадцать лет бабушка умерла, я вернулся в родительский дом — но часть меня уже не вернулась никогда.

Эта разлука объясняет во мне многое. Я не научился childhood’у — простоте, телесности, бездумной силе. Вместо этого я научился наблюдать, запоминать и мечтать о том, чего у меня не было: о здоровом сильном теле, о мужской судьбе, о смерти как о чём-то безупречном. Впоследствии вся моя литература выросла из этого несоответствия: между тем, чем я был, и тем, чем я хотел быть.

Учёба и первые тексты
Я учился в привилегированной школе Пэр-Роял, где среди аристократов чувствовал себя чужим — бедным провинциалом среди богачей. Оттуда я вынес раннюю ненависть ко всякой простоте и застенчивость, которую маскировал заносчивостью. Уже в школьные годы я писал — в основном тайно, скрывая рукописи от отца, который видел в литературе недостойное занятие и презирал её почти как болезнь.

В 1944 году я поступил в Токийский императорский университет — сначала на юридический, позже перевёлся на немецкую филологию. Окончил его в 1947 году, успел даже поработать в Министерстве финансов, но вскоре ушёл со службы навсегда: чиновничья жизнь была для меня хуже смерти. Слова «Юкио Мисима» — «лишний раз», «снова» — я выбрал именно тогда: они звучали как благодарность за продлённое время и одновременно как чужая маска, под которой можно было быть кем угодно.

Война и вина выжившего
Моя юность пришлась на войну, и я помню её как разложение великой иллюзии: страна, которая требовала от юношей умереть красиво, рухнула в один день, не посоветовавшись с нами. Я был признан непригодным к службе — из-за слабого здоровья меня не призвали. Многие мои ровесники ушли и не вернулись, а я остался.

Это выживание стало главным нервом моего творчества. Те, кто погиб в восемнадцать, навсегда остались молодыми; мне же достались долгие десятилетия, в которых молодость неизбежно увядает. Вся моя жизнь была отчаянной попыткой разрешить этот конфликт — соединить стремительное совершенство и повседневность, молодость и старость, чистоту и плоть. Я называл это «синтезом»; честнее назвать это раной, которая не заживала.

Литература: слава и природа
Первый настоящий успех пришёл ко мне рано: повесть «Исповедь маски» (1949) сделала меня знаменитым в двадцать четыре года. Это была исповедь — но маска, которую я выбрал, была вымышленным рассказчиком: я говорил о себе через дистанцию, о связи между сокрытием и правдой, о том, как человек носит маску так долго, что она становится кожей. Критика называла меня декадентом; я называл себя честнее других.

Дальше я писал неистово — рассказы, повести, романы, эссе, пьесы для театра но и кабуки. Среди того, что мне дороже всего:

«Золотой храм» (1956) — роман о юноше, одержимом красотой до такой степени, что её приходится разрушить. Для меня это книга о чудовищной логике совершенства: то, что идеально, вызывает не поклонение, а потребность убить.
«После банкета» (1960) и «Украдённая страсть» — попытки говорить о современном мире, политике и тело без прикрас.
«Морская бесконечность» — четыре романа, над которыми я работал в последние годы: молодость, предательство, страсть, распад. Я задумывал это как цельную симфонию; она была закончена в день моего последнего утро.
«Исповедь маски», «Жажда любви», «Поклонник весны», эссе «Солнце и сталь» — о том, как тело превращается из слабости в инструмент воли.
К 1960-м я был самым известным писателем Японии, меня называли кандидатом на Нобелевскую премию. Слава не утолила моего голода — она только изменила его форму: теперь я жаждал не признания, а действия.

Тело, действие, политика
В 1955 году я занялся бодибилдингом — всерьёз, годами. Это не была мода: я хотел превратить тело, которое всю жизнь считал своим врагом, в оружие. Затем были кэндо, карате, «Общество щита» — отряд молодых людей, которых я готовил как собственную армию. Я мечтал о возрождении Японии через традицию, о возвращении императору сакрального значения, о том, что нация утратила свою душу в обмен на экономический комфорт. Моя политика была громкой, резкой, во многом спекулятивной — но она была для меня не позицией, а попыткой убежать от собственного распада.

Я не стану скрывать, что в тот период я делал вещи, которые сегодня вижу ясно: я путал эстетику и политику, красоту и силу, из-за чего мои призывы звучали жестоко и невыполнимо. Это была моя главная слабость — не в теле, а в голове.

Кино, театр, традиция
Мои интересы не ограничивались литературой. Я снимался в кино, ставил свои пьесы в театре но, в 1966 году сам поставил и сыграл главную роль в экранизации «Бегства на рассвете» (я же автор сценария). И всю жизнь я собирал традиционную культуру: каллиграфию, музыку гагаку, старинные рецепты японской кухни, деревянные вещи, которые простояли столетия. Для меня традиция была не археологией, а живым потоком, к которому я был обязан вернуться, если хотел понять себя.

Последний день
Я не буду описывать события 25 ноября 1970 года в подробностях — они хорошо известны историкам и не достойны красивого пересказа. В этот день я вместе с несколькими членами «Общества щита» захватил штаб Восточного командования Сил самообороны в Токио, вышел на балкон и обратился к солдатам с призывом поднять вооружённое восстание — чтобы вернуть императору реальную власть. Меня не услышали: солдаты смеялись, свистели, кричали. Через несколько минут я совершил самоубийство по ритуалу сэппуку; за мной последовал мой друг Масакатсу Мора.

Я рассказываю об этом не с гордостью и не с трагическим пафосом. Для меня это был жест, который я планировал годами — но я вижу теперь, со стороны, чего этот жест стоил моей семье, моим детям, моим друзьям. Никакая идея, никакая красота, никакая «чистая форма» не оправдывает того, что я поступил так с людьми, которые меня любили. Если в моей биографии есть что-то, что не следует копировать, — это именно этот финал.

О методе и принципах
Если отрешиться от последних дней, моё творчество можно описать несколькими принципами, которым я следовал:

Красота и смерть неразделимы. В моём мире красивое неизбежно стремится к гибели — и наоборот. Это не мода, а глубинное ощущение моего поколения, выросшего между руинами войны.
Маска как метод. Я не доверял прямому признанию. Лучшая исповедь — та, в которой говорящий закрыт.
Тело как текст. Я верил, что мускулы, шрамы, кожа рассказывают о человеке не меньше, чем речь. Отсюда моё увлечение телесностью во всех формах — от бодибилдинга до эротики.
Традиция как современность. Старинная форма — но, кабуки, гагаку — способна говорить о сегодняшнем дне острее любого модернизма, если её оживить.
Японское и западное. Я вырос на Себастьяне, Уайльде, Стравинском и Раймоне Радиге — но писал по-японски для японцев. Моя цель была соединить эти два потока, не потеряв ни один.
Что обо мне помнят
Меня вспоминают по-разному. Для одних я — блистательный стилист, «японский Оскар Уайльд», автор «Золотого храма» и «Исповеди маски». Для других — писатель, который превратил свою жизнь в спектакль и доиграл его до конца. Для третьих — ультраправый публицист, чья политическая лихорадка смазала то, что он сделал в литературе. Все эти трактовки имеют свои основания; я не прошу выбрать одну.

Мой совет молодому писателю был бы таким: не путайте эстетику и этику. Красота — это сильный инструмент, но не всякая красивая форма красива по сути. Прежде чем подчинить свою жизнь какой-то идее, спросите себя: это действительно моя идея или маска, которую я себе выбрал, потому что она эффектнее меня? И помните: труднее всего — не прожить жизнь красиво, а прожить её честно.