Черный хлеб

Над поселком у Юзовского рудника небо никогда не бывало по-настоящему синим. Днём его застилал густой, тяжёлый дым из высоких кирпичных труб, а по ночам над горизонтом дрожало багровое, тревожное зарево доменных печей, словно сама земля дышала скрытым в её недрах огнём.
В тесной, закопчённой шахтёрской землянке на окраине посёлка пахло сырой глиной, угольной пылью и кислыми щами. На краю некрашеного дощатого стола тускло горела жестяная коптилка, освещая худые, измождённые лица забойщика Игната и его молодого напарника Митьки, пришедшего на рудник из дальних рязанских деревень всего месяц назад.
Игнату было под сорок, но выглядел он глубоким стариком: спина его сгорбилась от вечной работы в низких, тесных штреках, глубокие морщины на лице въелись чёрной угольной сажей, которую не брало никакое мыло, а тяжёлый, надсадный кашель по утрам сотрясал всё его сухое, жилистое тело.
— Ты, Митяй, в забое на кровлю гляди, — глухо говорил Игнат, медленно пережёвывая ломоть чёрного хлеба с крупной солью. — Уголь — он зверь хитрый. Молчит, молчит, а потом как треснет — и поминай как звали. Камень в душу не заглянет, ему всё едино, что старик, что парень молодой.
Митька сидел на опрокинутом ящике, бережно потирая сбитые в кровь, покрытые чёрными ссадинами костяшки пальцев. В деревне он привык к широкому полю, к запаху свежего сена и тёплому летнему дождю, а здесь, под землёй, в душной, могильной темноте, где только тускло мигают шахтёрские лампочки, ему порой становилось страшно до тошноты.
— А неужто, дядя Игнат, правды нигде не сыщешь? — тихо спросил парень, глядя на дрожащий язычок пламени. — Вчера десятник опять на обмере обсчитал. Угля нарубили вдвое против прежнего, а в книжку записал, будто мы полдня проспали.
Игнат горько усмехнулся, и на его чёрном от пыли лице белые зубы блеснули странно и жутко.
— Правды, брат, здесь нет. Правда наверх не выходит, её там, внизу, породой завалило. Здесь один хозяин — камень да машина. Она не устаёт, не ест, не жалуется, а мы для неё — всё равно что мазут в колёсах: сгорел — другой подольют.
Внезапно в тишине ночи над посёлком протяжно, надрывно завыл заводской гудок. Звук его был тревожным, неровным — не утренний призыв на смену, а резкий, бедственный крик, от которого в окнах тонко зазвенели стёкла.
Игнат вздрогнул, выронил кусок хлеба на стол и вскочил на ноги.
— На третьем горизонте... — прохрипел он, хватая со стены старую брезентовую куртку и каску. — Вода пошла, или завал. Бежим, Митяй! Там люди!
Они выбежали в холодную, сырую ночь. По тёмным, грязным улочкам уже бежали к копру полуодетые шахтёры, мелькали огни фонарей, слышались испуганные, пронзительные женские голоса.
У ствола шахты толпился народ. Из чёрного зева клети поднимался густой, тёплый пар и пахло горелым деревом. Десятник, растерянный и бледный, кричал что-то в толпу, размахивая руками, но его никто не слушал.
— Там четверо в дальнем штреке остались! — крикнул кто-то из рабочих. — Перемычку сорвало, водой отрезало!
Игнат молча шагнул вперёд, поправил на поясе тяжёлый обушок и посмотрел на Митьку.
— Оставайся наверху, парень, — сказал он спокойно и твёрдо. — У тебя мать в деревне ждёт. А мне терять нечего.
Митька побледнел, сглотнул ком в горле, но не отступил ни на шаг. Он молча зажёг свою лампочку и встал рядом со стариком на железную решётку клети.
— Вместе спускались, дядя Игнат, вместе и пойдём, — тихо ответил он.
Лязгнули цепи, загудела паровая машина, и железная клеть стремительно рухнула вниз — в сырую, ледяную бездну земли, где в кромешной тьме люди снова шли спасать людей, не думая ни о расчётах, ни о жалованье, ни о собственной жизни.