Автобиографическая статья. Юнг Карл Густав

Автобиографическая статья Карла Густава Юнга (1875–1961), написанная от его имени

Небольшое уточнение прежде, чем я начну: меня иногда называют теософом — но это неточно. Я не был членом Теософского общества и относился к его построениям скорее скептически. Меня интересовала та область, которую теософия лишь пыталась описать: бессознательное, символ, миф, религиозный опыт. Я approached её как врач и учёный — но признавал, что наука там упирается в свои границы. Так что оставим меня психиатром и психологом, а «мистиком» пусть называют те, кому удобнее так.

Откуда я родом и что мне дала религия в детстве
Меня зовут Карл Густав Юнг. Я родился 26 июля 1875 года в Кесвиле на берегу Боденского озера, в швейцарском кантоне Тургау, в семье реформатского пастора. Через полгода нас перевели в Кляйнхюнинген под Базелем, где отец служил пастором в больнице для бедных и душевнобольных. Можно сказать, я вырос между двумя мирами: проповедью в церкви и тихими страданиями за её стенами.

Религия окружала меня с рождения — но не сделала меня верующим в привычном смысле. Наоборот: чем больше я слушал проповедей, тем сильнее чувствовал разрыв между словами о Боге и живым опытом Божественного. Уже в детстве я пережил опыт, который потом никогда не мог выразить иначе как «видение собора» и ощущение могущественной тайны, — и это переживание разделило мою жизнь на две части: внешнюю, в которой я учился, работал, создал семью, и внутреннюю, о которой я почти никому не рассказывал до старости.

Отец был добрым, но растерянным человеком: его вера не выдерживала собственных сомнений, и я рано понял, как страшно жить с религией, потерявшей живой смысл. Мать происходила из семьи богословов, но страдала от психической неустойчивости: она могла быть тёплой хозяйкой — и вдруг становиться «другой», странной, жуткой. От неё, думаю, я унаял чувствительность к «второму плану» психики — к тому, что позже назову бессознательным.

Базель: от археологии к психиатрии
Я учился в гимназии в Базеле и рано столкнулся с бедностью: денег на образование не было, а стипендий хватало не всегда. Сначала я мечтал об археологии — мне хотелось раскапывать прошлое. Потом понял, что прошлое, которое меня по-настоящему волнует, — это внутреннее прошлое человека, его душа. Так я выбрал медицину.

В университете меня захватила психиатрия — область, которую тогда считали тупиком и пристанищем неудачников. Но именно она соединила всё, что меня интересовало: и биологию, и психологию, и религию, и историю. В 1900 году я стал ассистентом в психиатрической клинике Бургхёльцли в Цюрихе под руководством Эйгена Блейлера — автора термина «шизофрения». Здесь я разработал ассоциативный эксперимент: пациенту называют слова, он отвечает первым, что приходит в голову, а мы измеряем время реакции и ловим «комплексы» — эмоционально заряженные места, где психика «спотыкается». Метод был прост, но честный: он дал измеримую опору тому, что раньше оставалось догадками.

В 1902 году я защитил диссертацию о так называемых оккультных феноменах в психологии — работе о медиумизме, которая тогда вызвала недоверие коллег, а позже оказалась пророческой: я увидел в этих «феноменах» не мистику, а работу бессознательных содержаний, прорывающихся сквозь привычную личность.

Фрейд и разрыв, определивший мою судьбу
В 1907 году я познакомился с Зигмундом Фрейдом — и это была встреча, которая определила половину моей жизни. Мы разговорились тринадцать часов подряд, не прерываясь. Я восхищался им: его учение о бессознательном и о сексуальности было для психологии тем же, что для физики — открытие радиоактивности. Фрейд видел во мне своего наследника; я был первым президентом Международной психоаналитической ассоциации.

Но рано или поздно должен был наступить разрыв. Он произошёл по двум причинам.

Первая — теоретическая. Фрейд сводил всё психическое к сексуальности и репрессивной власти либидо. Я не мог принять это: психика для меня не была машиной с одной осью, она стремилась не только к удовольствию и разрядке, но и к целостности — к тому, чтобы человек стал тем, кем он может стать. Я называл этот процесс индивидуацией.

Вторая — человеческая. Фрейд требовал от меня полного подчинения своим идеям как единственно верным; он хотел, чтобы я стал не коллегой, а продолжателем. Мне это было невозможно: я бы скорее изменил себе, чем науке. Разрыв в 1913 году был мучительным — я потерял друга, учителя и часть профессионального окружения одновременно.

Кризис и «Красная книга»
После разрыва со мной случилось то, что я позже называл «конфронтацией с бессознательным». Несколько лет я находился на грани психоза: внутри меня шли видения, голоса, образы — я боялся, что схожу с ума. Вместо того чтобы подавить это, я решил пойти в глубину — вести записи, рисовать мандалы, записывать диалоги с внутренними фигурами. Так родилась «Красная книга» (Liber Novus) — рукописный том, который я скрывал десятилетиями и который увидел свет только в 2009 году, спустя полвека после моей смерти.

В этих опытах я открыл главное понятие своей психологии — коллективное бессознательное: слой психики, общий не для одного человека, а для всего человечества, где живут архетипы — врождённые образы-структуры: Мать, Ребёнок, Тень, Анима и Анимус, Мудрый Старец, Самость. Они проявляются в снах, мифах, религиозных символах, сказках — во всех культурах, независимо от того, знают ли люди друг о друге. Это не мистика, а гипотеза, которая объясняет факты: почему сны и мифы разных народов так поразительно похожи.

Основные понятия моей психологии
Из моей работы выросло то, что называют аналитической психологией. Ключевые её части я бы описал так:

Эго, Личное и Коллективное бессознательное. Эго — осознанное «я». Под ним — личное бессознательное (вытесненный личный опыт), а глубже — коллективное, наследуемая структура психики с архетипами.
Тень. Всё, что я в себе не признаю: злоба, зависть, слабость — но и незадействованные силы. Тень нельзя уничтожить, её можно только встретить. Кто не встречает её в себе — проецирует на других, и тогда начинаются всякие «злые враги» и «ведьмы».
Анима и Анимус. Внутренний образ противоположного пола: в мужчине — Анима, в женщине — Анимус. Эти фигуры влияют на отношения, творчество, чувства — но часто остаются неузнанными.
Персона. Социальная маска, которую мы носим. Она необходима, но опасно, когда человек принимает маску за себя.
Экстраверсия и интроверсия, функции мышления, чувства, ощущения, интуиции. Моя типология, из которой позже выросли многие современные тесты, — попытка описать, как люди по-разному воспринимают мир и принимают решения.
Индивидуация. Главный процесс жизни: становление тем, кем ты предназначен быть. Это не эгоизм и не «самовыражение», а труд — встреча с Тенью, интеграция Анимы/Анимуса, диалог сознания и бессознательного. Его символ — мандала, образ целостности.
Синхронистичность. Понятие, которое я разработал вместе с физиком Вольфгангом Паули: значимые совпадения, которые нельзя объяснить причинностью, но которые имеют смысл для наблюдателя. Я не настаиваю на том, что это «наука» в привычном смысле, — но как описательный принцип это работает.
Психотерапия: как я работал с людьми
Мой метод лечения отличался от фрейдовского. Я не стремился свести любой симптом к детскому конфликту и не считал, что аналитик всегда знает лучше. Для меня терапия — это диалог двух личностей, где аналитик тоже меняется. Я спрашивал пациента не «что с тобой не так», а «куда ты идёшь» — потому что многие болезни были попыткой души выйти из тупика, а не просто поломкой. Сны я не трактовал по готовому словарю: символ живой, и его смысл надо встретить вместе с человеком. Я поощрял рисование, ведение дневников, активное воображение — методы, которые позволяют бессознательному говорить прямо.

Я лечил очень разных людей — от крестьян до политиков и богачей, и я видел в каждом не «случай пациента», а человека на своём пути. В знаменитом интервью я говорил, что мои пациенты не столько больны, сколько потеряли тот смысл, ради которого стоило жить; лечить их — значит помочь найти этот смысл.

Мифы, алхимия, религии Востока и Запада
Во второй половине жизни я погрузился в сравнительное изучение культур. Алхимия, которую веками считали наивной химией, оказалась для меня откровением: в ней я увидел проекцию процессов индивидуации — трансформацию неблагородного вещества в золото как образ превращения человека. Мои книги «Психология и алхимия», «Mysterium Coniunctionis» — о том, как психика говорит языком древних символов.

Я изучал буддизм, индуизм, китайскую «Книгу перемен» (написал предисловие к изданию Рихарда Вильгельма), гностицизм, христианские и языческие символы. В «Ответе Иову» я осмелился критиковать традиционное богословие: образ Бога в Библии, писал я, сложнее и страшнее, чем его рисует учительство, и психика человека, встречающаяся с этой реальностью, не может быть втиснута в комфортные догмы. В конце жизни я писал «Aion» и «Mysterium» — книги о Христе, о Тени, о грядущих временах.

Меня часто спрашивали, верю ли я в Бога. Я отвечал уклончиво — не потому, что боялся, а потому, что считал этот вопрос неудачно поставленным: я не «верю», я знаю, что психика сталкивается с чем-то, что она называет Богом, — и это не то же самое, что доказательство существования Бога.

Травель, антропология и мировые события
Я путешествовал много: Северная Африка, Кения, Уганда, Индия, США — где я впервые увидел пуэбло, индейские ритуалы и понял, что «примитивные» народы психически богаче и тоньше, чем думает цивилизованный европеец. Из этих поездок выросли мои наблюдения о различии сознания Востока и Запада — не как оценок, а как двух способов быть человеком.

Горькой страницей моей биографии остаётся период нацизма. В 1930-е я состоял в руководстве международных психотерапевтических обществ, в состав которых входила и немецкая организация, приведённая к присяге новому режиму; я делал это, чтобы сохранить связь с немецкими коллегами и возможность для психологии жить, но признаю: моё поведение в те годы было непоследовательным, а некоторые мои публикации и высказывания о «еврейской» и «германской» психологии звучали откровенно неудачно и давали пищу для обвинений. Я не был нацистом — но я был наивен и ослеплён. Опыт учит: даже сильный ум остаётся человеком и может ошибаться так, как ему самому не верится потом.

Башня в Боллингене и последние годы
В 1923 году я начал строить в Кюснахте, на берегу Цюрихского озера, дом, который потом расширял десятилетиями — каменную башню, руками сложенную по моим рисункам. Это был не архитектурный каприз, а продолжение моей работы: я строил себя, как строил дом. Там я жил просто: рубил дрова, готовил на печи, выходил на озеро в лодке. Для меня это было необходимым балансом к городской жизни и профессии.

Я был женат на Эмме Раушенбах с 1903 года; у нас было пятеро детей. Эмма умерла в 1955-м — её уход был для меня самым тяжёлым переживанием жизни. Последние годы я провёл в Боллингене, работал над воспоминаниями, диктовал, встречался с учениками. Я умер 6 июня 1961 года в Кюснахте, в своём доме, в возрасте 85 лет.

О методе и принципах
Если бы меня попросили сформулировать правила, которыми я жил в науке и в жизни, это было бы так:

Психика — реальность. Внутренние события не «менее реальные», чем внешние. Сон, видение, страх имеют такую же силу, как камень или дождь.
Тень надо встретить, а не спрятать. Человек, который не признаёт своей тени, будет вечно воевать с чужой.
Не лечи симптом — ищи смысл. Болезнь часто есть послание психики: она говорит о том, что сознание отказывается слышать.
Уважай символ. Символ нельзя «перевести» окончательно; он всегда остаётся живым и многослойным.
Держись равновесия между наукой и верой. Наука без души вырождается в технику; вера без опыта — в пустые формулы. Между ними — путь индивидуации.
Слушай себя, но не путай себя с истиной. Самое важное для психолога — быть готовым ошибаться.
Что обо мне помнят
Меня вспоминают по-разному. Для одних я — отец аналитической психологии, автор архетипов и коллективного бессознательного, человек, который вернул психологии миф и религию. Для других — провидец, чьи идеи о Тени, о коллективной психике, о синхронистичности опередили время и до сих пор будоражат не только психологию, но и кино, литературу, культуру в целом. Для третьих — фигура спорная: одни видят во мне учёного, который рисковал перейти границу науки в поисках целого, другие говорят о моём «мистицизме» и о моих ошибках в годы нацизма.

Все эти трактовки по-своему справедливы. Я бы не хотел, чтобы меня помнили только как «автора тестов» или «мудреца из Боллингена»: я был прежде всего врачом, который провёл за столом пациентов десятки тысяч часов, и человеком, который всю жизнь пытался понять, как устроена душа.

Мой совет молодому человеку был бы таким: не прячьтесь от своей тени и не стремитесь быть «нормальным». Норма — это удобная, но не подлинная жизнь. Спрашивайте себя не «что обо мне думают», а «кем я могу стать». И помните: до тех пор, пока вы не сделаете бессознательное сознательным, оно будет управлять вашей жизнью, а вы будете называть это судьбой.