Чёрная кошка с Большой Никитской

В одна тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, когда весна в Москве уже успела отряхнуть с крыш тяжелую, сырую наледь, но еще не решилась распустить почки на тополях, случилось на Большой Никитской улице происшествие, на первый взгляд, совершенно ничтожное. Стоял там, и поныне стоит, один из тех монументальных домов, что строились с размахом и тяжеловесной уверенностью, дабы внушать прохожему мысль о незыблемости государственного порядка. За его высокими дубовыми дверями, обитыми для пущей важности медью, располагалось учреждение. Какое именно — не суть важно, ибо в те времена все они были на одно лицо, пахли казеиновым клеем, мастикой и вечной, неистребимой бумажной пылью.
И вот, в одно прекрасное, но весьма туманное утро, когда извозчики еще дремали, а первые троллейбусы только начинали свой скрежетливый путь, швейцар Ерофей, человек старой закалки, привыкший отличать начальство по стуку каблуков, заметил у самого порога кошку. Кошка была черна, как вакса, которой натирали полы в кабинетах, или как чернила, коими выводились резолюции. Сидела она не по-кошачьи чинно, подобрав под себя лапы, и смотрела на латунную ручку двери с таким видом, будто пришла на прием по предварительной записи. Ерофей, будучи человеком богобоязненным, хоть и служившим при атеистическом ведомстве, хотел было шугануть тварь метлой, но кошка лишь повела ухом, и в этом движении почудилось старику нечто столь значительное, что рука его замерла на полпути.
К вечеру того же дня курьер Митрич, человек трезвый и исполнительный, доставил в кабинет директора на подпись срочную бумагу. Бумага та касалась выделения средств на строительство нового корпуса. Директор, человек по фамилии Пузырев, обладал взглядом тяжелым, как чугунная гиря, и подписывал документы, не глядя, полагаясь на свою интуицию, которая за двадцать лет службы не дала ни единого сбоя. Он обмакнул перо в чернильницу, занес его над бумагой, и в этот самый миг за дверью кабинета раздалось тихое, но пронзительное: "Мяу". Пузырев вздрогнул. Черная кошка сидела прямо под дверью, и ее зеленые глаза, казалось, светились в полумраке коридора. Директор, дабы отогнать наваждение, с размаху шлепнул печать на бумагу, но рука его, ведомая неведомой силой, дрогнула. Оттиск лег криво, наискось, залезая на самое важное поле с цифрами. Митрич, принимая документ, побледнел. Ошибка была из тех, что влекут за собой долгие разбирательства, вызовы на ковер и лишение квартальной премии. Кошка же, дождавшись, когда курьер скроется в лабиринте коридоров, грациозно развернулась и исчезла в подворотне.
На следующий день она появилась снова. Сидела на том же месте, словно часовой. И снова день учреждения пошел наперекосяк. Старший бухгалтер, дама монументальная, с прической в виде высокого начеса, прозванная за глаза "Башней", перепутала ведомости. Вместо зарплат сотрудникам отдела снабжения она начислила жалованье пожарной охране соседнего района. Когда ошибка вскрылась, поднялся такой гул, что дрожали стекла. Пузырев, багровея шеей, ходил по кабинету и сжимал кулаки. Он был человеком материалистических убеждений, верил в план, в дисциплину и в то, что любую проблему можно решить строгим выговором. Но кошка не вписывалась в его картину мира. Она была иррациональна, как туман над рекой.
— Ерофей! — рявкнул директор, высунувшись в приемную. — Чтобы этой твари здесь больше не было! Гоняй ее в три шеи! Уволю к чертовой матери!
Швейцар клялся и божился, что гонял. Он выходил с ведром ледяной воды, с палкой, с криками, достойными разгонять демонстрации. Но стоило ему вернуться на свой постик у вешалки, как кошка уже сидела у двери, вылизывая бархатную черную лапку. И вода, и палка проходили сквозь нее, не причиняя ни малейшего вреда, словно Ерофей воевал с лондонским туманом.
А в учреждении творилось черт знает что. Завхоз, человек дотошный, умудрился закупить для столовой пятьдесят ящиков лимонов вместо пятидесяти ящиков туалетного мыла, перепутав артикулы в накладных. Секретарша Любочка, чьи пальцы порхали по клавишам печатной машинки быстрее ветра, отстукала приказ о награждении почетной грамотой мертвого вот уже три года как курьера. Пузырев чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его учреждение, его маленький, отлаженный механизм империи, начал рассыпаться на винтики. И виной всему — этот черный, пушистый комок с изумрудными глазами.
Директор заперся в кабинете и потребовал чаю. Любочка принесла стакан в мельхиоровом подстаканнике. Пузырев пил, глядя в окно на Большую Никитскую, и думал тяжелую думу. Кошка была не просто бродячим животным. Это была диверсия. Иностранная разведка, решившая подорвать работу советского аппарата столь изощренным, невиданным способом. Или, что еще хуже, происки внутреннего врага, недобитого троцкиста, нанявшего дрессировщика.
— Любочка, — сказал директор внезапно охрипшим голосом. — А вызови-ка мне завтра с утра товарища из органов. Скажи, по вопросу государственной важности.
Любочка кивнула, но в ее глазах директор прочел не служебное рвение, а тихий, бабий ужас. Весь коллектив уже знал: кошка — не к добру. О ней шептались в курилках, за ней следили из окон. Кто-то пустил слух, что это душа невинно осужденного, вернувшаяся за правдой. Кто-то уверял, что это сам черт в животном обличье, пришедший искушать советскую номенклатуру.
Ночью Пузыреву не спалось. Он ворочался на скрипучей сетке кровати, слушая, как за стеной храпит супруга. И вдруг ему показалось, что в кабинете, за тонкой стеной спальни, кто-то ходит. Легко, почти неслышно, перебирая мягкими лапами по паркету. Пузырев сел. Сердце его, привыкшее к инфарктам лишь на страницах медицинских бюллетеней, заколотилось где-то в горле. Он на цыпочках подошел к двери кабинета и припал к замочной скважине.
Там, в лунном свете, падающем из незашторенного окна, сидела она. Черная кошка. Она сидела прямо в его рабочем кресле, там, где еще вчера он подписывал злополучные бумаги. Она смотрела на портрет на стене. Не на портрет вождя, нет. Она смотрела на старый, пожелтевший дагерротип, который Пузырев прятал в глубине сейфа и который Любочка по недоразумению вставила в новую рамку, когда делали ремонт. На портрете том был изображен молодой, безусый чиновник в вицмундире, до боли похожий на самого Пузырева, а рядом с ним, на столе, лежала точно такая же черная кошка.
Пузырев отшатнулся. Холодный пот прошиб его спину. Он вспомнил. Вспомнил рассказы покойной бабки, бормотанье старого деда на печи в их родовой усадьбе под Калугой. Вспомнил семейную легенду, которую он тщательно выкорчевывал из памяти все годы советской карьеры. О том, как прадед его, мелкий уездный стряпчий, проиграл в карты казенные деньги. И чтобы покрыть растрату, написал донос на честного купца, отправив того на каторгу, где тот и сгинул. А купец тот перед смертью проклял весь род Пузыревых, сказав, что будет ходить за ними тень его единственного друга — черного кота Ваксы, пока не заберет последнего из них в самую преисподнюю за чужую вину.
Утром директор не вызвал товарища из органов. Он отменил все приемы. Он понял, что это не диверсия. Это было нечто личное. Нечто, касающееся только его, Афанасия Пузырева, и его заплесневелого, пахнущего грехом прошлого.
А кошка продолжала являться. И после каждого ее визита ошибки становились все масштабнее, все фатальнее. Начальник отдела кадров, человек, никогда не пивший, принес на службу бутылку коньяка и в присутствии свидетелей назвал Пузырева "кровопийцей", после чего был немедленно уволен с волчьим билетом. Сам директор, диктуя машинистке письмо в Совмин, вдруг ляпнул в эфирную, закрытую строку фразу: "Бюджет трещит по швам, спасайте, братцы", что было равносильно самоубийству.
Коллектив смотрел на Пузырева с суеверным страхом. Они видели, как их железный директор сдает. Он похудел, пожелтел, под глазами залегли лиловые тени. Он перестал орать на подчиненных. Он часами сидел в кабинете, не включая света, и смотрел в одну точку. Он знал, что кошка ждет. Она не просила еды, не просила ласки. Она просто сидела у двери, и ее присутствие давило на темя пудовой гирей.
В один из таких дней, когда терпение его лопнуло, Пузырев решился на отчаянный шаг. Он дождался, пока учреждение опустеет, взял в руки тяжелое пресс-папье из уральского малахита и встал у входной двери. Кошка была там. Она посмотрела на директора, и в ее немигающем взгляде Пузырев прочел не животную тупость, а древнюю, всезнающую насмешку.
— Пошла вон! — просипел Пузырев, замахиваясь. — Сгинь, нечистая!
Он швырнул пресс-папье. Тяжелый камень просвистел в воздухе и должен был размозжить кошке голову. Но животное даже не шелохнулось. Камень прошел сквозь нее, ударился о дубовую дверь и с оглушительным звоном упал на мраморный пол. А кошка, не сводя глаз с директора, вдруг начала меняться. Ее шерсть словно пошла рябью, контуры тела поплыли, вытянулись. И вот уже перед Пузыревым стоял не кот. На пороге, опираясь на трость с серебряным набалдашником, стоял господин во фраке, с бледным лицом, тонкими усиками и той самой зеленой искрой в глазах. Он снял цилиндр и слегка поклонился.
— Афанасий Лукич, — произнес гость голосом тихим, но заполняющим собой весь вестибюль. — Нехорошо, право слово. В собственном доме, да по голове. Не по-людски это. Да и не по-мертвому.
Пузырев сполз по косяку на пол. Ноги его не держали.
— Кто ты? — выдохнул он. — Что тебе нужно? Денег? Я... я все отдам. Я уйду на пенсию. Я уеду в Сочи!
Гость усмехнулся, обнажив ряд неестественно белых зубов.
— Денег? Помилуйте, Афанасий Лукич. Зачем покойнику деньги? А в Сочи вашем сейчас сыро. Я к вам по делу. По старому делу. Помните ли вы купца первой гильдии Ерофеева? Нет, откуда вам... Вы тогда в гимназии латынью мучились, пока ваш прадедушка его имя в протоколы следствия вставлял. А я вот помню. Я при нем состоял. В должности, так сказать, вечного спутника.
Кот, или кто бы он ни был, шагнул в вестибюль. От него пахнуло не зверем, а сырой землей и остывшим воском.
— Ошибка, Афанасий Лукич, — продолжил он, постукивая тростью по полу. — Вы всю жизнь строили карьеру на чужих ошибках. На опечатках в чужих биографиях. Вы думали, что если перепутать пару цифр в деле, то оно исчезнет. Но цифры, Лукич, они как души. Они имеют свойство возвращаться. Я — ваша арифметическая погрешность. Я — та самая кривая печать на вашей совести.
Пузырев трясся. Он смотрел на фалды фрака, которые на мгновение вновь показались ему черной кошачьей шерстью.
— Чего ты хочешь? — простонал директор. — Забери душу, только оставь учреждение. Мне план горит, у меня квартальный отчет!
Гость расхохотался. Смех его был похож на шелест старых архивных бумаг.
— Ваше учреждение! Да взгляните на него! Вы превратили храм государственности в балаган. Ваши курьеры пьют, ваши бухгалтера считают чужие деньги, а вы сами подписываете бумаги, не глядя. Вы убили смысл, Афанасий Лукич. А я пришел, чтобы навести порядок.
Он подошел вплотную к Пузыреву. Директор зажмурился, ожидая удара или ледяного прикосновения. Но гость лишь положил холодную, сухую ладонь ему на плечо.
— Охоту вы на меня объявили, Лукич. Что ж, охота так охота. Только правила мои. Вы меня гоните — а я вам правду показываю. Вы меня убить хотите — а я вас от должности освобождаю.
На следующее утро Пузырев не вышел на работу. Он не вышел и через день. В учреждение прибыл товарищ из органов, но не тот, которого ждала Любочка, а настоящий, из отдела административных расследований. В кабинете директора, в сейфе, была обнаружена недостача, а в мусорной корзине — смятый, но чудом уцелевший донос на самого Пузырева, написанный его собственной рукой на заместителя. Кто его туда положил — загадка.
Коллектив гудел, как растревоженный улей. Ерофей-швейцар крестился и пил валерьянку. Любочка плакала. А на ступенях у входа, прямо под табличкой с названием ведомства, снова сидела черная кошка. Она вылизывала лапу, совершенно не обращая внимания на снующих мимо людей.
К вечеру, когда суета улеглась, к кошке подошел новый исполняющий обязанности директора, человек тихий, в очках, с папкой под мышкой. Он посмотрел на животное, потом на свои начищенные туфли.
— Кыш, — сказал он неуверенно. — Пшел вон, паршивец.
Кошка подняла на него свои зеленые глазищи. Посмотрела долго, изучающе, словно сличая его лицо с какими-то невидимыми списками. Затем она сладко потянулась, выгнув черную спину дугой, спрыгнула со ступеней и неспешно, с чувством собственного достоинства, направилась вниз по Большой Никитской, растворяясь в вечерних московских сумерках. Новый директор проводил ее взглядом, вздохнул и, поправив очки, решительно шагнул в двери учреждения. В тот день ни одной ошибки допущено не было. А старый дом на Большой Никитской впервые за много лет вздохнул с облегчением, выпуская из своих каменных легких застоявшийся, пахнущий чернилами и страхом воздух.


Рецензии