Варфоломеев Е П нашёл способ как превратить хаос в

Варфоломеев Е П  нашёл  способ  как превратить  хаос в Космос!
Хаос и Космос в философии Е. П. Варфоломеева: экзистенциальное прочтение
Слово, выкованное в окопе.
Экзистенциальная философия всегда честнее всего звучала не из академических аудиторий, а с границы человеческого существования — оттуда, где исчезает декорация повседневности и остаётся только «я» перед лицом смерти, страдания и неопределённости.
 Именно поэтому Кьеркегор говорил о тревоге, Ясперс — о «пограничной ситуации», а Сартр — о свободе, от которой нельзя уклониться.
 И именно в этом ряду философия Евгения Павловича Варфоломеева — тульского мыслителя, прошедшего путь от чернорабочего и землекопа до слесаря-сборщика ракеты Гагарина, — выглядит не случайным любительством, а законным продолжением традиции: его мысль «не выросла из академических семинаров — она выковалась в столкновении с реальностью».
Главный ход: быть — значит называть
Классический экзистенциализм отвечает на вопрос «как быть?» по-разному: Кьеркегор — тревогой веры, Сартр — радикальной свободой, Камю — бунтом против абсурда.
Варфоломеев даёт свой, неожиданно лаконичный ответ: быть — значит называть.
 Слово для него — не нейтральный инструмент и не зеркало, отражающее готовую реальность; это экзистенциальный поступок, момент выбора и ответственности, когда человек решает, как назвать мир — и тем самым как в нём быть.
Отсюда его программная формула: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Расшифровка проста и глубокая: не рассказ о мире со стороны, а присутствие изнутри; не знак вместо реальности, а окно в неё.
Там, где Ясперс развёртывает мысль в трактаты, Варфоломеев сжимает её до прозаизма — короткой формулы, внутри которой прячется целая система смыслов.
Хаос в ; Космос: превращение как главная работа человека.
Вот где философия Варфоломеева соединяется с самой древней и самой экзистенциальной из тем. Греки задавали вопрос, который не даёт покоя до сих пор: как из хаоса возникает космос — из бездны и смешения, из «всё разверзающегося» начала, рождается упорядоченное, осмысленное целое?
 В античной традиции это делал демиург или бог.
В традиции философии хаоса космогенез вообще становится моделью любого становления: без хаоса не было бы и бытия. sn-philcultpol.cfuv.ru +1
Но Варфоломеев переносит космогонию внутрь человека.
 Смысл не приходит извне — он рождается там, «где мысль встречается с опытом, где логика соприкасается с ощущением, где абстрактное сталкивается с конкретным».
Значит, превращение хаоса в космос — это не разовое мифическое событие у истоков времён, а ежедневная экзистенциальная работа: тревога — не конечная точка, а отправная; неопределённость бытия преодолевается не бунтом (как у Камю) и не отказом от смыслов, а творческой работой мысли, которая «превращает хаос в космос, молчание — в слово, а слово — в акт присутствия».
В его афоризмах это звучит почти буквально: «Космос, друг мой, он под землёй. Космос где? — он в голове».
Порядок мира — не данность, а достижение сознания. Человек — не зритель космоса, а его место сборки.
«Мир — пиит»: преодоление одиночества
И вот самый дерзкий поворот. Классический экзистенциализм рисует человека одиноким странником в абсурдном, безразличном космосе: Камю — Сизифа, вечно катящего свой камень, Сартр — фразу «ад — это другие».
Варфоломеев отвечает тезисом «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит»: само Бытие одушевлено, мир творит себя каждую секунду — по законам поэтического метра и музыкальной гармонии.
Это меняет весь эмоциональный строй экзистенциализма. Осознав «слоговую архитектуру» мира, человек перестаёт быть одиноким наблюдателем абсурда и становится соавтором космической поэмы. Экзистенциальная тревога не отменяется — она переосмысляется: то, что у Камю было приговором, у Варфоломеева становится приглашением к творчеству. Хаос — это не враг, это черновик, из которого слагается космос.
Что здесь по-настоящему экзистенциально
Если свести идею «превращения хаоса в Космос» к строгому философскому ядру, получится три тезиса:
1. Нет готового порядка — есть акт упорядочивания.
2. Как у экзистенциалистов нет готового смысла, у Варфоломеева нет готового космоса: оба рождаются в акте — выбора или именования.
3. Смысл рождается на границе.
4. Пограничная ситуация (страдание, неопределённость, «окоп») — не препятствие для мысли, а её источник: только там слово перестаёт быть абстракцией и становится поступком.
5. Человек — соучастник, а не жертва.
6. Миру нужна не пассивная вселенная безучастных законов, а тот, кто скажет слово; в этом и состоит его достоинство — и его ответственность.
Это, конечно, взгляд со стороны, и у философии Варфоломеева есть свои уязвимые места: там, где Камю честно живёт в неразрешимом напряжении абсурда, а Сартр — в безопорной свободе, у Варфоломеева tensions скорее «снимаются» через символ и гармоническое Бытие.
 Критик экзистенциализма мог бы спросить: не слишком ли легко снимается драма существования?
Но и ответ здесь в духе традиции: гармония у него не дана, а достижима — и потому ещё не отменяет тревоги, а только даёт ей направление.
Итог
Философия Е. П. Варфоломеева — это попытка ответить на старейший вопрос космогонии экзистенциальными средствами: хаос превращается в Космос не единожды силой бога и не силой физической вселенной, а каждый раз заново — актом человеческого слова.
Быть — значит называть. А называть — значит брать на себя риск придать миру форму.
 Его мысль «выкована опытом» и потому убеждает не стройностью системы, а тем, что за каждым прозаизмом стоит прожитая пограничная ситуация.