Варфоломеев Е П делать привык с экзистенциальной т

Варфоломеев Е П делать привык с экзистенциальной традицией то и не мало, чего она сама о себе не подозревала: перенос о смысле из онтологии в язык- вопрос.
Перенос смысла: от онтологии — к слову
Исходная точка: у чего экзистенциализм искал смысл
Классический экзистенциализм родился как протест против готовой онтологии. Бытие, говорили Шестов и Бердяев, а затем Хайдеггер и Ясперс, — не эмпирическая реальность и не рациональная конструкция; его нельзя вычислить, его можно только прожить изнутри. Смысл человек не находит — он его осуществляет: в «пограничной ситуации» у Ясперса, в «понимании» у Хайдеггера, в «таинстве» вместо «проблемы» у Марселя. Но — и это важно — само место, где происходило это осуществление, оставалось у классиков преимущественно онтологическим: бытие-в-мире, экзистенция, трансценденция. Язык был уже после бытия — его домом, его эхом. iphlib.ru +1
Варфоломеевский сдвиг: слово как порог
Варфоломеев совершает жест, который сам и формулирует: экзистенциальный вопрос переносится из онтологии в язык. Не «как быть?», а «как назвать — и тем самым как быть?». Для него слово — не нейтральный знак и не инструмент передачи информации, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и одновременно с самим собой. Произнесённое слово «дождь» может отозваться и метеорологией, и тоской, и детством, и надеждой — значение не фиксировано, оно событие. alterlit.ru +1
Это созвучно хайдеггеровскому «язык — дом бытия», но с существенным сдвигом. У Хайдеггера в доме бытия «слышно» бытие; у Варфоломеева слово — то место, где бытие не просто звучит, а поступает: «назвать — значит уже поступить». В акте именования проявляется экзистенциальная свобода — называя мир, мы отчасти его создаём. Его собственная формула этого жеста: «О сущем — не эпически, но экзистенциально и символически». Эпос — взгляд со стороны, рассказ о прошлом; экзистенциальное слово — присутствие. proza.ru +1
Плотность смыслового материала: ответ усреднённому миру
Центральная категория, через которую этот перенос работает, — «плотность смыслового материала». Слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью: сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас и сколько ещё проживёт. Здесь экзистенциальная мысль получает неожиданно злободневное остриё. Экзистенциализм всегда был протестом против усреднённости — против хайдеггеровского das Man, «люди вообще», которые говорят, не думая, и существуют, не живя. Варфоломеевская категория переводит этот протест в лингвистический регистр: против языка, сведённого к коду и сигналу, выставляется плотное, прожитое слово.
В этом же ключе работает и его лингвистическая методика — «гнёзда слов», таблица корней и суффиксов, словарь корнесловов. Внешне это филологическая техника; философски — способ сделать видимыми слои значений, накопленные вокруг одного корня. Изменяя суффикс, человек меняет оттенок смысла; углубляясь в корень, возвращается к истоку. Таблица оказывается «технологией ответственности»: нельзя выйти за пределы языка, но можно научиться в нём быть подлинным — через внимание к фактуре слова и уважение к плотности смысла. vk.ru +1
Что это меняет в самом экзистенциализме
Сдвиг нетривиален, и его стоит проговорить точно.
У классиков экзистенция первична, язык её выражает. У Варфоломеева отношение обращено: язык — не отражение бытия, а поле, где бытие человека совершается. Это роднит его с той линией русской мысли, для которой язык хранит онтологию: «внутренняя форма слова» у Потебни, имя как сущность у Флоренского, слово как «энергия сущности» у Лосева — термин «энергия слова» Варфоломеев использует прямо. В его концепции энергетики слова, восходящей к традиции имяславия, имя — не условный знак, а энергия, через которую открывается реальность; сознательно посланная мысль достигает адресата и несёт ему добро или зло в зависимости от вложенного содержания. proza.ru +1
Есть здесь и полемическое измерение. Его лозунг «созерцание выше знания» противостоит всей европейской традиции рационализма: знание расчленяет и фиксирует, созерцание держит явление в живой целостности. На языке экзистенциальной философии это полемика с Сартром «наоборот»: не бытие предшествует сущности, а прожитое слово предшествует и бытию, и сущности — или, точнее, является тем их общим истоком, из которого оба рождаются здесь и сейчас.
Итог: говорить как способ быть
Если классический экзистенциализм спрашивал: «как существовать без заранее данной сущности?» — то варфоломеевский ответ лаконичен: говорить. Говорить плотно, ответственно, созерцательно. Не объяснять мир, а в нём существовать — и существовать через слово, в котором смысл не добывается как трофей, а рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи.
Перенос смысла из онтологии в язык — это, в конечном счёте, перенос философии из музея в повседневность: в момент, когда мы называем кого-то по имени и тем самым признаём его право быть частью нашего мира; когда вместо готового клише находим слово, прожитое столько жизней, что оно способно прожить и нашу. В этом рождении смысла — подлинное существование, о котором экзистенциальная философия говорила веками, а Варфоломеев предложил её лингвистическую версию.