О чём ещё не писал Е. П. Варфоломеев экзистенциаль

О чём ещё не писал Е. П. Варфоломеев: экзистенциальная прогулка по непройденному
С чего начинаем
Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск) — тульский прозаист, поэт и «корневщик», создатель жанра прозаизмов: афористических миниатюр, где совесть, смерть, душа и слово спрессованы до формулы вроде «Жизнь бренна — душа самоценна».
 Его оптика узнаваема: слово — не метка на вещи, а «резонансная камера смысла», место встречи переживания и опыта; смысл не даётся готовым, а рождается, когда человек вглядывается в корень, «окучивает слово», как кучер окучивает лошадь. stihi.ru +3
Экзистенциализм в этом видит главное: человек не находит смыслы — он создаёт их актом выбора, и даже молчание у него не пустота, а форма ответственности.
 Всё это Варфоломеев прожил и выговорил. Но у всякого мыслителя есть карта с белыми пятнами. Вот о четырёх таких пятнах мне и хочется подумать — в связке с его идеями, но там, куда его перо не добиралось.
Первое непройденное: слово в цифровой пустоте
Варфоломеев говорит о языке как о почве: слово надо окучивать, возвращать ему живую землю опыта. Но он писал из мира, где почва ещё была.
 Экрана, ленты, уведомлений в его прозе нет.
Экзистенциально это и есть главная дыра его карты. Слово в сети перестало быть резонатором — оно стало курсором. В нём не накопленный смысл, а скорость отдачи: мы печатаем, чтобы ответить, а не чтобы понять.
В терминах Варфоломеева — слово не окучено, а выкошено под корень и увезено на склад шаблонов. Трагизм не в том, что мы говорим много, а в том, что говорим с опозданием на полсекунды и без тишины, в которой, по его же слову, зреет смысл.
Если бы он взялся за эту тему, прозаизм получился бы примерно такой (уже моя попытка, не его): «Экран помнит всё — окромя корня».
Второе: слово, которое говорит само — без человека
Второе белое пятно — машина.
 Варфоломеев размышлял о совести как «обратной связи с Богом», о слове как мосте между внутренним переживанием и передачей опыта.
 Но у моста всегда двое. У генеративного текста — нет.
Экзистенциальный вопрос тут не «умна ли машина», а другой: если слово может возникнуть без переживания, то что остаётся у слова как у события?
У Хайдеггера язык — «дом бытия»; если дом строится без жильца, это дом или склад?
 Варфоломеева эта тема не коснулась именно потому, что для него слово всегда было делом рук и судьбы — а у машины ни того, ни другого нет.
 И вот тут его лингвистическая оптика могла бы сказать слово сильнее академической философии: текст без корня — не ложь, а что-то страшнее — пустоцвет.
Третье: одиночество сверхсвязанного
«Общинный стог — выживания залог» — у Варфоломеева человек есть с людьми.
Но «с людьми» в его опыте — это община, двор, казачий круг, очередь, гараж.
 Он не писал об одиночестве в толпе виртуальных «друзей»: о человеке, у которого пятьсот контактов и ноль рук, за которые можно взяться.
Это чисто экзистенциальная боль нашего времени: присутствие перестало быть присутствием.
 Мы «на связи» — и именно поэтому не встречаемся.
 В его категориях: имя больше не произносят — им тегают.
 А имя, по его же логике, было признанием: ты меняешь мир одним своим появлением.
Тег не признаёт — он маркирует.
 Разница между именем и тегом — это, пожалуй, и есть разница между бытием и профилем.
Четвёртое: усталость слова
И последнее, самое тихое пятно. Варфоломеев писал о плотности смысла: слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью.
Но он не писал о слове, которое просто устало.
 О человеке, у которого в сердце всё то же — «жизнь бренна, душа самоценна», — но сказать это больше некому и не для чего.
 О слове, которое прожило все свои жизни и никого не пережило.
Молчание у него — пространство, где зреет смысл.
Но есть молчание другого рода: не тишина перед словом, а тишина после него, когда слово сказали все и никого оно не задело.
 Экзистенциалисты назвали бы это заброшенностью.
По-варфоломеевски это можно было бы выговорить одной строкой: «Слово избыто — пашня пуста».
Что из этого следует
Все четыре темы сводятся к одному сдвигу: Варфоломеев работал со словом как с почвой, а мы живём в мире, где почву заменили поверхностью.
Его оптика — корень, ёмкость, совесть как связь — при этом не устарела, а наоборот: стала единственным инструментом, которым эту поверхность можно продавить до живого.
 В этом, мне кажется, и есть его подлинное «философское наследие»: не система, а способность видеть за словом то, ради чего оно сказано.