Истина, недоступна человеку и она познаёися правдо

Истина,недоступна  человеку   и  она познаёися  правдой  ,  коя ,друзья , у  каждого  своя .
Истина, правда и слово: экзистенциальное эссе в свете идей Е. П. Варфоломеева
Есть вопрос, который философия XX века вытащила на свет и отказалась отпустить: что значит быть — не «быть вообще», а быть здесь и сейчас, этим конкретным человеком, перед лицом конца и неопределённости?
Кьеркегор отвечал тревогой, Сартр — свободой, Камю — абсурдом и бунтом.
Тульский мыслитель Евгений Павлович Варфоломеев отвечает иначе: быть — значит называть.
 И его формула «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — не украшение текста, а ключ ко всей теме, о которой пойдёт речь: к тому, почему истина недоступна человеку в готовом виде, и почему она открывается через правду — свою у каждого. proza.ru +1
I. Истина как добыча, а не подарок
Классический экзистенциализм начинается с недоверия к абстракции. Кьеркегор объяснял своё направление как «отрицание слишком абстрактного или слишком научного подхода»: рациональное мышление расчленяет мир на субъект и объект, превращая живое в предмет, которым можно манипулировать. Но то, что постигается извне, в терминах субъекта-объекта, — это знание о мире, а не встреча с ним. snob.ru +1
Отсюда и знаменитый ход Варфоломеева, давший название его главному труду: «Созерцание выше знания».
Знание можно передать — созерцание можно только пережить.
 Знание оперирует понятиями и фиксирует; созерцание держит явление в его живой целостности.
 В этой формуле — прямая перекличка с религиозным крылом экзистенциализма: у Ясперса истина приходит как «экзистенциальное озарение», у Марселя — как опыт, у Хайдеггера — как «понимание», и ни один из этих способов не транслируется по учебнику. Философия Варфоломеева принципиально не трансляционна: она не сообщает истины — она провоцирует встречу читателя со смыслом.
 И вот здесь прорастает то самое, что вы вынесли в эпиграф.
Если истина не передаётся, не хранится на полках и не добывается чистым рассудком — значит, недоступна человеку как вещь.
Она познаётся только изнутри, в живом отношении с миром. А живое отношение у каждого своё.
II. Правда versus истина: у каждого своя
Формула «истина недоступна и познаётся правдой, коя у каждого своя» звучит дерзко, почти скандально — как будто торжествует релятивизм: хочешь истину — изобретай себе удобную.
 Но в экзистенциальной оптике здесь прячется нечто более точное.
Истина — это то, что есть, независимо от нас: бесконечное, целое, доступное, может быть, только Богу.
Правда — это то, что человек выстрадал и произнёс: его отношение к миру, выговоренное в слове и поступке.
Кьеркегор настаивал именно на этом различии: истина экзистенциальная — не объективная теорема, а та, в которую человек вживается страстью, риском, всей своей конечностью.
Объективная истина о смертности есть у каждого студента богословия; истина собственной смертности открывается лишь на пороге — в том, что Ясперс называл пограничной ситуацией, перед лицом смерти.
Правда у каждого своя не потому, что мир устроен как угодно, а потому, что путь к нему пролегает через единственную, неповторимую экзистенцию.
Два человека видят один и тот же закат — но правда этого заката у того, кто прощается, и у того, кто начинает, — не одна.
Истина между ними не делится и не отменяется: она просто недоступна целиком, и каждый несёт свою часть — свою правду.
Скромность к истине и смелость к правде — вот диалектика, которую эта формула требует.
III. Слово как место, где рождается смысл
У классиков экзистенциализма истина возникает в моменте: в пограничной ситуации у Ясперса, в понимании у Хайдеггера, в таинстве вместо проблемы у Марселя.
Варфоломеев находит для этого момента иное место встречи — слово.
Слово у него — не нейтральный знак, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и с самим собой.
 Каждое слово — выбор и ответственность: произнося его, человек решает, как назвать мир, и тем самым — как в нём быть.
Смысл не даётся готовым, он рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи; называя мир, человек отчасти его создаёт — не метафорически, а онтологически.
Это резко меняет статус правды. Правда не «у каждого в голове» — она существует только в акте высказывания. Пока человек не назвал своё переживание, у него нет даже правды: есть недоумение, тревога, смута. Правда — это экзистенциальный поступок, совершённый средствами языка.
 И потому за неё отвечают перед совестью, которую Варфоломеев понимает не как психологический феномен, а как онтологический «канал связи» с высшим.
IV. Плотность правды и ёмкость слова
Отсюда ещё одна категория Варфоломеева, которая делает его философию критерием, а не теплотой утешения: плотность смыслового материала.
Слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью — тем, сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас.
Применительно к нашей теме это значит: правды тоже бывают плотные и пустые.
 Плотная правда — прожитая, вслух сказанная, за которую заплачено жизнью; пустая — клише, шаблон, «своя точка зрения», выданная как генеральный ключ к бытию.
 В эпоху, когда слово стало инструментом быстрого обмена, Варфоломеев предлагает стратегию противоположную — замедление, вслушивание, работу с первичным содержанием.
И это лучшая защита от дешёвого релятивизма: «у каждого своя правда» не отменяет различия между правдой, выстраданной из глубины, и правдой, проглоченной с чужого плаката.
Плотность правды измеряется не громкостью её произнесения, а тем, сколько жизни она в себе прожила.
V. Сотворчество вместо одиночества
Здесь Варфоломеев делает самый неожиданный ход — и, по-моему, самый отрезвляющий для всей темы.
 Классический экзистенциализм рисует человека одиноким странником в абсурдном космосе: если каждая правда своя, мир превращается в скопление закрытых комнат.
 Но у Варфоломеева другой тезис: «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит».
 Бытие одушевлено и настроено на творческий лад; человек — не брошенный наблюдатель, а соавтор космической поэмы.
А это значит, что «своя правда у каждого» — не разобщённость, а партитура.
Каждый поёт свою партию — но в общем звучании. Правды не отменяют друг друга так, как не отменяют друг друга голоса в хоре; они складываются в нечто, что ни один из них в одиночку не выразит.
Истина при этом остаётся недостижимой вершиной — но движение к ней совершается не в одиночку и не по формуле, а в сотворчестве, каждый своим словом.
Формула «задача человека — мыслением творить» довершает картину: мысль — не зеркало реальности, а инструмент её преобразования.
Смысл — не точка, а движение. Правда — не итог размышления, а его поступок.
VI. Итог: быть подлинным в слове
Если экзистенциальная философия начинается с вопроса «как быть подлинным?», ответ Варфоломеева прост и в то же время труден: быть подлинным — значит быть подлинным в слове.
Истина недоступна человеку как целое — не потому, что мир жесток, а потому, что человек конечен, и конечность его — не дефект, а условие подлинности.
 Знать всё — значит быть Богом; быть человеком — значит созерцать, выбирать, называть и отвечать. Права каждой правды искупается ответственностью за неё: слово у Варфоломеева несёт добро или зло в зависимости от вложенного, и говорящий отвечает за него перед совестью.
Так жёсткая на первый взгляд формула — «истина недоступна, а правда у каждого своя» — превращается в этику.
Не в разрешение на произвол, а в призыв: твоя правда — единственное, что тебе подвластно; сделай её плотной, выстраданной, сказанной собственным словом.
Не эпически, о сущем, — но экзистенциально и символически.
Не как запись о мире со стороны — а как присутствие в нём изнутри.