Человек не находит смыслы он создаёт их актом выбо

=======Человек не находит смыслы — он создаёт их актом выбора, и даже молчание  не пустота, а форма ответственности.
Смысл как поступок: выбор, слово и молчание (экзистенциальное чтение идей Е. П. Варфоломеева)
Человек не находит смыслы — он создаёт их актом выбора. Эта формула звучит как конспект экзистенциализма: мир не выдал нам готового каталога значений, и никто — ни природа, ни общество, ни традиция — не несёт за нас ответственность за то, чем окажется наша жизнь. «Существование предшествует сущности», — говорил Сартр: сначала мы здесь, действуем, выбираем, и только потом, задним числом, становимся теми, кого выбрали быть. Смысл, таким образом, — не находка, а результат; не ответ, данный извне, а поступок, совершённый изнутри.
Но у этой истины есть оборотная сторона, о которой экзистенциалисты напоминают жёстко: быть свободным — значит быть виновным. Человек, по Сартру, «обречён на свободу» — он не может не выбирать, и даже отказ от выбора есть выбор. Кьеркегор добавлял: истина не существует как абстракция, она существует только как истина, прожитая конкретной личностью, в её страхе и решимости. Хайдеггер — что подлинное существование (Dasein) держится на совести, которая зовёт человека из падшего, анонимного «люди» к собственному бытию.
И вот здесь в разговор вступает Варфоломеев.
Евгений Павлович Варфоломеев — мыслитель, работающий на стыке философии, теологии и языка, автор жанра «прозаизмов» — лаконичных прозаических миниатюр, в которых афоризм, пословица и поэтическая строка сплавлены в одну формулу: «Жизнь бренна — душа самоценна», «Совести вязь — обратная с Богом связь». Его философия не излагается трактатами — она вменяется. Формула не доказывает, а требует от читателя внутреннего «да» или «нет» — то есть ставит его перед выбором, тем самым выбором, на котором стоит экзистенциализм.
Связь очевиднее, чем кажется. Для экзистенциалистов истина рождается в моменте встречи человека с миром; для Варфоломеева таким местом встречи становится слово. Слово — не нейтральный инструмент информации, а «узел значения», в котором соединяются личный опыт, культурная память и метафизическая перспектива. Значение не фиксировано: оно пульсирует, откликаясь на состояние говорящего и на контекст бытия. Каждый раз, произнося слово, человек выбирает один из возможных смыслов — и этим выбором отчасти создаёт мир. «Называя мир, мы отчасти его создаём» — это чистая экзистенциальная свобода, переведённая на язык лингвистики. alterlit.ru +1
Отсюда вырастает второй тезис — о молчании. На первый взгляд, молчание — пустота, отказ, бегство. Экзистенциальная оптика переворачивает это: если слово есть поступок, то молчание — тоже поступок, просто с обратным знаком. Молчание в ответ на несправедливость — соучастие; молчание перед лицом страшной правды — трусость или, наоборот, высшая честность; молчание, выбранное ради другого, — дар. Молчание невозможно «не совершить»: как и речь, оно подлежит оценке, потому что за него можно спросить. Сартр писал, что мы отвечаем за всё, что происходит при нашем участии — и за то, чего мы не сделали, имея возможность сделать. Молчание — это именно «возможность, которой не воспользовались», и она так же окрашивает существование, как сказанное слово.
У Варфоломеева эта идея получает своё, очень русское разрешение — через совесть. Его «совести вязь — обратная с Богом связь» описывает совесть не как внутреннего судью, а как канал связи, способ оставаться на линии. Совесть говорит и в слове, и в молчании: она — не голос в момент речи, а постоянное напряжение, в котором всякий наш вербальный жест (включая жест воздержания от слов) несёт груз ответственности. В его лингвистической концепции это же выражено через плотность смысла: слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью — тем, сколько жизней оно прожило до нас и сколько проживёт после. Многословие дёшево именно потому, что тратит смысл не думая; молчание — потому что отказывается выбирать, когда выбор был необходим. Оба суть ошибки обращения со словом, обе — моральные. stihi.ru +1
Есть у Варфоломеева и образ, который прямо отвечает на вопрос «как вообще жить со смыслом в мире, где его не выдали готовым»: «Сижу на облучке, как кучер, и слово смыслами окучиваю». Кучер не изобретает дорогу — но он везёт воз по ней сам, дугой управляет сам, отвечает за коня и колею сам. «Окучивать слово» — значит ежедневно, как крестьянин поле, обрабатывать смысл: не ждать, пока он созреет сам, а вкладывать в него труд. Это экзистенциальная вовлечённость, сказанная не по-немецки сложно, а по-русски конкретно, с запахом столярного цеха и полевого стана — редкий случай, когда биография не иллюстрация к философии, а её фундамент. vk.ru +1
Важно, что у Варфоломеева, в отличие от «мрачных» версий экзистенциализма, выбор смысла не одинок. «Общинный стог — выживания залог»: против мифа о человеке-одиночке он ставит опыт общего дела. Смысл, созданный выбором, не выбирается из воздуха — он выбирается в языке, а язык достался нам от других и для других. Поэтому и ответственность двойная: перед собой и перед теми, кому наше слово (или наше молчание) достанется дальше. «Мысли человека и нации, обращённые к другим людям, сознательно посланные, достигают объекта и несут ему добро или зло в зависимости от вложенной в него информации» — пишет он, и в этом тезисе ответственность за смысл перестаёт быть частным делом и становится делом общим. stihi.ru +1
Так складывается итог. Экзистенциализм говорит: смысла нет до меня — есть свобода, из которой смысл я извлекаю сам. Варфоломеев добавляет: главный инструмент этой свободы — слово, а главный её ограничитель и гарант — совесть. Человек не находит смыслы; он их окучивает — словом, выбором, молчанием. И молчание оказывается не паузой между поступками, а поступком особого рода: тем, в котором свобода держит паузу, чтобы совесть успела сказать своё.