Автобиографическая статья. Юм Дэвид

ЮМ ДЭВИД (1711-1776) - шотландский философ, агностик, экономист и историк, публицист

Автобиографическая статья Дэвида Юма (1711–1776), написанная от его имени
Мне следовало бы начать, как положено философу, — с определений. Но мой опыт говорит: люди не читают определений, люди читают характеры. Поэтому пусть эта статья будет о том, как устроена была моя жизнь, и — в меру приличий — о том, что я о ней сам думаю. О себе как о человеке, а не только о себе как о сочинении.

Откуда я родом
Меня зовут Дэвид Юм (настоящая фамилия моя — Юм из семьи Нинвеллских Юмов, но будем просты). Я родился 26 апреля (7 мая по новому стилю) 1711 года в Эдинбурге, в Шотландии, и был младшим из трёх детей. Отец, Джозеф Юм, был юристом и умер, когда мне не исполнилось и трёх лет. Мать растила нас одна — строго, скромно и с полной уверенностью, что Дэвиду следует идти по стопам отца и стать адвокатом. Мать я любил и вплоть до её смерти (1745) ни в чём не дал ей повода думать, что её сын решится на «чудачество» — а чудачеством в наших краях считалось намерение жить пером.

Страна моя, Эдинбург тех лет, была городом серых стен, туманов и разговоров. Говорили о религии — так, как теперь говорят о погоде: всерьёз, часто и с готовностью назначить собеседнику ад, если он сомневается. Меня учили быть осторожным в этом городе. Я выучился лучше, чем надеялись, но на свою беду.

Университет и раннее отступление от всех дорог
В двенадцать лет меня отдали в Университет Эдинбурга — я слушал там курсы риторики, греческого, математики, натуральной философии. Степени я не получил и не жалел: университетская схоластика казалась мне игрой в слова. Некоторое время я усердно изучал право — и в один прекрасный день обнаружил, что чувствую к нему «непреодолимое отвращение». Так я записал в своих юношеских заметках. Что делать с сыном, который не любит права, не любит богословия и не любит торговлю? С таким сыном обычно ничего не делают. Я стал тем, кем ничего не делают, — я стал писать.

Я был, признаюсь, немного недоволен собой в те годы. Я хотел «стать учёным и философом» — и составил план, как если бы это было торговое предприятие. Но самая смешная часть плана — я не предполагал в нём ни счастья, ни покоя, только работу. Мать, по преданию, встретила это моё решение словами о том, что сын мой, «видимо, возжелает начать с Библии» — по скромности моих доходов. Это была шутка не только о деньгах. Была в ней и правда: чтобы думать, надо было считать.

Франция, Ла-Флеш и «Трактат о человеческой природе»
В 1734 году я уехал во Францию. Прожил сначала в Реймсе, затем в Ла-Флеш — маленьком городке, где стоит иезуитская коллегия, в которой когда-то учился Декарт. Я жил скромно, откладывая деньги, — и работал над книгой, которая должна была всё переопределить. Это был «Трактат о человеческой природе» — опыт новой науки о том, как устроено человеческое мышление: откуда мы берём идеи, что такое привычка, что такое причинность, что такое «я», можно ли вообще вывести из того, что есть, то, что должно быть.

Вернувшись в Лондон, я издал Трактат (1739–1740) анонимно. Он провалился с беззвучным, но полным успехом: не разбудил читателя ни в хорошую, ни в плохую сторону. Позднее я честно признавал: «Из всех моих сочинений ни одно не упало на свет мёртвым быстрее» — хотя я его и любил, и до конца считал в нём свои лучшие страницы. Урок был жестокий и полезный: важен не только смысл, но и способ его донести. Я потом переписал Трактат заново — как «Исследование о человеческом познании» (1748) и «Исследование о принципах морали» (1751) — уже так, чтобы его можно было читать, а не только нести.

Служба, перерывы и горечь старой скуки
Мои молодые годы прошли не как у профессора, а как у искателя случайной службы. Я был домашним учителем у маркиза Аннандейла, потом секретарём — и с военной свитой генерала Сент-Клера (1746–1748) участвовал в кампании и в дипломатической миссии при дворе Вены и Турина. Я носил мундир, получал жалованье, брился по утрам как офицер — и при этом продолжал думать о причинах и следствиях. Как видите, у природы есть чувство юмора.

В 1751 году я поселился в Эдинбурге. Мне предлагали кафедру в университете Глазго — но её мне не достали: слишком много было разговоров о том, что мои взгляды «не благочестивы». Я не расстроился — вернее, расстроился на день, а потом понял: кафедра была бы моим крестом; я был рождён не для читаемых лекций, а для написанных книг.

Слава, история и «Моя собственная жизнь»
Славу мне принесли не философские трактаты. Это была «История Англии» (1754–1762) — шесть томов, которые я писал годами, в Эдинбурге, в противовес всем партийным пересудам, и с намерением писать правдиво, то есть с осторожным равнодушием к тому, кто на что жалуется. Книга встретила меня шумом — а затем встретила успех. Она стала настольной у образованных людей двух поколений и дала мне финансовую независимость: я впервые в жизни чувствовал себя «зажиточным» и говорил об этом с гордостью философа — ведь деньги, по моим понятиям, не делают человека счастливым, но делают его свободным.

К этому же времени относятся мои главные философские работы:

«Исследование о человеческом познании» — где я развил учение о причинности и привычке: мы не «видим» причинности, мы привыкли ожидать следствий. Индукция — не доказательство, а полезная привычка.
«Исследование о принципах морали» — моя любимая из книг: о том, что моральность основана не на разуме, а на чувствах, симпатии, полезности.
«Естественная история религии» — о том, как вера рождается из страха и как из неё вырастают культы.
«Диалоги о естественной религии» — мои главные размышления о Боге и доказательствах его бытия; я издал их посмертно, чтобы смягчить как нападение, так и мой собственный страх их последствий.
Париж, Руссо и мир большой политики
В 1763–1766 годах я был секретарём британского посольства в Париже, где узнал Вольтера и Дидро, где меня принимали как «Давида Юма» — прославленного автора. Для скромного шотландца это было странное, приятно-болезненное время: я обнаружил в себе некоторую тщеславность и обнаружил, что меня кормят завтраками двадцать человек в день. Париж любил меня. Я любил Париж.

Но рядом с этой историей стоит и моя главная жизненная ошибка. В 1766 году я привёз из Франции Жан-Жака Руссо — переехать его в Англию, где я нашёл ему дом и покровительство. Руссо был подозрителен и умственно изношен; он вообразил, что я где-то плету против него интригу, — и публично обвинил меня в предательстве. Я писал ему письма, разумные и холодные, — Руссо распечатал их публично, и я оказался виноватым в глазах части Европы. Не буду скрывать: это страдание подействовало на меня больнее, чем любая критика моих философских сочинений. Я думал, что «Моя собственная жизнь» начнётся с философии; она началась с того, что человек может быть несправедлив к человеку и что последнее слово в таких делах никто не слышит.

С 1767 года я состоял заместителем государственного секретаря по северным делам (1767–1769). Это была скромная служба, хорошо оплачиваемая, — после неё я удалился навсегда.

Последние годы и моё отношение к смерти
В 1769 году я возвратился в Эдинбург, поселился на Сент-Эндрю-стрит в удобном доме, окружённый племянниками, друзьями и библиотекой. Я писал в «Моей собственной жизни»: «У меня не было никаких врагов, кроме моих, как я их называл, теоретических противников, и мне приходилось слышать о новых претензиях даже к тем, кого я считал друзьями» — но, в общем, «я наслаждался необычайной известностью». Это было верно. При моих сильных склонностях к общественной жизни я узнал, что быть любимым — способ, к которому надо готовиться, а не который надо ожидать.

Весной 1775 года у меня обнаружилась болезнь — расстройство желудка и кишечника, которое вскоре выяснилось раком. Я отнёсся к этому как к вопросу наблюдения: смерть — это то, что человек обязан сделать; важно, чтобы он не был при этом ни трусливым, ни притворным. Я не менял привычек, продолжал обедать с друзьями, шутил с докторами и сказал Босуэллу, молодому юристу, пришедшему меня «спасать», ровно столько, сколько он был способен выдержать. Я умер 25 августа 1776 года в Эдинбурге.

После моей смерти Адам Смит опубликовал письмо, в котором рассказывал о моём спокойствии, с которым я встретил последний акт. Общество было удивлено и потрясено: светский человек, агностик, шутил о смерти и не каялся перед смертью. Это моя единственная настоящая публицистическая победа — она не в книгах, а в обстоятельствах.

О методе и принципах
Мой метод можно описать несколькими правилами, которые я держал всю жизнь:

Отвлекайся от того, что не существует в опыте. Не выходи за пределы того, что можно видеть, слышать или ощущать. Если у тебя есть идея, которая не соответствует ни одному восприятию, — проверь, откуда она взялась. Скорее всего, это привычка, а не открытие.
Не путай «есть» и «должно быть». Из утверждений о том, как устроен мир, нельзя логически вывести, как он должен быть устроен. Этот переход требует человеческого чувства, и тут всё основано на симпатии и полезности, а не на выводе.
Скептицизм — умеренный, а не парализующий. Я не сомневаюсь, что завтра взойдёт солнце; я сомневаюсь, что это «знание», а не привычка. Жить надо, как жили, — но не воображать себе разумных оснований там, где их нет.
Сдержанность в заявках. Я пишу скромно, потому что знаю: человек — существо ограниченное. Никакая система не объясняет мир; честный разум — это тот, который сам знает, где его границы.
Юмор как инструмент ясности. Тяжеловесная серьёзность часто прячет слабое рассуждение. Лёгкая рука обычно означает светлую голову.
Что обо мне помнят
Меня вспоминают по-разному. Одни называют меня отцом эмпиризма и скептицизма, тем, кто указал Канту путь — как это поздно стало говорить; другие — автором «Истории Англии» и знаменитым общественным человеком; третьи — человеком, который «отрицал чудеса». На деле я лишь предлагал, чтобы люди смотрели туда, куда они смотрят, и не приписывали знанию того, что знает только привычка. Если хочешь, можем подробнее разобрать какую-то из моих идей: проблему причинности и индукции, мои взгляды на мораль и симпатию, «Диалоги о естественной религии» и споры вокруг них — или мою историю с Руссо, одну из самых нелепых страниц моей жизни.