Превращение Хаоса в Космос экзистенциальный смысл

Превращение Хаоса в Космос: экзистенциальный смысл главной работы человека
Есть у ВарфоломееваЕ П  прозаизм, звучащий как задание, а не констатация: «До  века Хаоса явление  в Космос превращение — главная работа человека».
В этих словах сходятся две линии — древнейшая метафизическая и сугубо экзистенциальная.
Античный миф говорил о космогонии: из безграничного Хаоса рождаются небо, земля и подземный мир, и человек живёт на границе созидательных сил Космоса и разрушительных сил Хаоса.
Но экзистенциальная мысль перевернула масштаб: теперь это не событие на заре времён, а ежедневный труд отдельного человека.
Смысл не даётся готовым — он рождается в акте выбора.
 И этот акт Варфоломеев локализует с предельной точностью: в слове.
Хаос не только вокруг, но и внутри
Классический экзистенциализм — Кьеркегор, Ясперс, Хайдеггер, Сартр — сходится в одном: подлинное бытие не выводится из понятия, его надо выстрадать, выбрать, прожить изнутри.
Хаос у них носит имена: тревога, дурная вера, абсурд, заброшенность.
Это хаос не первозданной пустыни, а хаос сознания — рассеянность, автоматизм, речь, которую человек ведёт «как все», не думая и, значит, не живя.
И вот здесь путь к Варфоломееву. Его главный труд «Созерцание выше знания» — около семнадцати тысяч коротких прозаизмов-философизмов, каждый из которых не объясняет мир, а пробуждает внимание.
Сама форма — уже ответ на хаос: афоризм есть акт космогонии в миниатюре.
Из бессвязного, из «молчания и тумана» человек выделяет формулу — и в этой формуле нечто становится впервые ясным, оформленным, космичным.
«О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — эпос рассказывает о прошлом, взгляд со стороны; экзистенциальное слово — присутствие.
Хаос — это не-присутствие. Космос — присутствие, засветившееся в слове. proza.ru +1
Слово как поступок, а не как инструмент
Варфоломеев делает с экзистенциальной традицией то, чего она сама о себе не подозревала: переносит вопрос о смысле из онтологии в язык.
 Каждое слово — выбор и ответственность; называя мир, человек решает, как в нём быть.
Когда мы произносим «дождь», в одном слове может отозваться метеорология, тоска, детство, надежда — значение не фиксировано, оно событие. proza.ru +1
Это прямое согласие с Хайдеггеровским «язык — дом бытия», но с важным сдвигом: для Варфоломеева слово — не просто место, где бытие слышно, а порог, где человек сталкивается с реальностью и с самим собой одновременно.
 Автоматизм речи — штампы, клише, «новостной» язык — становится экзистенциальным аналогом дурной веры Сартра: говорить, не выбирая, значит существовать, не живя. Против этого направлена его категория плотности слова: слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью — сколько смыслов оно умещает и сколько жизней прожило до нас.
 Плотное слово — маленький Космос; слепленная на скорую рука фраза — возвращение в Хаос.
Мысль как преобразующая сила
«Задача человека — мыслением творить». У Варфоломеева мысль — не отражение реальности, а её преобразование. Здесь его философия расходится с мрачной линией экзистенциализма.
 Камю ответил на абсурд бунтом;
 Сартр — свободой, которая обременяет;
Хайдеггер — решимостью быть к смерти.
 Все они честно признали: мир не гарантирует смысла.
Варфоломеев добавляет третье: раз смысла нет заранее, значит, он производится — и это производство есть главное дело.
 Тревога — не конечная точка, а отправная. Одиночество и неопределённость преодолеваются не бунтом и не отказом от смыслов, а творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос, молчание — в слово, а слово — в акт присутствия. proza.ru +1
В этом смысле его мысль перекликается с русским космизмом.
Федоров тоже видел в мироздании не данность, а задание: «Вселенная — ещё не Космос» — она лишь мiр, пребывающий во власти слепых сил; космосом она станет тогда, когда человечество обратит смертоносную силу в силу, возвращающую жизнь.
 Общая интуиция одна: Космос — не то, что было когда-то, а то, что должно быть сделано.
Разница в масштабе:
 Федоров мыслит всем родом человеческим,
Варфоломеев — одним человеком в один момент речи.
 Но тропинка общая.
Сотворчество вместо одиночества
Самый неожиданный поворот Варфоломеева — тезис «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит». Классический экзистенциализм рисовал человека одиноким странником в абсурдном, беззвучном космосе.
У Варфоломеева бытие одушевлено: мир творит самого себя каждую секунду, по законам поэтического метра и музыкальной гармонии.
«Периодическая система слогокорней» — его дерзкая попытка перенести принцип Менделеева в язык — работает не как наука, а как оптика: она показывает, что смысл имеет архитектуру, что корни «вод», «зем», «свет» — это атомы, из которых собираются целые вселенные значения.
Сартровский страх перед «вызывающей» структурой смыслов здесь разрешается тонко: Таблица слогокорней — не онтология сущностей, а онтология возможностей.
 Она не диктует человеку, что сказать, — она очерчивает материал, из которого может быть соткано сказанное.
И это снимает главный экзистенциальный конфликт: свобода против структуры.
 Человек не воюет с миром ради свободы — он подхватывает его «слоговую» архитектуру и становится соавтором космической поэмы. Тревога уступает место сотворчеству.
Человек как точка сборки
Если свести всё воедино, вырисовывается формула, в которой античная космогония, экзистенциализм и Варфоломеев совпадают:
• Человек — не данность, а процесс.
• Он существует настолько, насколько себя осуществляет; его бытие — не субстанция, а акт.
• Слово — инструмент этого осуществления.
• Не внешний, а внутренний: через слово человек не передаёт смысл, а рождает его; называя мир, он меняет его — не метафорически, а по существу.
• Смысл — не точка, а процесс.
• Не то, что хранится на полке, а то, что рождается в момент встречи говорящего с реальностью.
• Хаос — исходный материал, а не приговор.
• И не только внешний: рассеянность, штамп, молчание, смерть — всё это заготовки для работы.
Апофеоз этой линии — второй прозаизм, парный первому: «Настанет век — возвратится в Беспредельное Человек».
Превращение Хаоса в Космос оказывается двухсторонним движением: человек упорядочивает мир — и в то же время сам, сотворённый в этом труде, вмещается в Беспредельное.
Душа не размывается хаосом конечности — «Жизнь бренна — душа самоценна» — потому что душа есть то, что работало, а не то, что носилось. proza.ru +1
Главная работа человека, стало быть, не профессия и не подвиг в обыденном смысле.
Это непрерывное космическое ремесло: каждый раз, когда из неоформленного — тревоги, молчания, сырой очевидности — человек создаёт слово, прожитое, плотное, ответственное, — в его мире происходит ещё одно рождение Космоса.
Небольшое. Настолько же, насколько велика вселенная внутри одной выговоренной фразы.

========================================