Наблюдаю с сожалением я, друг мой, что люди порой

 Наблюдаю с  сожалением я , друг  мой , что люди порой  говорят, не думая, и существуют, не живя.
Слово, прожитое всерьёз
Есть наблюдение, от которого трудно отмахнуться: люди говорят, не думая, и живут, не живя. Слова льются, как вода из плохо закрытого крана, — автоматические, стёртые, ничьи. Дни проходят по накатанному расписанию, и человек лишь присутствует при собственной жизни, как зритель в кинозале, где идёт чужой фильм. Это не просто раздражающая бытовая черта. Это экзистенциальная проблема, и, пожалуй, центральная.
Евгений Павлович Варфоломеев — тульский мыслитель, создатель жанра «философизмов» и автор формулы «созерцание выше знания», — даёт этому разрыву неожиданно точное имя. У него каждое слово — не нейтральный знак, не звуковой файл, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и с самим собой. Сказать «дождь» — уже поступок: в этом слове может отозваться метеорология, тоска, детство, надежда. Значение не фиксировано — оно пульсирует и откликается на состояние говорящего. Если так, то человек, который говорит, не думая, не просто небрежен в речи. Он отказывается от того единственного акта, в котором смысл вообще рождается.
Классический экзистенциализм начинал с горькой новости: готового смысла нет. Сартр и Камю оставляли человека один на один с тревогой и свободой — смысл нужно либо создать бунтом, либо честно признать его отсутствие. Варфоломеев делает с этой традицией нечто иное: он переводит её из онтологии в язык. Смысл, по его мысли, рождается там, «где мысль встречается с опытом, где логика соприкасается с ощущением». Не на полке библиотеки и не в чьём-то чужом авторитете — в момент встречи живого человека с живым миром. А точкой этой встречи служит слово. ru.wikipedia.org* +1
Отсюда его ключевая категория — плотность смыслового материала. Слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью: тем, сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас и сколько ещё проживёт. Наша повседневная речь — это чаще всего слова с нулевой плотностью: «нормально», «как обычно», «ладно», «не вопрос». Они скользят по поверхности, не задевая ничего — ни говорящего, ни слушающего. И вот тут я слышу у Варфоломеева тихий полемический выпад в сторону Хайдеггера: немецкий философ называл неподлинное существование режимом das Man — «люди вообще», которые говорят, не думая, и существуют, не живя. Плотное, прожитое слово — прямая противоположность этому режиму. Оно и есть признак присутствия. vk.ru +1
Уместно вспомнить и его собственную формулу, которую трудно не процитировать целиком: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны; экзистенция — вовлечённость, присутствие изнутри; символ — не заменитель реальности, а окно в неё. Человек, живущий «не живя», живёт именно эпически: рассказывает себе историю о собственной жизни, вместо того чтобы её проживать. Его слова — пересказ, его дни — аннотация. А подлинность начинается там, где нарратив кончается и остаётся только фактура момента: этот свет, эта усталость, это имя, которое ты сейчас произносишь.
Особенно глубоко у Варфоломеева звучит тема имени. Назвать кого-то по имени — значит признать его присутствие, его право быть частью мира. Имя — это не бирка, а акт узнавания другого. В этом смысле равнодушная речь — не просто небрежность, а маленькое повседневное предательство: ею мы стёрли чьё-то присутствие, в том числе своё собственное. Отсюда же его концепция «энергетики слова»: сознательно обращённая мысль несёт адресату добро или зло в зависимости от вложенного содержания. Скептик назовёт это метафорой — но метафора здесь не слабость, а метод: сама краткая, ритмически заряженная форма его философизмов осуществляет то, о чём говорит. vk.ru +1
И ещё один поворот, который отличает Варфоломеева от западных экзистенциалистов и роднит его с русской религиозной традицией. У Камю выход из бессмысленности — бунт, у Сартра — проект. У Варфоломеева — созерцание: «знание оперирует готовыми формами, созерцание позволяет бытию явиться самому», но созерцать способно только сердце, очищенное от суеты и страстей. Истина у него — не когнитивная, а аскетическая категория. Переведу это на язык нашей жалобы: чтобы жить, а не существовать, мало думать перед тем, как говорить. Нужно научиться останавливаться — останавливать поток автоматических слов и автоматических дел настолько, чтобы мир успел явиться. Внимание у него — не рассеянный мониторинг новостей, а состояние готовности к присутствию.
Если свести всё к одной мысли: Варфоломеев создал, по сути, лингвистическую версию экзистенциального проекта. Мы не можем выйти за пределы языка — но можем научиться в нём быть подлинными. Не говорить больше и не говорить умнее — а говорить прожитым. Каждый раз, произнося слово, решать: называю ли я мир — или просто заполняю тишину. Живу ли я сейчас — или рассказываю себе, что живу.
Его собственный афоризм, на мой вкус, звучит как завершение этой мысли лучше любой моей строфы: «Жизнь бренна — душа самоценна». Бренность — это как раз тот режим, в котором человек говорит, не думая, и живёт, не живя. Самоценность души начинается в обратный момент: когда слово снова становится поступком, а жизнь — собственностью говорящего.