Даниель и Софи. Зверь Жеводана

(из цикла «Миссии Сентрал-офиса»)

Глава 1
На последнем подъёме кучер слез с козел и повёл лошадей под уздцы. Дорога здесь поднималась между двумя каменными стенами из бутового камня, огораживающими пастбища, в колеях стояла бурая вода, и колёса разрезали её с тихим чавканьем. Из-под днища тянуло мокрой глиной и конским потом, а к этим запахам примешивался прелый дух хвои, спустившийся с тёмных полос ельника над дорогой. Был июнь, но после трёх дней дождя воздух в Жеводане казался осенним, и Софи Бренан, сидевшая у окна, то и дело поправляла плащ с капюшоном на плечах.
Гобеленовая занавеска отсырела настолько, что липла к её щеке всякий раз, когда дилижанс кренился на камне. Софи отводила её двумя пальцами, и на коже оставалась холодная влажная полоса. Напротив сидел Даниель Кент, её мнимый брат, и делал вид, что дремлет. Шляпа была надвинута ему на лоб, руки лежали на набалдашнике трости, но Софи знала, что он считает повороты и запоминает, где стены стоят вплотную, а где расходятся в загоны.
Третьей в карете ехала женщина лет пятидесяти с корзиной на коленях, накрытой серой тряпицей. Она села в Менде и за всё утро не произнесла ни слова, но на подъёме вдруг заговорила, не поворачивая головы.
— До деревни осталось полмили.
— Вы хорошо знаете эту дорогу? — спросил Даниель, не поднимая шляпы.
— Я езжу по ней тридцать лет как уже. — Женщина помолчала и сильнее сжала ручку корзины. — Раз уж вы приезжие, я скажу вам одну вещь. Если из-за холмов, или не приведи Провидение, из лесной чащи вас кто-нибудь позовёт на помощь, не идите туда, уверяю вас! Даже если голос кричащего покажется вам знакомым.
— Нас могут позвать? — спросила Софи. – И кто же?
— Это как придётся, милая госпожа. — Женщина посмотрела на неё впервые, и во взгляде не было угрозы, только усталость. – За эти три года были разные. Не все они потом вернулись домой.
Даниель сдвинул шляпу на затылок и взглянул на Софи. Она едва заметно качнула головой: не сейчас, при свидетельнице. Вместо этого она улыбнулась женщине так, как улыбаются разбогатевшие торговки шерстью, которые рассчитывают на хорошую цену.
— Мы приехали за шерстью, мадам. Надеюсь, овец здесь ещё не всех перевели.
— Овцы стоят в хлевах, — ответила женщина. — А шерсть дорожает с тех пор, как дети перестали выходить на пастбища одни. Попросите хозяйку постоялого двора, она вам всё расскажет.
Карета, раскачиваясь, начала подниматься на пригорок, и Софи услышала, как кучер негромко разговаривает с лошадьми, подбадривая их. Женщина наклонилась к окну и добавила, уже обращаясь к погонщику:
— Клеманн, не останавливай, умоляю всеми святыми!
— Я и без ваших наставлений не собирался останавливаться, — отозвался кучер снаружи. Голос у него был ровный, но Софи расслышала, что он произнёс это не в первый раз за эту поездку.
На гребне подъёма стены расступились, и открылась долина. Внизу, у ручья, лежала деревня: два десятка домов под потемневшими черепичными крышами, над низкой крышей церкви поднималась колокольня из серого камня. В верхнем ярусе чернели узкие арочные проёмы, а над ними, под самым шпилем, белел круглый проём. Высокий гранёный шпиль резко сужался кверху. С площади, зажатой между домами, колокольня казалась ещё выше. Над деревней висела серая пелена, а на склонах за ней лежали пастбища, огороженные такими высокими стенами, что с дороги нельзя было разглядеть ни одной овцы.
— Несколько лет назад, в Лионе, мне рассказывали, что здесь раньше пасли без стен, — негромко сказал Даниель по-французски, и Софи кивнула, смотря на спутницу. Женщина не стала им отвечать.
Когда карета въехала в деревню, женщина с корзиной вышла первой и ни разу не обернулась.

Глава 2
Гостиный двор стоял на краю площади, прямо напротив церкви, и пах так, как пахнут все постоялые дворы в сырую погоду: мокрой шерстью, прокисшим вином, дымом очага и подогретой бараньей похлёбкой с луком. Хозяйка, высокая женщина лет сорока по имени Мадлен, встретила приезжих на пороге с мокрым полотенцем на плече. Она оглядела их с ног до головы, задержалась взглядом на добротных, но не слишком новых дорожных плащах и спросила, откуда они едут.
— Зовите меня Мадлен, я жена хозяина этой харчевни, — начала она бесцеремонно.
— Мы из Лиона, — ответила Софи. — С братом покупаем шерсть для суконален. Мне сказали, что в Жеводане она лучшая в этой части графства.
— Лучшая, пока её есть кому стричь, — сказала Мадлен. – Могу дать комнату на втором этаже, окно во двор. Из окна на площадь вы лучше ничего не высматривайте, мы тут этого не любим.
Комната оказалась тесной, с низким потолком, на котором проступали тёмные балки, и с широкой кроватью под выцветшим балдахином. На подоконнике стоял глиняный кувшин с водой, затянутой плёнкой пыли. Софи сняла плащ, повесила его на гвоздь у двери и приложила ладонь к стене. Камень был холодным и влажным, как в погребе.
— Нам следовало сначала узнать, есть ли у неё сын, — сказал Даниель, когда они закончили осмотр комнаты. — В деле о хозяйке ничего нет.
— В деле вообще мало что есть. — Софи села на кровать и разгладила юбку. — Три года записей, рисунок зубов на пряжке и один глагол. Помнишь, как там было написано?
— Выведен. — Даниель произнёс слово медленно, как будто проверял его на вкус. — Не «прислан» и не «создан». Выведен. Так говорят о породе, о лозе, о чём-то живом, чего добиваются годами.
Они спустились вниз к ужину. В общей зале горел очаг, дрова были сырыми и трещали, выпуская горьковатый дым, который смешивался с запахом лука и горячего жира. За длинным столом сидело человек десять: двое пастухов в овчинных безрукавках, кузнец с обожжённым предплечьем, несколько крестьян. Они разом замолчали, когда вошли приезжие, и разом заговорили снова, когда Софи достала из сумки мешочки с образцами. Она выложила на стол перед входом пряди шерсти, три светлых и две рыжеватых, и попросила хозяйку принести весы. Весы у Мадлен были старые, с медными чашками, которые давно потемнели. После скромного ужина было решено подняться к себе и спать.
С утра потянулся местный люд с мешками-тюками. Софи взвешивала образцы, называла цену за фунт, терпеливо выслушивала возражения и торговалась так громко, что угрюмые местные начали улыбаться. Один из пастухов, худой, с косым шрамом на подбородке, сказал, что у его соседа шерсть лучше. Софи ответила, что хочет сначала посмотреть, а потом решать, и пастух рассмеялся.
— Вы осторожная, — сказал он. — Это хорошо. Осторожные у нас живут дольше.
— Я торгую шерстью, а не бравадствую, — отозвалась Софи. — Скажите лучше, где ваш сосед пасёт стадо. Мне нужно увидеть овец, а не только слушать о них.
Мужчины переглянулись, и кузнец ответил за всех:
— Его стадо на дальнем склоне. Но если хотите посмотреть вблизи, лучше сходите днём и в сопровождении. Одних мы вас не отпустим.
— Почему же?
— Потому что мы хотим продать вам шерсть, мадемуазель, а не хоронить на дальнем склоне.
Когда торг закончился, местный люд потянулся к выходу. Даниель, сидевший в углу с дорожным сундуком, достал из него молоток и пару гвоздей и принялся чинить сломанную ручку. Он делал это неспешно, на скамье у выхода, где начали собираться те, кто не хотел идти домой. Сначала они только смотрели. Потом один из них, молодой парень с рыжей бородкой, подсел рядом и спросил, надёжен ли такой гвоздь для сломанной ручки.
— Надёжен, если обить её кожаной оплёткой, — ответил спокойно Даниель. — Хочешь помочь?
Парень взял молоток. Через четверть часа разговор шёл о ценах на овёс, о дороге из Менда и о том, что в июне нынешнего года охотники из соседних приходов поклялись очистить лес. Даниель слушал, подавал гвозди и ни разу не задал ни одного вопроса о звере.
Когда мужчины разошлись, у лавки остался старик. Он тихо чинил сбрую, и в свете потолочного фонаря на его железной пряжке блеснули три коротких параллельных углубления.
— Это где же так? — спросил Даниель.
Старик поднял пряжку к свету.
— А, это. Позапрошлой осенью. Я тогда ещё за овцами ходил. Зверь порвал ремень, а пряжку потом нашли в траве. Говорили, он зубами взял. Только зубы у него, видать, не как у волка.
Даниель провёл пальцем по углублениям. Они были ровными, одинаковыми, и промежутки между ними были одинаковыми тоже. Слишком ровными для следа, оставленного живой тварью. Он узнал след из приложенного фото в деле.

Глава 3
У священника хранилась приходская книга, и он согласился показать её приезжему торговцу, который хотел «узнать, с какими семьями здесь можно вести дела». Даниель пришёл к нему на следующее утро с небольшим подарком: плиткой лионского мыла и бутылкой вина, купленной накануне у Мадлен. Священник был стар, сутул и говорил с одышкой. Он провёл гостя в тесную ризницу, где пахло воском, плесенью и сухим лавандовым мешочком, подвешенным на гвоздь.
Книга лежала на столе под тяжёлым оловянным пресс-папье. Даниель раскрыл её на первом июня 1764 года и увидел, что следующие три года записей идут одна за другой без пропусков. Одни имена священник вписал ровным, неторопливым почерком, с возрастом и именем отца. Другие были втиснуты между строками, мелко и наспех, будто он писал их стоя. Против одного имени, женского, стояла только дата и слово «найдена».
— Вы читаете внимательно, — заметил священник.
— Я привык читать внимательно, особенно цифры, отец мой. В них обычно больше правды, чем в разговорах.
— Здесь цифры не всегда сходятся. — Священник тяжело опустился на стул. — Соседние приходы ведут свой счёт. Иногда один и тот же ребёнок записан у них и у нас, потому что нашли его на границе графства, а хоронили в записях и там и тут. Те, кто считает нападения, получают то сто девяносто, то двести пятьдесят. Я перестал спорить об этом на втором году.
— А вы сами как считаете?
Священник долго молчал. За окном ризницы заскрипела телега, и пронзительно закричала какая-то птица.
— Я считаю тех, кого отпевал, — сказал он наконец. — Остальных пусть считает Господь.
В то же время Софи сидела на кухне гостиного двора и помогала Мадлен чистить репу. Она рассказывала, как торгуют шерстью в Лионе, ругала торговцев красильного ряда и между делом спросила, где пасут овец семьи, с которыми ей предстоит иметь дело. Мадлен вытерла руки о передник и объяснила охотно, подробно, называя по именам каждый двор. Софи слушала и отмечала про себя, что по ходу рассказа палец хозяйки, которым она рисовала на столе невидимую карту, ни разу не коснулся дальней долины к северо-востоку от церкви.
— А здесь? — спросила Софи и провела линию там, где палец Мадлен упорно не останавливался.
— Там мельница, — коротко сказала Мадлен. — Туда ходят только по делу.
— Но овец там не пасут?
— Пасут. — Мадлен отвернулась к очагу и подбросила полено. Огонь вспыхнул, и по стене метнулась её тень. — После того как королевский аркебузир убил осенью шестьдесят пятого большого волка, у нас снова стали отпускать детей за скотом. Сказали, что всё закончилось. Я тоже отпустила сына.
Софи ничего не ответила, и тогда Мадлен продолжила сама, тихо и без выражения, как человек, который выучил эти слова наизусть:
— Он вернулся живым, но с тех пор не говорит о том, что видел. Теперь за овцами ходит моя дочь. Каждый вечер я встречаю её у кромки стены, потому что боюсь, что однажды она не придёт.
— Вы думаете, зверь ещё здесь?
— Я думаю, что волк, которого убили, был слишком обыденным для того, что мы видели. — Мадлен обернулась, и лицо у неё было спокойным и очень усталым. — Вы торгуйте своей шерстью, мадемуазель. А об остальном лучше не спрашивать, пока не знаешь, готовы ли вы услышать ответ.
Вечером, в комнате, Софи пересказала Даниелю услышанное. Он слушал, сидя на краю кровати, и смотрел на огонёк свечи, который вздрагивал от сквозняка из щели под окном.
— Значит, мальчик, — сказал он.
— Сын Мадлен вернулся живым, но с тех пор молчит. Я слышала в таверне ещё об одном мальчике, на него зверь напал у мельничной запруды. Говорят, его зверь тоже отпустил.
— Отпустил? — Даниель поднял глаза. — Звери из этого рода обычно не отпускают.
— Именно поэтому я хочу с ним поговорить.

Глава 4
Мальчика звали Жан, и жил он при мельнице, в низкой хибаре с соломенной крышей, где пахло мукой, сырым деревом и хлебом, поставленным на ночь. Мельник, широкоплечий молчаливый человек, пропустил Софи во двор без возражений, хотя и посмотрел на неё долго. Двор был маленький, вымощенный булыжником, поросшим у стыков мхом. У стены, на чурбаке, сидел мальчик лет двенадцати и строгал лучину.
Нож он держал странно, зажимая рукоять всей ладонью, потому что два пальца на правой руке плохо сгибались: кожа на них была стянута тонкими белыми рубцами. Стружка выходила тонкая, почти прозрачная, и падала ему на колени.
Софи села на соседний чурбак и некоторое время молчала. Мальчик не поднимал глаз.
— Меня зовут Софи. Я покупаю шерсть. Мельник сказал, что ты можешь рассказать мне о запруде.
— Он сказал, что вы приезжая и ни о чём не знаете, — ответил Жан. — Поэтому можно.
— Так и есть. — Она улыбнулась. — Тебя спас мельник?
— Он прибежал потом. — Мальчик провёл ножом по лучине, и стружка завилась. — Зверь сам отпустил.
— Ты ещё был в воде?
— По грудь. Он тоже стоял в воде. Смотрел на меня и разевал пасть.
— Рычал?
Жан долго снимал стружку, прежде чем ответить. Софи слышала, как на мельнице глухо молотят жернова и как где-то за стеной квохчет курица.
— Нет. Я думал, он захлебнулся. У него из-под челюсти шли пузыри. Много, как из кипящего котла, только вода была холодная. А потом он лёг в воду боком. Я стоял и ждал, когда он встанет.
— Он встал?
— Он лежал долго. Потом поднялся и пошёл вдоль берега, не спеша. Как будто ему было всё равно, что я смотрю.
— А почему он тебя отпустил? Ты как-нибудь понял?
Мальчик пожал плечами. Нож замер.
— Мне кажется, он тогда не меня искал, — тихо сказал он. — Просто я оказался рядом, когда ему стало плохо.
Софи не стала задавать новых вопросов. Она посидела ещё немного, посмотрела, как Жан доводит лучину до тонкой ровной щепы, и сказала, что ему это очень хорошо удаётся. Мальчик впервые поднял голову.
— Вы пойдёте к запруде?
— Хочу посмотреть, где ты стоял.
— Не ходите одна. И близко к корням не подходите, там скользко.
Запруда лежала в получасе ходьбы от мельницы, в узкой лощине, зажатой между склонами, поросшими ольхой и орешником. Софи пришла туда после полудня с Даниелем, который нёс на плече корзину с образцами шерсти, делая вид, что они идут к дальнему пастбищу. Воздух был сырой и холодный, пахло тиной, мокрыми листьями и мхом, как бывает рядом с родниковой водой. Плотина из серого камня удерживала небольшое озерцо, зеркально неподвижное, а ниже по течению лежала отмель, на которую вода лениво накатывала рябью.
Под нависшим берегом Софи заметила тропку, утоптанную звериными лапами. Там, где вода казалась прозрачнее всего, на кряжистом корне ольхи висел клок буро-рыжеватой шерсти. Даниель опустился на колени, осторожно снял его ногтем и разделил волоски.
— Смотри.
У основания каждого волоса тянулась тонкая полупрозрачная плёнка, похожая на высохший клей. Даниель потянул за один волосок, и соседние наклонились вместе с ним, как будто их соединяла общая основа. Он понюхал шерсть и поморщился.
— Пахнет псиной. И чем-то ещё. Не биологическим.
— Значит, мальчик сказал правду, — тихо ответила Софи. — Зверь приходил сюда, чтобы охладиться. И, может быть, не в первый раз.
Вечером они разложили свои наблюдения на столе, при свече, придвинув стол к стене, чтобы не было видно из окна. Рассказ мальчика, слова Мадлен, записи священника: несколько раз зверя видели у воды после долгой погони, даже когда он мог укрыться в лесу. Он выбирал открытое место и мелководье, а не чащу.
— Это закономерность, — сказал Даниель. — Он приходит к воде, когда устаёт или когда ему плохо. Если мы проверим, насколько точно он следует этому порядку, то сможем рассчитать, где он ляжет в следующий раз.
— И что тогда?
— Тогда мы будем ждать его там.

Глава 5
На следующий вечер Даниель поднялся к запруде за два часа до заката. Он нёс с собой кусок хлеба, флягу, пистолет и дорожный плащ, а на плече сумку с принадлежностями, выданными Сентрал-офисом: короткой подзорной трубкой, мотком шнура и запасным зарядом. Углезаготовочная хижина стояла выше плотины, на склоне, и представляла собой сложенный из жердей и дёрна шалаш, давно брошенный и почти развалившийся. Внутри пахло старой золой, плесенью и мышиным помётом, под ногами хрустели угольные крошки, и сквозь дыры в крыше было видно, как медленно темнеет небо.
Софи осталась на плотине, в нескольких шагах от отмели, в укрытии из ольховых веток, которое они соорудили днём. Даниель видел её силуэт: она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и казалась внезапно появившейся статуей на берегу.
Сумерки сходили медленно. Под рубахой у Даниеля высыхала испарина, шерстяная подкладка накидки с капюшоном натирала шею, и он время от времени сдвигал ворот, не отрывая глаз от воды. Где-то в ельнике кричала сова. Потом она умолкла, и стало слышно журчание воды. Этот ровный, привычный шум постепенно стал единственным звуком в лесу. Лишь однажды Даниель услышал, как Софи кашлянула в рукав, коротко и сдержанно. Потом ещё долго ничего не было слышно, кроме воды.
Зверь вышел из ельника ниже хижины. Даниель увидел его не сразу: сначала над папоротником дрогнули несколько стеблей, потом на тропинке выделилась тёмная масса, которая двигалась с неторопливой уверенностью животного, хорошо знающего дорогу. Он был намного крупнее любого волка, которого Даниелю доводилось видеть, с широкой грудью, длинной узкой мордой и шерстью цвета ржавой глины. Шёл зверь тяжело, но почти бесшумно, ставя лапы так, чтобы шаг совпадал с шумом ручья.
На ближнюю отмель он попал по мелководью, ступая там, где течение глушило плеск. Остановился, приподнял голову и долго стоял, как будто прислушивался. Даниель перестал дышать. Он чувствовал, как у него по спине пробегает холод, не имеющий отношения к ночному воздуху. Затем зверь наклонил голову к воде, и кожа под челюстью растянулась в широкую пасть, как раскрывается плохо зашитый шов.
Вода у морды задрожала от мелких пузырьков. Они поднимались ровной струйкой, и зверь стоял над ними, не шевелясь, пока не опустил морду ещё ниже. Даниель видел в подзорную трубу, как у него вздрагивают бока. Через несколько минут зверь поднял голову, пасть закрылась, и он, не спеша, развернулся и ушёл той же дорогой, по которой пришёл.
Когда всё стихло, Даниель ещё некоторое время сидел неподвижно. Потом выбрался из хижины и спустился к плотине. Софи уже вышла из укрытия и стояла на мостках, засунув руки в карманы камзола. Лицо у неё было серым в свете взошедшей луны.
— Ты это видела? — спросил он.
— Всё в мельчайших подробностях. — Она провела ладонью по лбу. — Он остановился в нескольких метрах от меня.
— Пойдем, посмотрим то место.
Они спустились к воде, и Даниель присел там, где зверь впервые коснулся воды. Во влажной прибрежной глине были видны отпечатки лап, глубокие, с чёткими следами когтей. Он дошёл от них до укрытия Софи, считая шаги вслух.
— Восемнадцать, — сказал он. – Как он не заметил тебя?
— Или заметил и решил, что я не опасна.
— Это было бы хуже.
Софи не ответила. Она смотрела на воду, где ещё держалась рябь, и в этот момент у неё на лице появилось странное выражение, которого Даниель раньше не видел: не страх, а что-то похожее на растерянную жалость.
— Он приходит сюда лечиться, — сказала она. — Он не охотится, Даниель. Он приходит сюда, потому что ему плохо.
— Это не меняет задачи.
— Я не это хотела сказать. — Она повернулась к нему. — Я только говорю, что мы не знаем, на что мы охотимся.

Глава 6
Утром в гостином дворе только и разговоров было что о предстоящей облаве. Мадлен рассказала, что за ночь в деревню приехали два посыльных из Менда с распоряжением графа: девятнадцатого июня загонщики со всех окрестных приходов выйдут на гребень и двинутся вниз, к запруде, где, по слухам, видели зверя. Мужчины за столом обсуждали это громко, с азартом людей, которым наконец дали занятие. Кузнец рассказывал, что у него припасён заряд серебряной картечи, которую он сам отлил из церковного подсвечника. Священник, как говорили, об этом не знал.
Даниель выслушал новость спокойно и тем же утром отправился к мельнику. Разговор вышел короткий. Он объяснил, что они с сестрой хотели бы посторожить нижний водосброс, пока семья мельника будет у соседей, потому что у приезжих торговцев при себе товар и деньги, а в день облавы никому нельзя доверять. Мельник как-то странно посмотрел на него, потом на небо, сказал, что ключи от затвора лежат у него в чулане, и больше ничего не добавил. Он не спросил, почему приезжим понадобился именно нижний водосброс.
Накануне облавы они проверили затвор. За ним начинался короткий каменный жёлоб, по которому во время паводка отводили лишнюю воду, узкий и тёмный, с низкими сводами, поросшими бархатным мхом. Внутри пахло стоячей водой и холодным камнем. Даниель счистил песок с пазов затвора, смазал рукоять ворота свиным салом, которое взял с гостиного двора, и оставил её у себя под рукой, на выступе стены.
— Если зверь ляжет у верхней запруды, — сказал он, — ты остаёшься в укрытии и даёшь ему уйти. Мы не стреляем там, где нас могут услышать загонщики.
— А если они отрежут верхний подход?
— Тогда ближайший выход к воде окажется здесь, под мельницей. Он знает эту запруду. Он пойдёт сюда.
— Ты уверен, что он полезет в жёлоб после выстрелов? — спросила Софи.
— Если ему хватит сил добежать.
Она смотрела на жёлоб. В нём едва могли разойтись двое. Стены были скользкими, по ним стекали тонкие струйки воды, а в дальнем конце виднелся слабый серый просвет.
— Тогда оставь мне место у стены, — сказала она наконец. — Когда ты опустишь затвор, я должна быть с его стороны. Иначе стрелять придётся тебе, а ты не видишь его со стороны пасти.
— Ты хочешь оказаться в одном жёлобе с ним?
— Я хочу, чтобы он не успел повернуться. — Она провела ладонью по влажному камню. — Если он развернётся, то уйдёт. Если я окажусь сбоку, у него не останется времени.
Даниель не стал спорить. Он знал, что Софи стреляет лучше и хладнокровнее, и знал, что любые возражения только затянут разговор. Они вернулись во двор мельницы, где под навесом сидел Жан и точил ножом очередную лучину. Мальчик посмотрел на них, потом на тёмную щель водосброса.
— Вы собираетесь его убить, — сказал он.
Ни Софи, ни Даниель не ответили.
— Он не злой, — добавил Жан. — Он просто не знает, что нельзя так.
— Что нельзя? — тихо спросил Даниель.
Мальчик пожал плечами и склонился над щепкой.

Глава 7
Девятнадцатого июня первый выстрел раздался на склоне, когда утренний туман ещё не сошёл с лощины. Софи сидела в жёлобе, прижавшись плечом к стене, и слушала, как за камнем шумит вода. В руке у неё лежал пистолет, холодный и тяжёлый, пахнущий порохом и оружейным маслом. Даниель сидел наверху, у ворота затвора, и она слышала, как он время от времени перекладывает рукоять из одной ладони в другую.
После второго выстрела над деревьями поднялись птицы, и по лощине прокатился тревожный, многоголосый гул. Затем закричали люди. Крик шёл вдоль гребня, нарастал, раскатывался и постепенно удалялся, прочь от мельницы, и Софи поняла, что загонщики пошли в другую сторону. Это означало, что зверь, если он вообще шёл к воде, шёл не туда, где его ждали.
Она уже собиралась выйти из жёлоба и подняться к Даниелю, когда услышала, как на камень над ней упали капли. Не дождевые: тяжёлые, редкие, с ленивым стуком. Софи подняла голову и увидела в просвете жёлоба тёмную фигуру.
Зверь стоял у входа. На боку у него была выдрана шерсть, и из раны по передней ноге стекала густая тёмная жидкость, совсем не похожая на кровь. Она пахла чем-то кислым, острым, химическим, и от этого запаха у Софи защипало глаза. Зверь дышал часто и тяжело. Он смотрел не на неё, а на воду, текущую в жёлобе.
Он медленно спустился в воду и лёг, вытянув шею. Софи не шевелилась. Она видела, как под челюстью у него расходится пасть, как вскипают вокруг морды пузырьки и как вздрагивают его бока. Расстояние между ними было меньше трёх шагов. Она слышала его механическое дыхание: влажное, хрипящее, с каким-то металлическим призвуком.
Она подняла руку и дала знак.
Наверху Даниель выбил стопор, и затвор с грохотом рухнул за спиной зверя. Вода взвихрилась, и жёлоб наполнился гулом. Зверь успел развернуться и рвануться к выходу. Софи прижалась спиной к стене, и передняя лапа скользнула по мокрому камню, а когти зацепили её сапог, оставив на гладкой поверхности кожи длинную глубокую борозду. Она почувствовала, как её дёрнуло вперёд, и ударилась плечом о выступ.
Зверь был рядом. Его пасть раскрылась, и Софи увидела в ней то, чего не ожидала: ряд ровных, словно отлитых зубов, расположенных в три параллельные дорожки, как на рисунке из дела Сентрал-офиса. Она выстрелила с расстояния вытянутой руки, прямо в раскрытую пасть.
Грохот выстрела оглушил её. Зверь ударился о затвор, сдвинул его в пазах и ещё несколько секунд скрёб по дереву, оставляя на нём глубокие борозды. Потом скрежет стих. Осталось только механическое дыхание. Софи стояла неподвижно, всё ещё держа разряженный пистолет перед собой, и не могла сообразить, как его опустить.
— Софи! — позвал Даниель сверху.
Она слышала его с первого раза, но ответила только когда смогла разжать пальцы.
— Я здесь.
— Как там?
— Не двигается. Но дышит.
Голоса загонщиков уже удалялись по склону. Они кричали что-то о том, чей выстрел был последним, спорили, смеялись, и в этом шуме не было ни одного слова о жёлобе. Даниель спустился к ней по скобам, спрыгнул на мокрый камень и долго стоял молча, глядя на тушу.
— Ты цела?
— Только сапог. — Она наконец опустила пистолет. — Даниель, он смотрел на воду. Он не смотрел на меня.
— Это ничего не значит.
— Значит. Я только не знаю что.

Глава 8
Пока голоса загонщиков уходили всё дальше по склону, агенты вдвоём перенесли тушу в мельничный подвал. Она оказалась тяжелее, чем можно было предположить, и от неё шёл тот же кислый химический запах, что и от раны. Дыхание приобрело агональный оттенок. В подвале было темно и сыро, пахло картофелем, мукой и сырой землёй. Даниель зажёг фонарь, повесил его на крюк и разложил на бочке инструменты: нож, пилу, крючок для подвешивания мяса.
Под нижней челюстью, в месте попадания пули, он нашёл то, ради чего они пришли. Это была металлическая деталь величиной с ногтевую фалангу большого пальца, гладкая сверху, чуть шероховатая по бокам, будто выточенная из промышленного алмаза или из очень плотной керамики. От неё отходили тонкие каналы, как нервы, вплетённые в ткани шеи. Даниель коснулся детали кончиком ножа, и расходящиеся веточки-каналы вздрогнули, сократились и расслабились, как живая ткань.
— Благодаря этому он еще поддерживает витальные функции, — сказал он.
Софи подошла и посмотрела. Лицо у неё было бледным, а на скуле темнела полоса засохшей грязи. Она взяла нож, подцепила у основания детали канал и одним движением перерезала его. Агония прекратилась, и в подвале стало очень тихо.
— Теперь всё, — сказала она.
Даниель аккуратно извлёк плоскую металлическую деталь и положил её на чистую тряпицу. Он осмотрел её при свете фонаря, повернул так и этак, потом завернул в ту же ткань и убрал во внутренний карман.
Тушу они сожгли ночью в углезаготовочной яме, на склоне над лощиной. Огонь горел жарко, с треском и редкими вспышками голубоватого пламени, которых не бывает от обычного мяса. Запах стоял такой, что Софи пришлось отойти и встать с подветренной стороны, и она долго стояла, прижимая рукав к лицу. Даниель следил за костром. Под утро он засыпал яму землёй и закидал сверху ветками.
С рассветом Софи вернула мельнику ключи от затвора и заплатила за испорченное имущество, отсчитав монеты так же неспешно, как отсчитывала цену шерсти. Мельник взял деньги, не пересчитывая, и посмотрел ей в лицо.
— Вы с братом так и не купили шерсти, — сказал он.
— Купим в другой раз.
— Вам лучше не возвращаться, мадемуазель. — Он помолчал, потом добавил: — Я не спрашиваю, что было ночью. Но Жан спрашивал.
— Что вы ему ответили?
— Что зверя убили охотники на гребне. — Мельник сунул монеты в карман. — Ему это не понравилось.
В деревне уже рассказывали, кто стрелял на гребне и чей выстрел был последним. Кузнец клялся, что видел, как зверь упал после его серебряной картечи. Пастух со шрамом на подбородке уверял, что тварь успела доползти до воды. Священник, как слышали, велел отслужить благодарственный молебен, но сам на него не пришёл. Мадлен встретила гостей у порога, молча протянула Софи узелок с хлебом и сыром и так же молча проводила их до кареты.
Перед самым отъездом Даниель достал из дорожного сундука жестяной контейнер, выданный Сентрал-офисом для хранения артефактов. Он вынул из кармана ткань, в которой лежал артефакт. На дне коробки обнаружился металлический приёмник с ободком. На его поверхности было вырезано гнездо особой формы с узкой прорезью, уходившей в сторону от центра. Металлический артефакт вошёл в гнездо плотно, до самого края, как ключ входит в замок.
Когда Даниель вынул его снова, Софи заметила на металле корпуса две короткие царапины. Такие же царапины были на самой детали, у основания ответвления.
— Они уже клали её сюда? — спросила Софи.
Даниель не ответил. Он смотрел на эти царапины, и по его лицу было видно, что он перебирает в уме всё, что говорили в Сентрал-офисе перед отъездом, каждое слово, каждую паузу: и глагол, который ему запомнился, и то, как быстро им выдали коробку, и то, что никто не спросил, зачем в контейнере для артефактов понадобилось гнездо такой формы.
Со двора кучер позвал брата и сестру: пора ехать, дорога до Менда долгая, а дождь снова собирается. Даниель завернул артефакт в ткань и убрал во внутренний карман. Софи закрыла пустой контейнер и положила его в сундук.
На обратной дороге «брат и сестра» ни разу не заговорили. Колёса, как и в день приезда, разрезали бурую воду в колеях, пахло мокрой глиной, и над каменными стенами пастбищ тянулись тёмные полосы ельника. На последнем повороте Софи не выдержала и обернулась. У крайней стены стояла девочка лет десяти и смотрела вслед карете. Рядом с ней, чуть позади, стояла женщина с узелком в руках, и ни одна из них не махала рукой.
Где-то за стеной, со стороны пастбища, кто-то надсадно крикнул, но кучер не стал останавливаться...

Конец.