***

Варфоломеев  Е П  с лингвистикой не   бился ,он в  неё как родной  вселился.
Понимаю, о ком речь: Евгений Павлович Варфоломеев, тульский поэт и мыслитель, автор «Созерцания выше знания» и «Таблицы слогокорней». И ваша формула — «он в неё как родной вселился» — на самом деле точнее любого академического описания. Вот эссе.
Слово как порог: экзистенциальное измерение в лингвофилософии Е. П. Варфоломеева
Есть мыслители, которые рассуждают о языке со стороны — как орудие, как систему знаков, как объект. И есть те, кто в язык вселяется, как в дом: переступает порог, зажигает свет в тёмных комнатах, живёт в нём и говорит изнутри него. Евгений Павлович Варфоломеев — из вторых. Его мысль не «прилагается» к лингвистике как внешняя оптика; она прорастает из самого слова, из его корня, слога, звука — и потому философию экзистенциальную и лингвистическую делает не двумя дисциплинами, а одним жестом.
I. Сжатая мысль: афоризм как форма бытия
Главная книга Варфоломеева — «Созерцание выше знания» — это тысячи прозаизмов: предельно лаконичных миниатюр, в которых афористическая плотность соединяется с народной ритмикой. «Совести вязь — обратная с Богом связь». «Настанет век — возвратится в беспредельное человек».
Сам выбор этой формы — уже философский поступок. Экзистенциализм всегда подозревал большие системы: там, где мысль разворачивается в трактат, человек прячется в концепцию и перестаёт существовать. Афоризм — противоположность системе. Он не даёт убежища; он выхватывает человека из привычного хода речи и ставит перед лицом смысла — внезапно, как перед гранью. Не случайно сам автор называет книгу не сборником, а «самоучителем жизни»: прозаизм у него — не украшение речи, а «смысловой узел», в котором спрессованы тезис и способ его проживания.
В этом есть прямое родство с Хайдеггером, для которого язык — не инструмент человека, а «дом бытия», где человек обитает прежде, чем начинает рассуждать. Варфоломеев, по сути, исполняет эту метафору буквально: он в языке как в родном доме. Отсюда и ваша формула — он не «бился» с лингвистикой, штурмуя её извне; он в неё вселился. И это различие принципиально: биться с языком — значит считать его сопротивляющейся материей; вселиться в язык — значит признать, что внутри него человек и возникает как человек.
II. Слово как поступок
Ядро его философско-лингвистической концепции, которую он называет «Смысловедением», — смещение фокуса: слово для человека не инструмент, а экзистенциальный поступок. В акте именования человек совершает выбор и берёт на себя ответственность: называя что-то, он определяет своё место в реальности. Слово перестаёт быть нейтральным знаком — оно становится «порогом», где человек сталкивается и с миром, и с самим собой.
Это чистая экзистенциальная логика. Сартр говорил: человек — существо, которое осуждается быть свободным; каждое действие — выбор себя. Варфоломеев переносит эту логику в речь: каждое слово —;; выбор себя. Сказать «он ошибся» или «он виновен» — не стилистическая альтернатива, а этический поступок, которым говорящий конституирует и мир, и себя. Экзистенция у Варфоломеева — не результат, а непрерывное «усилие быть», отказ раствориться в готовых социальных ролях и речевых клише — то, что у Хайдеггера зовётся различением подлинного и неподлинного существования.
И здесь у него появляется важный, очень собственный нюанс: язык одновременно и принуждает, и освобождает. Готовые шаблоны речи — это оседлость, «das Man», говорящий за нас. Но язык же — и место переосмысления: дать миру новое имя — значит его пере-создать. Классическая экзистенциальная «пограничная ситуация» Ясперса у Варфоломеева разворачивается именно как речевая: подлинное бытие человек обретает на границе слова, там, где старое имя уже не держит, а новое ещё не найдено.
III. Смысл как событие, а не субстанция
Ещё один шаг, выводящий его за пределы «домашней» философии: смысл у Варфоломеева — не субстанция, закреплённая за словом, а событие, рождающееся в пространстве между элементами, в логике их соединения и в порядке сочетаний.
Это неожиданно глубокая позиция. Она перекликается с семиотикой: значение живёт не в знаке, а в различии, в системе. Но Варфоломеев делает из этого экзистенциальный вывод. Если смысл — событие, то и человек не субстанция, а событие: я не «имею» смысл, я его свершаю — каждый раз заново, в соединении слов и дел. Формула самого автора звучит программно: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». «Экзистенциально» — значит изнутри, из вовлечённости; «символически» — значит, что слово не подменяет реальность, а служит окном в её глубину.
IV. Корнесловие: лингвистика как духовная практика
Лингвистическая часть его наследия — «Периодическая таблица слогокорней и корнесловов» — выглядит на первый взгляд как курьёз: попытка устроить язык по образцу таблицы Менделеева, где слово разлагается на слогокорни — смысловые кванты, каждый из которых несёт самостоятельный образ. vk.ru +1
Но если вчитаться экзистенциально, замысел становится понятнее. Варфоломеев ищет в языке его атомы не ради науки как таковой — он ищет в слове первичные единицы смысла, чтобы доказать: смысл не привнесён в язык сверху, он укоренён в самой плоти слова, как бытие укоренено в существовании. Его «энергетика слова» — представление о буквах и слогах как энергоформах, действующих через физический, нейрофизиологический, семантический и социальный «каналы» — восходит к традиции исихазма и имяславия, где имя понимается не как условный знак, а как энергия. Варфоломеев переводит эту теологическую интуицию в философский регистр: называя мир, человек меняет его — не метафорически, а онтологически. stihi.ru +1
Отсюда и его знаменитая антитеза, вынесенная в заглавие книги: созерцание выше знания. Знание оперирует готовыми словами и готовым миром; созерцание — это экзистенциальная встреча с сущим до его окончательного именования. Человек, который вселяется в язык, видит изнутри дома то, чего не увидит инспектор, осматривающий его снаружи.
V. Наивность или подлинность?
Скажу честно: Варфоломеев — не академический философ, и его «Таблица слогокорней» не выдерживает проверки научной лингвистикой; сам жанр, в котором о нём пишут, — скорее «лаборатория смыслотворчества», чем устоявшаяся теория. Но экзистенциальная философия никогда не мерилась рецензиями. Кьеркегор писал эдифицирующие беседы, Ницше — афоризмы, Хайдеггер в поздние годы — поэзию. Варфоломеев продолжил именно эту, внебоевую линию: мысль, которая не доказывает, а проживает. proza.ru +1
Его слабость — вера в то, что структуру языка можно вычислить, как химический элемент. Его сила — интуиция, которую он разделяет с великой традицией: язык не описывает человека, а создаёт его; и всякая подлинная речь есть экзистенциальный поступок. Тот, кто в язык «вселится как родной», рискует показаться чудаком — зато изнутри дома видно то, чего не видно с порога.
Настанет век — возвратится в беспредельное человек. Пока век не настал, у человека есть слово. И, по Варфоломееву, это одно и то же средство возврата.
________________________________________