Шаг 23

(продолжение воспоминаний "На пути к себе")
 
   К 73-му рукопись второй книги, названной «Окружение», была готова, но теперь её притормозила цензура.
    Дело в том, что к тому времени я уже прочитал и узнал многое, не только от Солженицына, и относился к советской власти, мягко говоря, настороженно. Эти настроения стали проникать и в стихи. В обллите настроения мои почувствовали, но не посочувствовали, а отправили рукопись в обком партии на решающий вердикт, то есть на вынесение приговора. В издательстве показали мне решение, пришедшее оттуда:
    «У автора своеобразный взгляд на мир, но мы не обязаны его распространять. Ясно ведь, что когда солнце краснеет за нашу половину земли, то речь идёт не о метеорологии».

Этот стишок, настороживший обкомовца, приведу для ясности:

Я встал на излёте зари,
и мне хорошо было видно,
как солнце краснело повинно
за ту половину земли.

А в начатом дне, как назло,
полно неприятностей было
и я не смотрел на светило,
хоть помню, что было светло.

Но к вечеру этого дня,
когда напряженье осело,
я видел, как солнце краснело,
за землю мою уходя.

    Апеллировать было некуда, обкомовское решение обжалованию не подлежало. Не помогли даже положительные рецензии на рукопись, полученные от всесоюзных знаменитостей: Егора Исаева и Андрея Вознесенского.
    От смертного греха уныния спас меня всё тот же АБТ. Ты, говорит, в депрессию не впадай, а лучше возьмись, да напиши книжку детских стихов. У тебя получится, я знаю. А на детские стихи в издательстве постоянный голод, издадим сразу.
    Не очень-то веря в успех такого предприятия, я всё-таки начал к нему приглядываться, примериваться. Вообразил себя мальчонкой лет восьми, не сосем наивным, несколько даже хитроватеньким, и отправил его (себя) вместе с папой и мамой в наш заполярный лес, собирать природные дары и попадать при этом во всякие забавные ситуации. Постепенно втянулся, и дело пошло.

    Летом 73-го в Брянск, к нашему катеру, мы отправились втроём, без женщин: Ефимов, Малахов и я. Предстояло перекинуть наше плавсредство через водораздел, с Десны на Оку, чтобы продолжить путь на север.
    В Брянске у лодочника нашли своё имущество в полной сохранности.
Договорились с местным водителем грузовика, с крановщиком, и таким образом катер, и мы с ним заодно, «проплыли» 140 километров посуху до Орла. Приводнились сразу за чертой города: сам Орёл мы бы по реке не прошли, здесь она в нескольких местах была перегорожена, подпружена. Она и ниже по течению была шириной не более 40 метров, зато теперь уже открывала перед нами беспредельные перспективы.
    До Калуги по витиеватому руслу верхнего течения Оки мы дошли без особых приключений, но там, остановившись в черте города, получили пробоину от водомётного пассажирского судна типа «Заря». Для пассажиров, передвигающихся по малым рекам, «Заря» была хороша:  она могла ходить по мелководью, не боялась молевого сплава, приставала к самому берегу, то есть не нуждалась ни в какой  пристани. А вот лодок по берегам она попортила немало. Своим мощным водомётом «Заря» всасывала воду перед собой и образовывала мгновенный её подъём за кормой. Так сначала она опустила наш катер почти на дно, потом высоко  подняла и, резко опустив, заставила поцеловаться с берегом. Днище надо было ремонтировать, а эпоксидки и стеклоткани для этого не было. В магазинах такой ремонтный набор не продавали; мы с трудом нашли поддержку у ребят из местного яхт-клуба.
    Пока ремонтировались, отпробовали местного леща, выменяв его на пачку сигарет у проплывающих мимо рыбаков. Почистили, стали жарить, но вскоре от сковороды пошёл откровенный запах одеколона. Оказалось, в Калуге вовсю действует детище Микояна – комбинат  синтетических душистых веществ, крупнейший в Европе. Он-то и ароматизирует Оку, делает лещей душистыми, но несъедобными.
    Задержавшись в Калуге, далее мы уже поспешали в Каширу, где должны были в заранее назначенное время встретиться с нашими женщинами. Поэтому не зашли ни в Тарусу, ни в Серпухов, ни в юный научный городок Пущино.
    О, Пущино…  Знать бы, что ровно через сорок лет после нашего тогдашнего путешествия мы с Людмилой переедем из Мурманска в Пущино на ПМЖ, то бишь на «постоянное место жительства», – разве бы я удержался, разве не заглянул бы в строящееся наше пенсионное гнёздышко?  Но знать наперёд, слава Богу, никому не дано.
    В Каширу мы успели, и довольно удачно встретились со своими. Людмила и Наташа Веденская только что приехали, только что устроились в гостинице.  А Ирина и не планировала приезжать: ей предстояло родить первенца.
    От Каширы шли уже не торопясь. Города-то по пути какие – древние, со славной, былинной историей: Коломна, Рязань, Касимов, Муром. Как было не остановиться в Константиново, не приглядеться к просторам, вдохновлявшим Есенина, не посидеть в довольно вычурном ресторане типа «а ла рюсс» нахально контрастирующим  с обычным небольшим деревенским домиком-музеем русского народного поэта?
    В Муроме нас повеселила надпись «СМЕРТЬ КОМАРАМ И МУХАМ». Развеселила не сама надпись, и даже не то, что она украшала  стену древнего собора, в котором теперь расположилось какое-то производство. Забавно было то, что боевой клич был выполнен огромными буквами плакатного начертания и реял высоко над землёй, то есть нёс в себе все признаки официальной легитимности. Похоже, её создатели всерьёз призывали местных жителей встать наконец-то на борьбу с вредными насекомыми.
    Завернули мы и на приток Оки – речку Пра, самую, пожалуй, живописную из притоков, протекающую по мещерским лесам. Здесь и заночевали. Наши женщины, правда, побаивались, что ночью на нас может выйти зубр, которые, якобы, свободно разгуливают в этих местах, но зубр так и не вышел.
    Неприятное впечатление оставил по себе Дзержинск – средоточие многих химических производств: этакая роща заводских труб с оранжевыми, жёлтыми, сиреневыми и прочими дымами в совокупности с повышенным радиационным фоном. И всё это под боком, то есть «под городом Горьким, где ясные зорьки…».
    До Горького мы дошли. Здесь высадился Ефимов: ему пора было в Мурманск, поддержать молодую жену в трудный час разрешения от бремени. А мы, выйдя на волжский простор, повернули обратно в Оку. Зимняя стоянка было запланирована мною не в Горьком, а в древнем городе Гороховце на Клязьме. Здесь на судостроительном заводе с недавних пор главным конструктором стал мой мурманский друг Юрий Никифоров, по чьему наущению я в своё время перешёл из СРЗ в ЦПКТБ. Юра знал о наших путешествиях, принимал даже некоторое участие в их задумках и планировании. Надёжная зимовка походного имущества в Гороховце не подлежала сомнению.
    И вот мы вновь прошли сквозь дымящий Дзержинск, стараясь глубоко не дышать, и вскоре стали подниматься по спокойной, казалось дремлющей, вовсе неширокой Клязьме. Даже не верилось, что по этой реке выходят в большое плавание построенные на здешнем заводе баржи, сухогрузы, буксиры, промысловые суда для Каспия и т.п.  Но так было. В 70-х на Гороховецком судостроительном заводе работало не менее 3000 человек.
    Встреча с Никифоровыми прошла на высоком мурманском уровне: наобнимались, навспоминались, наужинались и т.д.  Все хлопоты по устройству катера Юра взял на себя.
    Именно окский период наших водномоторных странствий вдохновил меня на стихотворение «Зов реки»:

Мы в русое русло реки свою лодку столкнём,
и вместе с водою Оки, необычно тихи, поплывём.
Проведём двадцать дней, отпускаемых нам в утешенье,
на влекущей воде, в утешенье речного теченья...

Серединные реки – рабочие вены России,
вы срастили страну, в человеке вы душу растили.
И вобрала она бесконечные ваши извивы.
Ваша в ней глубина, ваши в ней половодья, разливы.

Я оторван от вас, но душа всё равно не отвыкла
от родительских глаз. У неё нынче отпуск, побывка…

За плечами – века, но столетья пронзаются геном.
По душе нам река, потому что душа по реке нам!
Мы плывём, как поём, и поём, как плывём по излукам.
Мы с Окою вдвоём протечём по Каширам, Калугам;
вместе неба, покоя и воли с рекой набираем
и совместно с Окою торжественно в Волгу впадаем…

    ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ