***

Тематическая  широта охвата  Варфоломеева  Е П  в  рассмотрении  вопросов от теологии , философии ,до  лингвистике.
Философское и экзистенциальное в связке с идеями Е. П. Варфоломеева
Есть мыслители, которые пишут трактаты, и есть те, кто пишет искры. Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск) — тульский писатель, поэт и мыслитель — принадлежит ко вторым. Его главный жанр — «прозаизмы» (или «философизмы»): лаконичные, ритмически организованные высказывания, соединяющие афоризм, пословицу и философскую формулу. Внешне это кажутся просто короткие фразы, но за каждой — целая онтология. И если приложить к ним оптику экзистенциальной философии — от Кьеркегора до Хайдеггера и Сартра, — наследие Варфоломеева раскрывается как самостоятельный, глубоко русский экзистенциальный проект, в котором теология, философия и лингвистика спаяны в один узел. stihi.ru +1
Слово как экзистенциальный поступок
Исходный пункт классического экзистенциализма: человеку не дан готовый смысл, он рождается в акте выбора, в столкновении со свободой и тревогой. Варфоломеев переводит эту интуицию в плоскость языка. Каждое слово у него — не нейтральный знак, а выбор и ответственность: называя мир, человек одновременно решает, как в нём быть. Произнесённое слово — «дождь» — может отозваться метеорологией, тоской, детством, надеждой; значение не фиксировано, оно пульсирует вместе с состоянием говорящего. В этом месте Варфоломеев смыкается с Хайдеггером: язык — не инструмент, которым мы пользуемся, а среда, в которой мы живём и которую творим.
Его собственная формула этого положения звучит так: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны; экзистенция — вовлечённость, присутствие изнутри; символ — не замена реальности, а окно в неё. Человек, который называет мир собственным словом, обретает подлинность; человек, скользящий по готовым клише, её теряет. Здесь экзистенциалистская категория «подлинности» получает лингвистическое измерение: быть подлинным — значит отказываться от штампов в речи, а значит, и в жизни.
Созерцание выше знания: теологический слой
Центральный тезис Варфоломеева вынесен в название его главной книги — «Созерцание выше знания» (сборник выходил в серии «Кропотливый поиск Истины»). Это не отказ от разума, а перестановка иерархии: знание отвечает на вопрос «как устроен мир», созерцание — на вопрос «зачем мне в нём быть». Знание можно получить, одолжить, скопировать — созерцание добывается только собственной жизнью. search.rsl.ru +1
В теологическом плане формула читается как свёрнутая в четыре слова апофатическая традиция — от Псевдо-Дионисия до Григория Паламы: рациональное знание упирается в предел там, где начинается предельное. Сам автор говорит почти буквально: «В области разума, Свет, доказательств Бога нет». Бог не выводим из посылок, потому что посылки принадлежат этому миру, а Бог — не «одна из вещей мира». Поэтому жанр его книги — не доказательство, а созерцание вслух.
Ключевая метафизическая формула — «Душа = Господа имя». Это не поэтическая метафора, а онтологическое утверждение, перекликающееся с традициями исихазма и имяславия, где имя Божие понимается не как условный знак, а как энергия, через которую Творец открывает Себя творению. Экзистенциально это ответ на главный страх человека — страх раствориться в ничто: моя тождественность держится не на паспорте и не на репутации, а на факте призывания. Человек, утративший имя, — это человек, которого перестали звать. Афоризм «Жизнь бренна — душа самоценна» вмещает в себя целую антропологию: бренность — характеристика ресурсов, самоценность — характеристика личности. alterlit.ru +1
Не менее сильна этическая формула: «Совести вязь — обратная с Богом связь». Совесть здесь не «внутренний регулятор» из учебника этики, а прямой канал с Абсолютом. Экзистенциально это означает: у человека нет укрытия от себя — никакая идеология и коллективная безответственность не глушат совесть, а лишь меняют её тональность. Зло при этом трактуется не как внешняя сила, а как внутреннее состояние души, искажение связи; добро — активная, преобразующая сила, ведущая с этим искажением непрекращающуюся борьбу. Отсюда и его самопознание: «Познаешь себя много — познаешь Бога» — не психология, а путь богопознания. stihi.ru +1
Антропология: человек как точка сборки
Варфоломеевская антропология традиционно христианска по схеме, но свежа по формулировкам. Тело — «функция души», её орудие; дух — высшая, трансцендентная составляющая, устремлённая к Абсолюту; душа — не барьер, а мост между телесным и духовным, «переводчик» языка духа на язык плоти и наоборот. Она живёт «в потоке времени и хранит память о вечном» — в этом её трагическое достоинство.
Отсюда экзистенциальный итог: человек — не данность, а процесс; его бытие — не субстанция, а акт. Мыслить — значит выбирать, как назвать мир и как в нём быть; ответственность за качество внутреннего мира лежит на самом человеке. «Мыслением творить» — центральный тезис: мысль у Варфоломеева не зеркало реальности, а её инструмент преобразования, «энергоинформационная субстанция», которая формирует и мир, и самого мыслящего.
Но есть и поворот, отличающий его от мрачного космоса Сартра и Камю: «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит». Бытие у Варфоломеева одушевлено и настроено на творческий лад; когда человек осознаёт эту «слоговую» архитектуру мира, экзистенциальная тревога уступает место сотворчеству. Он перестаёт быть одиноким наблюдателем и становится соавтором космической поэмы.
Лингвистический слой: таблица смыслов
Слово у Варфоломеева — не только экзистенциальный поступок, но и предмет научного поиска. Его центральная лингвистическая идея — «Периодическая система значений слогокорней и корнесловов»: принцип периодичности, открытый Менделеевым в химии, переносится в сферу языка. Слогокорни — «смысловые атомы» — выстраиваются по законам, аналогичным периодическому закону, а тот же принцип распространяется и на звук, и на ноты, где «Периодическая таблица нот» обнаруживает структурное родство с таблицей кода перемен «И цзин». Его же формула «Знай — во многом едины» точна как самодиагноз: единство здесь — не в буквальном совпадении, а в общей интуиции, что мир (язык, звук, бытие) устроен не как склад готовых форм, а как динамическая система «квантов», рождающих целостность через взаимодействие.
Как исследователь языка Варфоломеев работает со смысловой многослойностью слова: буквальное значение, культурные коннотации, личные ассоциации, фонетическая фактура. Его методика «гнезда слов» и таблиц корней делает видимыми слои значений, накопленные вокруг одного корня, — и это не сухая лингвистика, а «технология ответственности»: изменяя суффикс, мы меняем оттенок смысла; углубляясь в корень, возвращаемся к истоку значения. Язык несёт в себе и принуждение (клише, штампы), и свободу (переосмысление, новое именование). Мы не можем выйти за пределы языка — но можем научиться в нём быть подлинными. Язык для него — не средство коммуникации, а инструмент самопознания и духовного роста: работа со словом ведёт к новому пониманию мира. stihi.ru +1
Стоит честно отметить и критический ракурс: специалисты в лингвистике указывают на субъективность выделения слогокорней и трудность строгой верификации «устойчивого семантического ядра». Сила его построений — не в доказательной строгости, а в эвристической мощи: таблица — не догма, а инструмент поиска.
Итог: узел из трёх нитей
Свести всё воедино можно так. У Варфоломеева три темы — теология, философия, лингвистика — не соседствуют, а пронизывают друг друга. Теологическая нить: душа есть имя, совесть есть связь, смерть не вмещается разумом — её можно только прожить. Философская нить: смысл не дан заранее, он рождается в акте встречи человека с миром, и тревога — не тупик, а отправная точка. Лингвистическая нить: слово — то самое место встречи, а его работа с корнями — практика экзистенциального труда. Метафора самого автора говорит это точнее любых рассуждений: «Сижу на облучке, как кучер, и слово смыслами окучиваю» — в ней слышны и труд, и ответственность, и свобода.
В этом смысле наследие Е. П. Варфоломеева можно назвать лингвистической версией экзистенциального проекта: через осознанную работу со словом человек учится быть подлинным, брать на себя ответственность за то, как он называет мир, — и тем самым за то, каким этот мир становится. Смысл рождается не из абстракций, а из напряжённой встречи языка и жизни — и в этом рождении и состоит, по Варфоломееву, подлинное существование.