1002 сказка, страшная

Из рассказов одноглазого Абдуллы, хранителя ключей

Эту историю поведал мне одноглазый Абдулла, хранитель ключей от городских ворот Самарканда — города, чьи бирюзовые купола сияют в пустыне, словно осколки упавшего неба. Ходят слухи (их разносят базарные водоносы, которым медные монеты платят за то, что они всё слышат и ничего не понимают), будто второй глаз он потерял в юности, подсмотрев в замочную скважину то, что предназначалось лишь очам джиннов и ифритов. Сам Абдулла, поглаживая седую бороду, уверяет, что однажды закрыл его от великой скуки и больше не нашёл в себе сил открыть. Но я полагаю, что хранителю ключей хватит и одного ока: замочная скважина, хвала Всевышнему, всё равно рассчитана на одно.

Рассказывал он у Южных ворот, когда последний караван из Бухары уже растаял в золотистой пыли, сухой ветер из пустыни Кызылкум принёс прохладу, а стража разошлась по чайханам вкушать плов и сладкий щербет.

— Я передаю слова лекаря Васима, да продлит Аллах дни его в милости своей и укроет от всякого зла, — сказал Абдулла, поправляя тюрбан. — Лекарь Васим прихрамывал на левую ногу, а потому никогда не торопился. А кто не торопится, о путник, тот не пропускает узоров на ковре судьбы. Если что-то покажется тебе лишним в моей речи, знай: лишним оно кажется лишь тому, кто не заглядывал в глаза змее.

I. Утро у Шерали из Хомса

Да будет известно тебе, о благородный слушатель, да освятит Создатель твой дом и умножит твои стада, что эмир отпустил меня из победоносного войска с плечом, пробитым калёной стрелой, и с ногой, которую я так и не сумел исцелить от хромоты. Лекарем я был неплохим, известным от Шираза до Кашгара, но пациент из меня вышел самый скверный: другим я готовил бальзамы из мирры и шафрана, а себе предписывал лишь терпение, которое, как известно, не купишь ни на одном базаре мира. Жалованья эмира хватало лишь на лепёшку из ячменя, да и то если не макать её в масло, посему я искал кров подешевле и нашёл его в ремесленном квартале близ площади Регистан, где верхнюю комнату сдавал человек по имени Шерали из Хомса.

Он прибыл в Самарканд с богатым караваном, медной астролябией и тремя окованными сундуками, о содержимом которых молчал, как рыба в тихом омуте, а свой переезд объяснял просто: в Хомсе все давно знают всё, что он мог бы им поведать, а здесь — ещё нет. Был он алхимиком, звездочётом и знатоком тайных наук; длинным и сухим, словно тростник в безводной степи, с носом, подобным гребню боевого петуха, и с рукавами халата, прожжёнными едкими кислотами. По ночам он читал письмена звёзд, в которых, как уверяли соседи, сам царь Сулейман оставлял знаки для мудрых, а днём разгребал чужие беды. К нему шли купцы, потерявшие верблюдов (верблюды, говаривал он, как и люди, всегда возвращаются туда, где их сладко кормят), шли жёны, потерявшие покой и мужей, и шли юные девы за заговорённым порошком от порчи, сглаза и козней злых пери. Порошок сей состоял из толчёного тмина и тростникового сахара, но куда важнее было напутствие, которое к нему прилагалось: «Лучшее средство от дурного глаза, о свет очей моих, — не смотреть в зрачки тому, кто глядит слишком пристально, а лучшее зелье от порчи — выйти замуж за того, кто не ведает зависти».

В то утро, когда ещё не пропели первые муэдзины, он тихо постучал в мою дверь.

— Пробудись, лекарь, да ниспошлёт тебе Аллах бодрость духа, — промолвил он. — К нам явилась женщина. Женщины покидают порог в столь ранний час лишь по двум причинам: когда кто-то бесследно пропал или когда кто-то вот-вот сгинет в пучине беды.

У медной жаровни в его покоях сидела девушка, закутанная в плотный дорожный платок так тщательно, что видны были лишь её очи — тёмные и глубокие, как колодцы в оазисе, но лишённые сна. Тонкие пальцы её дрожали, словно листья чинары на ветру.

— Вы прибыли на арбе, — произнёс Шерали, и в голосе его не было ни тени вопроса. — Дорога от селения Ак-Тепа в этот предрассветный час пустынна, а пыль на левом рукаве вашего платья легла до самого локтя: так её набивает лишь быстрая езда, да ещё у самого колеса. Стало быть, вы сидели слева и спешили так, как бегут от горящего дома, а не к нему. Пыль эта свежа и ещё не въелась в ткань: вы в пути без малого час и выехали затемно. И не утренняя прохлада, принесённая ветром из пустыни, заставляет дрожать ваши руки: она не умеет так пугать кровь.

— Откуда вам сие ведомо, о мудрейший? — прошептала она. — Неужто джинны шепчут вам на ухо?

— Не от джиннов и не от звёзд, — мягко ответил он. — От вашего рукава. Звёзды мы оставим для ночной тишины. Лекарь, налей нашей гостье горячего чаю с кардамоном, да согреется её сердце.

Я исполнил просьбу. Девушка назвалась Зариной, да хранит Всевышний её чистоту, и робко протянула мешочек с монетами. Шерали поднял сухую ладонь.

— За пропавшего верблюда я беру десятую долю его цены. За спасённую душу — лишь пиалу чая, ибо с человека, которого вернули из объятий смерти, взять больше нечего. Говорите же, сестра моя, мы слушаем.

II. Рассказ Зарины

— Мы обитаем в Ак-Тепа, в древней усадьбе, которой минуло триста лет, — начала она, и голос её звучал подобно шелесту сухого камыша. — Кровля с западной стороны давно осела, глинобитные стены потрескались так, что сквозь щели видны звёзды, и пригодно для жилья лишь одно крыло. В нём обитает мой отчим, Рахмат-бай, да не коснётся нас его гнев.

— «Благодарный», — усмехнулся Шерали, поглаживая нос. — Люди обожают нарекать себя именами вопреки своей чёрной сути.

— Долгие годы он провёл в далёком Хинде, стране чудес и чародеев. Молва гласила, что он врачевал там могущественного раджу, водил дружбу с факирами и научился повелевать змеями так же легко, как пастух управляет стадом овец. Воротившись в наши края, он взял в жёны мою матушку, богатую вдову. Она отошла в сады вечности, когда мы с сестрой были ещё совсем малы, а по её завещанию все сокровища, сады и земли должны перейти нам обеим в тот день, когда мы переступим порог дома законных мужей. До той поры отчим владеет этим богатством, и каждая из нас, покинув отчий кров, унесёт с собой свою долю. Посему он… — Зарина опустила взор. — Он страшится нашего замужества пуще чумы.

Она поведала, что нрав у него крутой и бешеный: однажды в приступе ярости он швырнул могучего кузнеца с каменного моста прямо в бурный арык лишь за неосторожное слово. Друзей у него нет, кроме бродячих фокусников, заклинателей и магов из пустыни, коим он дозволяет разбивать пёстрые шатры на своих землях. По двору же его свободно разгуливают пятнистый гепард и ручная обезьяна, дарованные ему индийскими владыками, и слуги трепещут вовсе не перед зверем: гепард, по крайней мере, голоден честно.

— Две зимы назад угасла моя старшая сестра Нигора, да примет Аллах её душу в райских кущах. Ей едва исполнилось двадцать пять вёсен. Наши покои находились рядом, а прямо за глухой стеной почивал отчим. За две недели до назначенной свадьбы Нигора спросила меня на закате: «Зарина, свет души моей, не слышишь ли ты в глухую полночь тихую флейту? Такую вкрадчивую и тихую, словно ветер пустыни учится играть на тростнике». Я ничего не слышала: я спала, как спят беззаботные младшие сёстры, глубоко и беспечно. Но одной ночью я проснулась от леденящего душу крика. Дверь её опочивальни была распахнута настежь, и Нигора брела по тёмному коридору, шатаясь, белая, как пшеничная мука, а руки её судорожно искали опору в пустоте. Я подхватила её под руки, и она повисла на мне, тяжёлая, как мокрый шёлк. Она прошептала побелевшими губами: «Зарина… пояс… пёстрый пояс!» — и указала дрожащим перстом на дверь отчима. Она силилась промолвить ещё слово, но смерть сомкнула её уста. Через час её не стало.

Искусный лекарь, призванный на рассвете, не отыскал на теле ни единой раны, ни следа смертоносного яда. Засов на двери Нигоры стоял задвинутым изнутри — я сама слышала, как сестра, выбегая, отодвинула его: помню лязг тяжёлого железа. Резные ставни были наглухо затворены, и никто извне не мог ни войти, ни просунуть руку — разве что бесплотный дух. Лишь в воздухе витал густой аромат пряных курений, коими любит окуривать свои покои отчим, хотя он, клянясь всем, что осталось в нём святого, уверял, что в ту ночь не переступал порога своей комнаты.

— Теперь же обручена я, — продолжала Зарина, и слёзы блеснули на её ресницах. — Отчим, ко всеобщему изумлению, не стал противиться браку, и это пугает меня сильнее всего. Внезапно он затеял чинить трещину в стене моей опочивальни и повелел мне перебраться в пустующие покои покойной Нигоры. Минувшей ночью я не легла на ложе: сидела в углу, завернувшись в покрывало, не смыкала вежд и читала молитвы от ночных страхов. И вдруг услышала флейту. Тихую, как дыхание спящей змеи. Не дожидаясь рассвета, я бежала из дома, отыскала на краю селения арбу и примчалась к вам. О мудрый Шерали, да продлит Аллах твои годы, я не хочу разделить горькую участь моей сестры!

Шерали хранил молчание. Он пристально глядел в тлеющие угли жаровни, и мне почудилось, будто в их багровом сиянии он читает грядущее, сокрытое от простых смертных. Но в ту же секунду дверь распахнулась с такой силой, что с глиняного косяка посыпалась белая известь.

На пороге возвышался человек, заслонивший собой весь дверной проём. Одет он был в тёмную чалму и длинный серый халат, а смуглая кожа на его скуластом лице обтягивала кости так туго, как обтягивает кожу боевой барабан. В его жилистых руках не было ни ятагана, ни кинжала, и, судя по всему, в оружии он не нуждался.

— Я Рахмат-бай, — прогремел он голосом, подобным раскату грома в горах. — Ты, стало быть, и есть Шерали из Хомса, читающий чужие звёзды и позабывший о собственных. Ты сунул свой длинный нос в тайны моего дома, и я пришёл взглянуть, не зря ли я до сих пор его не укоротил.

— Отрадно видеть, о почтенный бай, да приумножит Всевышний твою мудрость, — невозмутимо отозвался Шерали, — что вы пожаловали пешком: в добрые дни сила ходит на своих ногах, а не на чужих болтливых языках.

Рахмат-бай даже не повел бровью. Он тяжело шагнул к жаровне, схватил толстую железную кочергу, толщиной с мой большой палец, и согнул её в тугую дугу так легко, словно это был свежий ивовый прут. С глухим звоном он швырнул изуродованное железо на ковёр.

— Гляди, звездочёт, как бы мне не пришлось выпрямлять твой хребет, — бросил он и вышел прочь, хлопнув дверью.

Шерали неспешно поднял кочергу, упёр её в колено, заметно поднатужился — так, что на лбу выступили капли пота, — и вернул железу прежний вид. Он тихо засмеялся, но смех его был коротким, словно вспышка кремня.

— Он могуч, как горный лев, — промолвил алхимик. — Но удалился он не как победитель. Он ушёл как человек, который страшится вернуться с пустыми руками. А кого бояться тому, кто сам наводит ужас на всю округу, о лекарь?

III. Усадьба Ак-Тепа

Остаток дня Шерали просидел над своей медной астролябией, словно старый кот у мышиной норы, и не отвечал ни на мои расспросы, ни на робкий стук в дверь. Юные девы, пришедшие за волшебным порошком от сглаза, получили свои свёртки сквозь узкую щель вместе с наказом не стучать громко: небесные светила, изрёк он, не терпят мирской суеты, особенно в делах тёмных и опасных. Лишь к полудню он поднялся на ноги.

— Рахмат-бай отправился по базарам выспрашивать, что мне о нём ведомо, — сказал Шерали. — Человек, коему есть что скрывать от людей и джиннов, сперва обходит всех немых, и лишь затем тех, у кого язык подобен острому клинку. До самого заката в усадьбе его не будет. Возьми свой кизиловый посох, лекарь. Он видел сечу в далёких землях, пусть же узрит и то, что откроется нам сегодня.

Мы наняли арбу. Возница, молчаливый старик с лицом, изборождённым морщинами, словно барханы пустыни, довёз нас до резных ворот усадьбы, и там его упрямый осёл встал как вкопанный. Ни суковатая палка, ни ласковые уговоры, ни самые цветистые проклятия из богатого запаса старика не сдвинули упрямца ни на пядь.

— Мой осёл мудрее меня, да благословит Аллах его длинные уши, — вздохнул возница. — Я бы сдуру вошёл во двор.

— Мудрый осёл — лучшая стража от шайтана, — улыбнулся Шерали.
— Вознагради его за прозорливость.

Он высыпал ослу пригоршню сладких сушёных абрикосов, а вознице наказал ожидать нас за воротами и не слишком полагаться на собственный разум.

Двор усадьбы предстал перед нами именно таким, каким живописала его Зарина, только ещё мрачнее. Важные павлины пронзительно кричали, словно базарные торговки, которым не дали договорить последнее слово. Обезьяна восседала на гребне глиняной крыши и взирала на нас с ленивым презрением, достойным великого визиря. Пятнистый гепард дремал в густой тени каменного колодца, положив морду на мощные лапы, и даже не удостоил нас взглядом: зверь сей, видимо, полагал, что вполне сыт чужим страхом.

Первым делом Шерали неспешно обошёл дом снаружи. В стене, которую якобы чинили каменщики, не оказалось ни единой трещины, а сами мастера, как выяснилось, сидели в тени чинары третий день кряду, лениво попивая чай и не прикасаясь к глине.

— Чинят то, что никогда не ломалось, — пробормотал звездочёт. — Стало быть, чинят не стену, а лживый предлог.

Зарина провела нас в опочивальню бедной Нигоры. Комната была невелика: низкое деревянное ложе, кованый сундучок, узкое оконце, закрытое изнутри тяжёлыми ставнями. Над самым изголовьем, под высоким потолком, чернела резная каменная решётка-панджара, какие обычно прорезают, дабы в покои струился свежий ветер. Шерали долго вглядывался в неё, прищурив глаза.

— Куда ведёт сей проём?

— Прямо в покои отчима, — тихо ответила Зарина.

— Ни один разумный человек не прорубает отдушину между двумя спальнями, если не жаждет подслушивать чужие вздохи. Или если не желает, чтобы сквозь неё проскользнуло существо, коему не ведом человеческий слух.

Тут мой взгляд упал на шнур. Витой, из кручёного шёлка с пышной кистью, он спускался от железного крюка над самой решёткой прямо к изголовью ложа.

— Это для вызова слуг в людскую, — пояснила девушка. — Правда, колокольчик там, помнится, давным-давно…

Шерали легонько дёрнул за шнур. Тот покорно подался, не издав ни единого звука, и безвольно закачался в полумраке. Никакого колокольчика на другом конце не было и в помине: шнур попросту висел на крюке под самой отдушиной. Затем алхимик опустился на колени и ощупал резные ножки ложа: они были намертво прикованы к каменному полу толстыми железными скобами. Сдвинуть кровать не удалось бы и на ширину ладони.

— Шнур, который никогда не звонит, — тихо произнёс Шерали. — Отдушина, которой нечего проветривать, кроме соседней спальни. Ложе, которое не сдвинуть и джинну. Скажи мне, лекарь, как искусный врачеватель: что открывается твоему взору?

Я нахмурил брови, обдумывая увиденное.

— Я вижу, что всякий, кто возляжет на это ложе, будет покоиться неизменно в одной точке: аккурат под решёткой, у самого конца этого шнура. И ежели по сему шёлковому пути спустится нечто…

— …то оно окажется прямо у подушки спящего, — кивнул звездочёт. — Теперь же посетим покои самого хозяина.

Опочивальня Рахмат-бая оказалась куда просторнее и угрюмее. В углу стояло массивное резное кресло работы индийских мастеров, вдоль стен громоздились кожаные подушки, а в тени покоился тяжёлый сундук, окованный потемневшим железом. На крышке сундука стояла глазурованная пиала с молоком, а рядом покоилась тонкая плётка с хитрой петлёй на конце. Воздух здесь был густым и пряным от дыма благовоний, и сизый дымок, как я приметил, лениво тянулся вверх, прямиком к каменной решётке в стене, словно в печную трубу.

— Свежее молоко, — прошептал Шерали, — в доме, где отродясь не держали кошек. Гепард молока не лакает: пасть его создана для мяса, а не для пиал. А сие орудие, — он осторожно приподнял плётку, — вовсе не для наказания рабов. Петлёй не бьют, о лекарь. Петлёй ловят.

Он отставил пиалу и приподнял тяжёлую крышку сундука. Внутри, на соломе, лежала свёрнутая кольцами старая попона и белела сброшенная змеиная кожа, тонкая, как луковая шелуха.

— В этом сундуке, о лекарь, хранят не золото, — промолвил он и опустил крышку, а пиалу придвинул на прежнее место, ибо чужая тревога — тоже след, и оставлять его не следует.

Затем он взобрался на высокое кресло и заглянул в отдушину. Сквозь резной узор камня, словно с высокого балкона, как на ладони виднелась вся комнатка Нигоры с прикованным ложем, шёлковым шнуром и подушкой.

На закате, когда солнце окрасило небо в багрянец, мы вышли во двор. Сумерки сгущались, и одна за другой в бархатной вышине зажигались звёзды. Шерали стоял, высоко запрокинув голову, и сухие губы его беззвучно шевелились: он читал небесную книгу.

— Видишь ли ты, друг мой? Прямо над кровлей сего мрачного дома восходит созвездие Аль-Хавва, великий Заклинатель змей, и Змею он держит в обеих руках: голова её клубится над его плечом, а хвост уходит под ногу. Я лицезрел их там вчера, вижу и ныне. Они застыли над этой крышей, о лекарь, словно грозная небесная стража.

— Несчастная Нигора перед смертью прошептала «пояс», — задумчиво заметил я. — Неужто ты помышлял о зодиакальном поясе небесных светил?

— Я жаждал довериться мудрости звёзд, — вздохнул алхимик. — Пояс, по коему совершают свой вечный путь Луна и семь блуждающих светил, иные из древних мудрецов именуют Змеёй небосвода. Но у всякого слова два хозяина: высокий небосвод и грешная земля. Звёзды подают нам знаки, но не произносят имён. Имена называют сами смертные, о лекарь, и чаще всего — на последнем вздохе.

Мы тайно условились с Зариной: едва отчим возвратится в усадьбу, она пожалуется на нестерпимую головную боль и запрётся на засов в своей прежней спальне, а ставни в покоях Нигоры оставит без засова, дабы мы могли войти со двора. Как только бай затворится у себя, она выставит в узком оконце зажжённый масляный светильник. Сей огонёк послужит нам знаком.

IV. Ночь Заклинателя

Рахмат-бай возвратился уже в густой темноте. Мы слышали тяжёлый скрип кованых ворот, яростную брань в адрес слуг и грузную поступь по каменным плитам двора. Часом позже в оконце дальней комнаты вспыхнул трепетный огонёк светильника. Условный знак.

Мы бесшумно скользнули внутрь сквозь приоткрытые ставни. Я ступал столь тихо, сколь вообще способен красться хромой ветеран, то есть с великим достоинством, но с весьма скромным успехом. Спальня Нигоры встретила нас непроглядным мраком и удушливым ароматом индийских курений, который просачивался сквозь каменную решётку, подобно воде сквозь плохо промасленный бурдюк.

— Не произноси ни звука и не шевелись, — едва слышно шепнул мне на ухо Шерали, — и держи свой кизиловый посох наготове. Что бы ни предстало пред твоими очами, не взывай вслух ни к людям, ни к джиннам, ни к иным обитателям тьмы: услышат не те, кого мы ждём.

Сперва сквозь узоры решётки пробивалась узкая золотистая полоска света из покоев отчима, но вскоре погасла и она. Мы остались в кромешной тьме, и я кожей ощущал, как глухая восточная ночь течёт по комнате, тяжёлая и густая, как оливковое масло. Где-то далеко в пустыне тоскливо выл голодный шакал. Где-то в спящем Самарканде ночная стража ударила в гулкую медную наккару и вновь замолкла. Сквозь узкую щель в ставне виднелся клочок ночного неба, и по нему, неспешно и неотвратимо, словно путник, твёрдо знающий, что его ждут, восходило созвездие Заклинателя змей.

— Едва он достигнет края этой щели, — прошептал алхимик, — пробьёт назначенный час.

Звёзды коснулись края ставни. И в ту же секунду я услышал флейту.

Напев её был тих, как предсмертное дыхание, как сухой ветер барханов, который лишь учится играть на тростнике. В нём не было привычной мелодии — лишь тягучие, зловещие паузы, сплетающиеся в древнее заклинание, понятное лишь тому, кто лишён ушей. Кожа на моих руках покрылась ледяной испариной, словно по ней провели куском горного льда. Следом раздался сухой шорох: точь-в-точь такой звук рождается, когда тяжёлый шёлковый пояс сдёргивают с деревянного гвоздя. Витой шнур у изголовья ложа едва заметно дрогнул.

Шерали молниеносно высек огнивом сноп искр, зажёг припасённый светильник и, выхватив из моих рук тяжёлый посох, со всей силы обрушил его на шнур.

И тогда я узрел её. Она была ярко-жёлтой, покрытой тёмно-бурыми крапинами, с раздутым, грозным капюшоном, длиной в добрых два локтя. Она обвивалась вокруг шнура, словно драгоценный пёстрый пояс, позабытый на гвозде, и буравила нас немигающими глазами, в которых не отражалось ничего, кроме вечной ночи. Шерали ударил снова. Тварь яростно зашипела, словно раскалённое железо, опущенное в ледяную воду, молнией метнулась вверх и мгновенно исчезла в чёрной пасти отдушины.

И в ту же секунду за каменной стеной раздался душераздирающий вопль. Столь жуткого крика мне не доводилось слышать даже на кровавых полях сражений, где смертные крики — дело привычное.

Мы стрелой бросились в тёмный коридор. Массивная дверь в покои Рахмат-бая оказалась не заперта. Масляный светильник на кованом сундуке горел ровным пламенем, и в его желтоватом свете мы узрели хозяина усадьбы. Он сидел в своём резном кресле, бессильно откинув голову, и остекленевшие глаза его были широко раскрыты. Чёрная флейта выскользнула из его мёртвых пальцев на персидский ковёр. А вокруг его смуглого лба, словно диковинная чалма из жёлтого шёлка с бурыми крапинами, туго обвилась ядовитая змея.

— Пёстрый пояс, — тихо выдохнул Шерали.

Он не стал медлить ни мгновения. Сдвинул светильник с крышки на пол, отставил пиалу и откинул тяжёлую крышку сундука. Затем схватил плётку с петлёй, ловким движением накинул её на шею гадины, туго затянул, сдёрнул тварь со лба усопшего и швырнул в разинутое чрево сундука. Крышка захлопнулась с глухим, могильным звоном. Я бросился к Рахмат-баю и приложил пальцы к его шее, под самой челюстью. Две крохотные алые точки на лбу, словно два маковых зёрнышка, и более ни единого следа. Он был мёртв.

V. Утро после

На рассвете, когда в старой усадьбе воцарилась благословенная тишина, юная Зарина стояла на пороге и внимала нашим словам, а Шерали говорил просто и негромко, как подобает говорить об истинах, не нуждающихся в пышных украшениях.

— Ваш отчим прорубил отдушину в стене и укрепил шёлковый шнур, дабы ядовитая тварь могла беспрепятственно спускаться вниз, — пояснил он. — Он приковал ложе железными скобами к полу, дабы обречённая жертва всегда покоилась в назначенном месте. Змею он привёз из Хинде в плетёной корзине и держал в сундуке, на соломе. Он поил её молоком, как то делают заклинатели Хинде, ибо верят, будто молоко привязывает змею к дому, как долг привязывает ученика к учителю. А звал он её флейтой: змея глуха к напевам, но чутко улавливает дрожь тростника и камня, и он играл не для её ушей, а для её тела, и ради молока она неизменно возвращалась туда, откуда выползала. Яд этой породы оставляет на коже лишь две крошечные точки, едва различимые глазом, и лекарь, не ведающий, что надлежит искать, видит лишь внезапно остановившееся сердце. Злодей уповал на то, что укус змеи сочтут волей слепой судьбы, а судьбу, как известно, не судят ни кади, ни эмиры. Вы же, о дочь моя, спаслись тем, что не легли на ложе: змея шла к подушке, а не к человеку.

Зарина не проронила ни слезинки. Она молча взирала на каменную решётку под потолком, на которой ещё таяли последние тени уходящей ночи.

— А пёстрый пояс? — тихо промолвила она. — Бедная моя сестра Нигора…

— Она изрекла чистую правду, как всегда говорят правду те, чья душа уже стоит на пороге вечности, — мягко ответил звездочёт. — Просто истина скрывалась не в небесной выси, как мне поначалу хотелось верить, а на этом шёлковом шнуре. Звёзды указали на зодиакальный пояс, шнур — на змею, и оба указали верно. Так случается, о дочь моя, когда у одного слова два хозяина.

— Отчего же тварь ужалила самого хозяина? — спросил я.

— Оттого, что я ударил её посохом, — ответил Шерали. — Обезумевшая от боли, она вернулась в темноту и ужалила первое живое, что там шевельнулось. Он сам приучил её возвращаться к его руке — и рука эта приняла то, что предназначалась другой.

Тем временем я осматривал тело покойного и обнаружил в широком рукаве его халата сложенный клочок пергамента, а Шерали поднял с узорчатого ковра оброненную флейту. Выточена она была из драгоценного чёрного дерева, и на ней, мелко, словно на перстне-печатке, был вырезан тайный знак: замкнутый круг, в коем змея кусает собственный хвост, а вокруг сияют семь звёзд. Записка же была коротка, как удар кинжала: «Нерадивый ученик, срок платежа истёк. Хозяин Девятого Ключа напоминает о долге».

Шерали долго и пристально вглядывался в зловещую печать.

— Мне довелось видеть сей знак однажды, много лет назад, в древнем Хомсе, — глухо произнёс он. — Я молил Всевышнего никогда не узреть его вновь.

— Кому же он принадлежит? — спросил я.

— Великому чернокнижнику и повелителю джиннов, коего в далёком Магрибе кличут Магриби-Арти, а простой люд именует Заххаком, ибо шепчутся, будто ядовитые змеи растут у него прямо из-за плеч. Рахмат-бай был всего лишь одним из его неразумных учеников, о лекарь. Но ученики Заххака никогда не бывают сильнее своих ручных змей, а посему неизбежно гибнут от их клыков. Тот же, чья рука начертала сие послание, не погибнет. Он терпеливо дождётся нового ученика.

— Узнает ли он, что Рахмат-бай мёртв?

— Непременно узнает. И тогда, сдаётся мне, ветер пустыни донесёт до него весть и обо мне.

Что же до награды, то Зарина со слезами благодарности протянула ему тугой кошель, но Шерали принял лишь пиалу душистого чая. Кошель с золотом он вернул ей, а в придачу одарил заговорённым порошком от дурного глаза и вновь наказал остерегаться тех, кто глядит слишком пристально. Домочадцы слушали молча, и в этой тишине было больше благодарности, чем в самых пышных словах. Я же воротился в свою каморку с твёрдой мыслью, что старая хромота вовсе не помешает мне пускаться в опасные приключения, в кои идут отнюдь не ради звонких динаров.

Так завершил мудрый лекарь Васим свой правдивый рассказ.

— А упрямый осёл возницы, да благословит Аллах его копыта, — добавил одноглазый Абдулла, улыбаясь в усы, — прожил после того ещё двадцать лет и ни разу не переступил порог ни одних ворот, не оглядев сперва, кто за ними таится.

Хранитель встряхнул тяжёлую связку ключей на своём поясе, и старое железо тихо зазвенело в вечерней тишине, подобно вкрадчивой тростниковой флейте.

— Ключей на моём поясе ровно восемь, о путник, — промолвил он, глядя на зажигающиеся над Самаркандом звёзды. — Шесть от главных городских ворот и два от тайных калиток. Девятого же ключа мне никогда не вручали. И, клянусь Аллахом, Милостивым и Милосердным, я предпочёл бы, чтобы так оно и оставалось до самого Судного дня.