Квартирный вопрос на Пресне
Случилось же то, что в один и тот же вторник, в один и тот же час, в кабинет начальника жилищного отдела, человека с лицом цвета пергамента и глазами, давно утратившими способность удивляться, вошли два посетителя. И вышли они оттуда, прижимая к груди, словно младенцев, два ордера на вселение. Ордера эти, выписанные на один и тот же адрес, на одну и ту же квартиру номер сорок два в кирпичном доме постройки тридцатых годов, были подлинны, как сама советская власть. На каждом из них, поверх фиолетовых чернильных строк, стояла гербовая печать, чья сургучная сущность, казалось, еще пахла кабинетным сукном. Но главное — под синей размашистой подписью председателя райисполкома, выведенной дрожащей от важности рукой, красовалась приписка: "Лично проконтролировать. Исполнение доложить". И стояла размашистая, почти царская резолюция самого высокого начальства, чья фамилия произносилась в коридорах райкома с придыханием, переходящим в священный трепет.
Первым обладателем этой бумаги стал товарищ Мякишев, Иван Прохорович. Был он человек тихий, из породы вечных инженеров, чьи чертежи лежат в архивах мертвым грузом, а сами они десятилетиями сидят за кульманами, сдувая пылинки с логарифмических линеек. Жил Иван Прохорович в коммуналке на Грузинском Валу, в комнате, где потолок был так низок, что при попытке встать в полный рост Мякишев неизменно задевал люстру, отчего та издавала жалобный, хрустальный звон. Сосед его, отставной майор интендантской службы, варил в общем коридоре клейстер такой густоты и запаха, что мухи, залетавшие с улицы, падали замертво, не успев долететь до форточки. Мякишев мечтал о тишине. О том, чтобы можно было, не таясь, достать из тумбочки томик Чехова, лечь на диван и вытянуть ноги, не опасаясь, что чья-то теща в бигуди прошествует в уборную, волоча за собой эмалированное ведро. Ордер в его руках казался ему не просто бумагой, а индульгенцией, пропуском в земной рай, где на кухне будет стоять только его, Мякишева, эмалированный чайник.
Вторым же, и совершенно для Ивана Прохоровича неожиданно, оказался товарищ Штукин, Аркадий Львович. Аркадий Львович был полной противоположностью инженеру. Он был человеком движения, снабженцем, тем самым винтиком, без которого великий механизм плановой экономики начинал скрежетать и останавливаться. Штукин умел достать все: финскую сантехнику, югославские обои, дефицитную говяжью вырезку и билеты в театр на Таганке. Жил он в бараке на Шелепихе, где стены зимой покрывались инеем, а летом сквозь щели в полу прорастал спорыш. Но Аркадий Львович не унывал, ибо его натура требовала пространства для маневра. Он мечтал о квартире не для чтения Чехова, а для приема нужных людей. Для того, чтобы в просторной прихожей можно было поставить чешскую "стенку", на паркет — палас с высоким ворсом, а на кухне, за закрытой дверью, решать вопросы, от которых зависело выполнение квартального плана.
И вот, в один и тот же день, ровно в восемнадцать ноль-ноль, оба они, не сговариваясь, подошли к дому номер двенадцать по Дружинниковской улице.
Первым в подъезд ворвался Штукин. Он влетел на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки, прижимая к груди портфель из свиной кожи. Ключ, выданный ему вместе с ордером в домоуправлении, был тяжел и холоден. Аркадий Львович вставил его в замочную скважину, повернул с наслаждением, предвкушая, как сейчас шагнет в свои будущие квадратные метры, вдохнет запах свежей побелки и… Замок щелкнул, но дверь не поддалась. Изнутри ее держали. Держали крепко, с той упрямой, первобытной силой, на которую способен только человек, защищающий свою пещеру.
— Кто там?! — раздался из-за двери голос, в котором не было ни капли гостеприимства, зато звенела стальная решимость инженера.
— А вы кто?! — не менее грозно отозвался Штукин, наваливаясь на дверь плечом. Портфель в его руке описал дугу и чувствительно ударил по филенке.
— Я — законный жилец! — возопил Мякишев, цепляясь за ручку с той стороны. — У меня ордер! С подписью товарища из Моссовета!
— И у меня с подписью! — взревел Штукин, чувствуя, как воротник рубашки натирает шею. — И у меня из Моссовета! И печать при мне!
Наступила пауза. Слышно было только, как наверху кто-то спускает воду в унитазе, да во дворе истошно орет кот, требуя сатисфакции. Оба мужчины, тяжело дыша, отступили от двери. Ситуация была настолько абсурдной, что в нее отказывался верить даже закаленный в боях с дефицитом разум Аркадия Львовича. Два подлинных документа на одну жилплощадь. Это противоречило законам диалектического материализма, но вполне укладывалось в законы советской бюрократии, которая порой рождала чудовищ куда более причудливых, чем те, что являлись Акакию Акакиевичу в его горячечном бреду.
Война началась не сразу. Первым делом противники, словно два полководца перед генеральным сражением, отступили на заранее подготовленные позиции. Мякишев засел в домоуправлении. Он обложился подшивками "Бюллетеня жилищной политики" за последние пять лет. Он выучил наизусть Жилищный кодекс РСФСР. Он доказывал, что его очередь подошла по праву, ибо он стоял на учете с одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, в то время как Штукин, этот проныра, всплыл в списках только в шестьдесят четвертом, воспользовавшись какой-то темной лазейкой для передовиков производства.
Штукин же нанес удар с фланга. Он не стал изучать кодексы. Он пошел в столовую райкома партии, где за отдельную плату и под бефстроганов с пюре разговорил машинистку. От нее он узнал, что в день подписания ордеров товарищ председатель был не в духе, страдал от почечных колик и, не глядя, подмахнул две бумаги, подсунутые ему расторопным помощником, который, в свою очередь, хотел угодить сразу двум просителям.
— Ошибка в системе! — торжествующе заявил Штукин, врываясь в кабинет начальника жилотдела. — Бумага ваша — филькина грамота! Председатель был болен! Подпись недействительна!
— Как недействительна?! — бледнел начальник, покрываясь липким потом. — У меня распоряжение! Личное! Меня первого под суд отдадут!
— А меня первого на улице оставят! — парировал Штукин. — Я человек рабочий, у меня бронь, мне по закону положено расширение!
Слово "закон" в этих стенах звучало как ругательство. Закон здесь был подобен туману: каждый видел в нем только то, что хотел видеть.
Вскоре в дело вступили тяжелые орудия. К дому на Дружинниковской начали подтягиваться свидетели. К Мякишеву приехала теща из Калуги, женщина монументальная, с лицом цвета печеного яблока. Она привезла с собой узел с соленьями и чугунную сковороду, дав понять, что съезжать отсюда они намерены только вперед ногами.
— Где ж я теперь свои опята хранить буду? — гудела она на весь подъезд, обращаясь к лифту. — У Ивана моего легкие слабые, ему без антресолей никак!
Штукин ответил на это мобилизацией тяжелой артиллерии иного рода. Он привел участкового, старшего лейтенанта Пилипенко, человека уставшего от жизни и мечтающего лишь о том, чтобы его перевели в паспортный стол.
— Граждане, прекратите дебош, — вяло говорил лейтенант, обмахиваясь фуражкой. — Документы в ЖЭК несите. Там разберутся.
— Так мы и несем! — хором отвечали Мякишев и Штукин, протягивая ему одинаковые, пахнущие казеиновым клеем папки.
Лейтенант смотрел на бумаги, потом на две решительно настроенные физиономии, вздыхал и уходил пить валерьянку.
Бюрократическая война перешла в позиционную фазу. Квартира номер сорок две стала линией фронта. Замок на двери меняли трижды за неделю. Утром дверь открывал Мякишев своим ключом, вешал изнутри цепочку и уходил на службу. В обед замок высверливал вызванный Штукиным слесарь из жэка, и в квартиру торжественно вносили румынское трюмо. К вечеру Мякишев, вернувшись с чертежами, обнаруживал трюмо на лестничной клетке, а на двери красовался новый замок.
В этой войне не было победителей, но были жертвы. Первой пала управдом, Зинаида Прокофьевна. Женщина, способная одним взглядом усмирить толпу пьяных сантехников, она за месяц превратилась в трясущуюся старуху. Ей звонили из Моссовета, из прокуратуры, из газеты "Вечерняя Москва" и даже из приемной самого высокого начальства. Каждый требовал отчета.
— Зинаида Прокофьевна, почему товарищ Штукин до сих пор не спит на своей перине? — гремело в трубке.
— Зинаида Прокофьевна, по какой причине товарищ Мякишев дышит пылью в коридоре? — шипело с другого конца провода.
Зинаида Прокофьевна начала заикаться и прятаться от жильцов в бельевой.
Вторым пал слесарь Гриша. Он спился. Не от горя, а от удивления. Каждый раз, когда он приходил менять замок, ему наливали. Мякишев наливал за то, что Гриша ставил замок надежный, сувальдный. Штукин наливал за то, что Гриша этот замок через час взламывал. В итоге Гриша потерял всякий ориентир в пространстве и однажды уснул прямо в подвале, обняв трубу горячего водоснабжения.
А квартира тем временем жила своей собственной, потусторонней жизнью. Она начала меняться. Запах свежей краски, который так радовал Штукина, смешался с запахом кислых щей и нафталина, которые так ценила теща Мякишева. На паркете, купленном Аркадием Львовичем за бутылку коньяка директору мебельной базы, появились царапины от ножек старой панцирной кровати, которую Иван Прохорович затащил в спальню через балкон, пока Штукин решал вопросы в Госплане. Чешская "стенка" Штукина покрылась слоем пыли, а на ее полках, рядом с дефицитным хрусталем, теперь стояли трехлитровые банки с маринованными помидорами. Пространство, лишенное единого хозяина, начало мстить. Оно стало общим, коммунальным, вытравив из себя мечту и того, и другого.
К осени, когда на Пресне зарядили холодные дожди, а высокое начальство, уставшее от доклада "Исполнение доложить", распорядилось "разобраться на месте, не вынося сор из избы", в кабинет к Зинаиде Прокофьевне снова вошли оба претендента. Выглядели они скверно. Мякишев похудел, под его глазами залегли синие тени чертежной бессонницы. Штукин, всегда румяный, приобрел землистый оттенок лица человека, которому отказали в поставке импортной плитки.
— Значит так, — сказала Зинаида Прокофьевна, глядя на них поверх очков. Голос ее окреп, ибо она поняла, что хуже, чем сейчас, уже не будет. — Документы ваши — липа. Липа, рожденная в спешке. Но раз уж вы оба такие настырные, и раз уж товарищ из Моссовета велел вас не трогать, чтобы статистику не портить, слушайте мой приказ.
Она встала, подошла к стене и ткнула пальцем в план дома.
— Квартира сорок два — проходная. За ней идет сорок третья. Сорок третья — смежная с сорок четвертой. В сорок четвертой живет баба Нюра, ей восемьдесят лет, она глухая и держит двадцать кошек. Кошки, товарищи, — это антисанитария.
Она перевела дух и обвела мужчин тяжелым взглядом.
— Я даю вам, товарищ Мякишев, ключи от сорок второй. Живите. Вот ваш орер. А вам, товарищ Штукин, я даю ключи от сорок третьей. Тоже живите. Вот ваш. Ордера я переписала. Подпись подделала. Печать поставила из канцелярии, она там все равно без дела лежит. А входную дверь, которая на лестницу ведет, я приказала заложить кирпичом. Со стороны подъезда.
Наступила тишина. Было слышно, как за окном по Дружинниковской улице проезжает поливальная машина.
— А как же… заходить? — пролепетал Мякишев.
— А заходить будете через бабу Нюру, — ласково, как душевнобольным, пояснила управдом. — Через ее кошек. Из сорок второй — в сорок четвертую, а из нее — в сорок третью. Или наоборот. Как договоритесь. У бабы Нюры дверь всегда открыта, она все равно не слышит.
И ушла, оставив их стоять с двумя новыми бумагами в руках.
Прошла неделя. Иван Прохорович Мякишев сидел на своей кухне. Он пытался читать Чехова, но буквы расплывались. Из стены, из розетки, тянуло жареным луком. Это Аркадий Львович Штукин, пробравшись через квартиру глухой бабы Нюры, где под ногами путались и истошно орали двадцать кошек, жарил на общей кухне котлеты. Котлеты пахли так упоительно, что у инженера, привыкшего к столовским тефтелям, сводило скулы.
Штукин же, сидя в своей гостиной на паласе, пытался по телефону договориться о поставке югославского линолеума. Но в трубку постоянно врывался громкий, властный голос тещи Мякишева, которая через смежную стену, не стесняясь в выражениях, костерила соседку с верхнего этажа за то, что та плохо выжимает половую тряпку.
Они получили свои квартиры. Каждый — с личной подписью и гербовой печатью. Они получили свои квадратные метры, свои ордера, свою законную долю социалистического быта. Но в этой великой битве за индивидуальное счастье они, сами того не заметив, проиграли самое главное. Они снова оказались в коммуналке. Только теперь эта коммуналка была не навязана им государством сверху, а выстроена их собственными руками, их собственной неуемной энергией и печатью самого высокого начальства, которая, как известно, способна скрепить любые узы, кроме уз разума. И квартирный вопрос, этот вечный российский демон, не испортил их — он просто показал им их истинное, причудливое и до боли родное отражение в тусклом зеркале старого советского трюмо.
Свидетельство о публикации №226111302307