Состояние изменёного сознания

/Доработанная версия/

    Некоторые режимы могут изменять сознание людей, и они начинают мыслить так, как им мыслить совершенно неестественно. Но только понимать это могут лишь те, кто смотрят со стороны, а они сами этого уже не понимают. Потому что, когда их сознание уже изменено, им начинает казаться, что естественно мыслить именно так, как они теперь мыслят. И ничего другого им уже и не нужно. Выглядит это состояние, образно говоря, так.
    Представьте себе общество, в котором на законодательном уровне выходит запрет на утверждение, что дважды два четыре. Дважды два отныне считается только пять, и за любое утверждение, что четыре, самая страшная казнь.
    Всё остальное остаётся, как было: трижды три девять, четырежды четыре шестнадцать, но дважды два пять и точка. И вот как хочешь, подстраивайся, но нарушить не смей. Посмеешь сказать, что дважды два четыре – казнь. Посмеешь написать – казнь. Посмеешь хранить у себя записи, в которых это написано – казнь. Посмеешь читать там, где кто-то это напишет – то же самое. Посмеешь слушать и не спорить – то же. И посмеешь услышать, как кто-то это сказал, и не донести на него – то же. Что произойдёт с обществом, в котором начнёт реализовываться такая программа?
    Сначала прокатится волна репрессий для всех нежелающих соглашаться. Каждого будут находить и казнить – у всех на виду, чтобы другим понятно было, и чтобы до всех дошло, что так будет с каждым. И будет до тех пор, пока до всех не дойдёт, что надо принять новый порядок (ну или пока всех несогласных не истребят). После этого появляется новая порода людей, которая не видит несоответствия в утверждении, что дважды два пять.
    Новый тип видит любые ошибки, которые допущены в расчётах с использованием других примеров, но ошибки в дважды в упор два не замечает. Ни при каких обстоятельствах. Дважды два для него пять, и это для него бесспорная истина, которую он никогда не проверяет, и ведёт себя так, как будто она проверена.
    Ему показываешь на несоответствие – он не смотрит. Ему подносишь и перед носом ставишь доказательства – а он отворачивается. Его берёшь за шкирку и тыкаешь носом в факт, что ему возразить на это нечего – а он зажмуривается. Выглядеть это будет примерно так.
    Допустим, людей заставляют пахать с утра до вечера. Всё, что они производят, у них забирают, и оставляют самую малость – чтобы силы оставались дальше пахать. И снова отправляют пахать. А всё остальное уходит хозяевам.
    Существуют нормативы на труд: работать каждый должен (всего-то) два раза в неделю по два дня. И пахать два раза по два часа в день: два по два до обеда и сколько же после обеда. Если не смог что-то отпахать в один день – то отрабатываешь, что не успел, в выходной. И того получается: два по два дня – пять дней в неделю. Две пары по два часа – пять часов до обеда и пять после. И два раза по две пары – это значит, пять пар. Значит, ещё плюс половину пары – два часа в нагрузку, и того двенадцать часов в день ты должен пахать.
    В месяц отрабатывать нужно два раза по две недели – ну т.е. пять недель. А значит, ещё неделю трудочасов накинь, и в свои двенадцать за день как-то впиши. А не справляешься – ну не беда, отработаешь в выходные.
    С оплатой просто – работаешь за похлёбку. Не уложился штраф – похлёбка урезается. Не уложишься несколько раз – урезание будет такое, что ноги таскать от голода не сможешь. А значит, не сможешь и работать, а значит, совсем без похлёбки остаёшься.
    С дисциплиной строго: если кто-то украл с поля колосок – смертная казнь. Так что если остался без похлёбки, то пытаться компенсировать голод «воровством» на работе не вариант. Лучше «честно» отрабатывать норму, и получать пайку по закону.
    В свободное время демонстрации. Маршировать с песней, как хорошо живётся людям в этом краю – работать всего-то два дня по два раза в неделю, где ещё такое есть? Кто хорошо старается, тому премиальные – лишняя миска похлёбки.
    Демонстрация получается вариант жить чуть сытнее – если с работой где недозароботал, можно наверстать на демонстрации. Главное, пожарче петь, какая справедливая власть: не даёт спуску ворам, и заставляет общество жить честно. Без такой власти никуда, и нормально жить можно только с ней.
    И вот представьте себе, живёт в этой системе типичный резидент, который отличается определёнными особенностями. Он не унывает, и радуется тому, что живёт в таком обществе. И всегда ходит на демонстрации искренне и громко петь песню о том, как ему хорошо здесь живётся. Он верит, что если все будут отпахивать норму по закону, то они построят рай на земле. И очень следит за тем, чтобы никто мимо нормы лишнего колоска не украл. И считает в связи с этим себя очень важным.
    Прол умеет хорошо считать (везде, где это закон не нарушает), а вот там, где закон что-то диктует вопреки правилам арифметики, там он считает только так, как закон требует, и никаких проблем не видит. Например: если человек за день вспахивает гектар, то бригада из десяти человек должна вспахать десять гектар. И если в месяце тридцать дней, значит, вспахать она должна, каждый день работая, десять на тридцать – триста гектар. Вот тебе по три порции похлёбки в день на человека – утром, в обед и вечером, на десять человек – тридцать порций, и на месяц – девятьсот порций. Вот тебе девятьсот порций на месяц на бригаду взамен за обязанность выдавать триста гектар. Разбивай на нормы, и распределяй: за треть гектара по порции.
    Но вот допустим, кто-то не может за день гектар отпахать. Две трети еле-еле натягивает, и падает без сил. Но еды требует дать ему полные три порции. Говорит, что, если меньше, то он на следующий день и столько не сможет выдать.
    Прол на него обрушивается с критикой. Говорит: «Как мы тебе выдадим полные три порции, если ты отработал только на две? Чем мы тогда оплачивать доделывание твоей работы будем? У нас всего девятьсот порций на месяц! Ты предлагаешь украсть у государства лишние порции!? Тогда ты враг нашего общества, который хочет и сам преступление сотворить, ещё и других на этот путь толкнуть! Ты предлагаешь обокрасть нашу власть, родную-любимую, которая так добра к нам, и защищает наше общество от воров и преступников? Мы этого не потерпим!!! Или ты хочешь украсть у своих товарищей? Может, ты хочешь, чтобы я их порции тебе отдал? Нет. Для меня справедливость превыше всего! Девятьсот порций за триста гектар – значит, три порции за гектар, а если кому-то будет три за две трети, значит, кому-то другому будет три за четыре трети.  А значит, он недополучит каждой четвертой порции. Такого я одобрить не могу!» и бац кулаком по столу с чувством выполненного долга.
    Всё хорошо посчитал, только одного не учёл: если работать действительно надо всего лишь два раза по два дня, (да два по два по два часа в день), то там гектара в день никак не будет. И двух третей не будет. И половины даже скорее всего не будет. А потому, крадёт здесь то кто-то другой. И никак не тот работник, на которого он орёт. Но только прол этого в упор не видит. Он видит строго одно: девятьсот порций на месяц и триста гектар.
   И работник вздыхает, утирает пот со лба, и идёт каким-то невероятным усилием отпахивает гектар, и на следующий день ещё один. Вот только умирает раньше срока почему-то. И чем больше пролов поддерживают такой режим, тем жёстче нормативы, и тем больше людей помирает раньше срока. Но только того, что у этих людей крадётся жизнь, прол почему-то не видит. Они видит другое: вот если кто из них, недополучив своё, идёт украсть с поля колосок, то вот на таких надо сразу доносить.
    И вот отработали пролы нормы, выполнили план. Отпахали девятьсот гектар за месяц, употребили девятьсот порций. Ни колоска с поля мимо кассы увести не дали. Но вот приезжает какой-то большой начальник, и вместо похвал вдруг начинает орать. «Сволочи, гады, враги-предатели, вредители, всех бы вас казнить, а потом оживить, чтобы ещё раз казнить! За что!? Они ещё спрашивают!!! Дважды два сколько? Пять! А значит, если за день ты пашешь гектар, значит, за два дня по два сколько должно быть? Пять! А сколько в месяце дней два по два? Семь с лишним! Значит, семь на пять – тридцать пять, да ещё и с лишним. А вы сколько дали? Тридцать? Где остатки, которые вы украли?
    Хотели украсть у государства? Думали власть не заметит? Вы за совсем тупую её держите? Да зарыть бы вас всех туда, где вы пашете, да пахать некому! Ладно, последний раз вас прощают – дают шанс исправиться: в следующий месяц чтобы норму тридцать пять с лишним выдали, да ещё и прибавили то, что в этом недодали!» И кулаком по столу бац. С видом справедливого, но милосердного хозяина.
    Всё. Прол забыл о том, как он с важным видом праведника из себя строил. Теперь он грешник, которому нет прощения. А хозяин воплощение доброты и всепрощения. Чтобы его, грешного, прощать и давать шанс исправиться. Слава хозяину, слава его доброте и милосердию, да продлятся дни его власти!
    Возникает вопрос: как же так получилось, что он всё так точно рассчитал, а вдруг оказалось неправильно? А он не видит неправильности в расчётах власти. Неправильность может быть только в его расчётах. Так что, если его расчёты с расчётами хозяина не сходятся, надо просто положить листок с расчётами на стол, и биться об него лбом, пока звёзды из глаз не пойдут. И пока не увидит за этими звёздами какую-то правильность.
    Короче, прол будет думать, пока не придумает, в чём его ошибка (ну или не поверит без проверки). Вот это и есть состояние изменённого сознания.
    Спорить с людьми, находящимися в состоянии изменённого сознания, бесполезно. Потому, что они просто не слышат доводов, которые не согласуются с заданными установками. Слышат только сами себя, как тетерев на току, когда доказывают свою точку зрения. Выглядеть это будет примерно так:
– Хозяин прав, потому что дважды два – пять!
– А пять во сколько раз быть больше двух?
– В два раза!
– А давай проверим делением?
– А зачем это делать?
– Ну как зачем – чтобы нельзя было говорить, что вам есть что скрывать.
– А, значит, ты не веришь? А это прописано в Законе. А это сказал Хозяин. А с этим согласен весь народ. Ты не веришь Закону? Ты не веришь Хозяину? Ты не веришь всему обществу? Ну всё с тобой ясно (ты враг, таких, как ты, надо своевременно давить, потому что если им дать спуску, враги нас сожрут)!
– Ты уходишь от ответа на вопрос – это верный признак того, кто не хочет отвечать за свою ложь.
– А я ответил: такой вопрос задают только враги, а слушать врага никто не обязан!
– А, значит, от ответа на любой неудобный вопрос можно уходить, если объявить задающего врагом?
– Нет, только на неправильный вражеский вопрос!
– И чем отличается неправильный вражеский вопрос от правильного, объявляемого неправильным-вражеским?
– Неправильный противоречит Закону!
– А что ты называешь законом: положения, основанные на правде, или на лжи? 
– Наш закон основан на правде, потому что он стоит на страже справедливости: вот у нас в обществе если кто захочет получить три порции за две нормы работы, так его сразу остановят. Это всё благодаря Закону, запрещающему неправильно считать и творить несправедливость!
– А ты мне не про три порции, а про дважды два давай!
– А я тебе объяснил: Закон стоит на страже справедливости, а значит, он не может лгать!
– Ну значит, ему нечего бояться проверки – давай разбор примера на дважды два!
– А зачем оно нужно? Всем так понятно, что твои нападки неправильны!
– Кому – всем? Тем, среди кого есть хоть один, кто мог бы доказать это утверждение, или исключительно толпу людей, в которой ни одного такого нет?
– …
– Никого? Ну что и требовалось доказать. Значит, лгу здесь не я, а кто-то другой!
– Лжёшь ты! И твои хитрости тебе не помогут! Мы всех вас разоблачим, всех на чистую воду выведем! Всех переловим, и рано или поздно все вы за всё ответите! И потому правильно Хозяин делает, что не позволяет вам вашу ложь говорить, потому что она очень опасна!
– Так, по-твоему, можно от любого неудобного вопроса уходить обвинением в хитрости? Ну так это как раз верный признак того, кто не хочет отвечать за свою ложь.
– Нет, только от хитрого лживого вражеского вопроса!
– Ну так предоставляй тогда доказательства хитрости и лживости сначала, а потом утверждай.
– Твои обвинения Закона во лживости лживы, потому что, если бы Закон был лжив, его бы давно уже разоблачили! А если никто этого не делает, значит, он лживым быть не может! Или ты считаешь, что всё общество у нас не соображающие люди? Твоя позиция оскорбительна, и терпеть оскорбления никто не обязан! А потому, правильно Хозяин делает, что…
– А каким образом у вас кто-то может разоблачить, если у вас нет свободы слова? Если за разоблачение у вас смертная казнь, то кто будет такое пытаться? Или ты настолько не соображаешь, что не можешь увязать эту причину со следствием?
– Это ложь, у нас свободы слова нет: вот я что хочу, то всегда и говорю. Вот вчера один прохиндей хотел три порции получить, отработав только за две – так я сразу ему высказал всю правду в лицо!
– Дык разве речь про свободу для твоих хотений шла? Речь шла про свободу для людей, которые запрещённую правду говорить хотят. Вот для них где свобода?
– А какая ещё должна быть нужна свобода?
– Дважды два правильный расчёт сделать, привести доказательства, и не быть преследуемым за то, что привёл доказательства, которые никто не может опровергнуть.
– Ты обвиняешь закон во лживости, а это ложь! У нас по Закону всегда всё правильно. Вот, например, согласно Закону, у нас трижды три – девять. Четырежды четыре – шестнадцать. Пятью пять – двадцать пять. Есть, что возразить? Нет! Что и требовалось доказать.
– Да где же я про трижды три спрашивал? Ты мне про дважды два ответь!
– А в чём разница?
– А в том, что трижды три ты проверяешь, а дважды два нет!
– Ну неужели ты думаешь, что люди, способные девяносто на тридцать без ошибок перемножать, не смогут правильно дважды два посчитать?
– А что ещё остаётся думать, если тебя тычут в вопрос, от которого ты уходишь, и вместо признания своей несостоятельности ещё и обвиняешь оппонента?
– Правильно считают люди, которые пашут с утра до ночи, которые находят в себе силы выполнять все нормы, и выполняют такую трудную работу, какую никто ни в каком обществе больше никто нигде не может – настоящие герои труда и гордость нашего общества! А все лентяи, слабаки, и симулянты, которые своё отдых ставят выше чужого, как раз среди вот таких, которые возмущаются. И потому правильное мнение – это мнение героев, а неправильное – это дармоедов! И если ты после этого ещё продолжаешь спорить, то ты враг, с которым просто вообще не о чем говорить!
– Кого ты называешь героями – тех, кто поддерживают убийство людей за то, что те не хотят давать себя обманывать и эксплуатировать?
– Враг! Враг! Враг! Таких, как ты, нужно просто сразу…
– Конечно, как только – так сразу доказательства только сначала приведи?
– …
    На это прол ничего не отвечает, и просто уходит. А потом возвращается, и ведёт себя так, как будто он всё привёл. А когда его спросишь, где, в ответ такое удивление: «Я же тебе всё объяснил, что дважды два правильно пять!»
    Когда людей заставляют жить в таком режиме, общество делится на тех, кто ходят подавленные с опущенными в пол глазами от горя и стыда за то, что с ними можно так обращаться. А есть такие, которые гордятся тем, что они живут именно так. Гордятся тем, что у них такая власть, гордятся своим рвением ей служить, гордятся тем, что отпахали столько, сколько не каждый может. Живут планами что они напашут-перепашут, и жизнь улучшится. Живут верой в это. Живут чувством собственной важности от того, что без их рвения бы норма не выполнялась. Гордятся тем, что вспахали больше других. Радеют за то, чтобы норма была обязательно выполнена. Образцовые пролы.
    Если вместо того, чтобы погладить по голове, пнут сапогом – прол всё равно гордится. Гордится тем, что у него оказался такой начальник – великий и сильный. Что может заставить его ещё больше отпахать – столько, сколько сам прол не думал, что сможет (где ещё такие великие начальники есть?) Что хозяин в обиду прола не даст – никому не позволит спрашивать с него за то, что поддерживает кражу у людей нормальной жизни. И что со своей возможностью доносить он является как бы частью этой силы. А ещё ему кажется некое превосходство на несогласным в споре: тот для него малодушный – думает о своём брюхе, а он думает обо всём обществе. И то, что он начальника оправдывает, для него тоже часть его сознательности. А вот ты несознательный – критикуешь его начальника. Прола греет убеждение того, что он выше тебя по развитию.
    Девиз прола: «не хочу стыдиться, а хочу гордиться!» Зачем жить несчастным, когда можно придумать себе счастье? И жить, выстраивая вокруг себя видение того, во что нравится верить. Проблема только в том, что всё его счастье всегда работает на поддержку системы, делающей несчастной жизнь людей, которые не боятся в лицо правде смотреть. Но прол этого видеть не хочет, и за просто так его не переубедишь.
   А обманывать людей можно по-разному. Можно на положении, что дважды два пять, а можно и на других. И можно построить общество, где дважды два будет четыре, но хозяин во всём остальном имеет власть решать всё, что захочет, и не давать с собой спорить. И вот решит он решит он, допустим, что ему нужна армия повышенной численности, и все должны будут выполнять его волю. И численность эта нужна будет не затем, чтобы защитить свою страну от нападения, а затем, чтобы он сам вёл завоевательные войны. Никому не нужные, кроме него, потому что ему хочется больше земли, богатств, рабов, славы, и просто удовлетворения потребности воевать. Но людям прикажет думать, что это оборонительные войны, и что это на них нападают, а они защищаются. И вот поназабирают лишнего народу в армию, а тем, кто останется, придётся больше пахать, чтобы прокормить себя и их.
    Идеология в деталях будет звучать по-другому, а эффект будет тот же самый – пахать придётся больше, потому что людей в правах обокрали. Но понятно это будет не всем, а тем, кто умеет свои права считать не так, как система учит, а так, как надо считать. Только говорить об этом запрещено будет. И в таком обществе будут люди, которые глаза в пол опускают от горя и стыда, что с ними можно вот так обращаться, а будут такие, которые ещё чего-то высказывают в поддержку этого. Следят за другими, важных из себя строят, гордятся чем-то.
    Диалог с ними будет абсолютно аналогичный.