***

Сопоставление  позиций   Варфоломеева  Е П с Цицероном и де Бовуар.
Слово как бытие: экзистенциальный смысл философии Е. П. Варфоломеева и его диалог с Цицероном и Симоной де Бовуар
Введение: о сущем — не эпически
Тульский философ-афорист Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937) — фигура, стоящая вне академической традиции: военный инженер, преподаватель, поэт, автор книги «Созерцание выше знания», где семнадцать тысяч «прозаизмов» — коротких, ритмизованных философских миниатюр — складываются в целостную мировоззренческую систему. Его знаменитая формула «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — это не просто стилистическая декларация, а методологическая программа: бытие нельзя рассказать со стороны, его можно только прожить изнутри и назвать изнутри. proza.ru +1 
В этой программе Варфоломеев неожиданно смыкается с большим экзистенциальным движением XX века — от Кьеркегора до Сартра, — но не повторяет его, а поворачивает: там, где классический экзистенциализм видел холодный абсурдный космос и одинокого человека перед лицом Ничто, Варфоломеев видит мир, который сам творит себя «по законам поэтического метра и музыкальной гармонии». Именно этот сдвиг делает его позицию особенно интересной для сравнения не только с Сартром, но и с двумя мыслителями, разделёнными с ним двадцатью веками: римским стоиком Цицероном и французским экзистенциалистом Симоной де Бовуар.
Слово как экзистенциальный поступок
Классический экзистенциализм начинается с тезиса: готового смысла человеку не дано. Смысл рождается в акте выбора, в столкновении со свободой, тревогой и ответственностью; существование предшествует сущности, человек — не данность, а проект, который он «делает сам». Общество навязывает готовые модели поведения, и подлинность требует прорыва сквозь них — самостоятельным решением и собственной волей. ru.wikipedia.org* +1
Варфоломеев переносит этот тезис в область языка. Каждое слово у него — акт выбора и ответственность: называя мир, человек решает, «как его назвать и тем самым как в нём быть». Слово перестаёт быть нейтральным инструментом — оно становится «порогом, на котором человек сталкивается с реальностью и одновременно с самим собой». Его лингвистическая «Периодическая таблица слогокорней и корнесловов» — попытка разложить язык на минимальные смысловые единицы, как Менделеев разложил материю на элементы — внешне выглядит как лингвистическая техника, а по сути является онтологией: познание здесь не обнаружение готового, а конструирование через структуру и ритм. proza.ru +3
Отсюда его этика подлинности: человек, который творит и называет мир своим словом, обретает подлинность; человек, скользящий по шаблонам и клише, — теряет её. Язык одновременно несёт принуждение (готовые стереотипы речи) и свободу (возможность нового именования). «Мы не можем выйти за пределы языка, но можем научиться в нём быть подлинными» — это экзистенциальный труд в чистом виде. proza.ru +1
Сотворчество вместо одиночества
Ключевое расхождение с мейнстримом экзистенциализма — тезис «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит». У Сартра и Камю человек — чужой в абсурдном космосе; у Варфоломеева Бытие одушевлено и настроено на творческий лад. Осознав «слоговую архитектуру» мира, человек перестаёт быть одиноким наблюдателем и становится соавтором космической поэмы. Экзистенциальная тревога — не конечная точка, а отправная: она преодолевается не бунтом (как у Камю) и не «отказом от смыслов», а творческой работой мысли, «которая превращает хаос в космос, молчание — в слово».
Центральный тезис — «задача человека — мыслением творить»: мысль как «энергоинформационная субстанция», действующая и в мир, и в тело; деструктивные образы формируют разрушительные паттерны. Отсюда этическое следствие: ответственность за качество внутреннего мира лежит на самом человеке — «Совести вязь — обратная с Богом связь», «Жизнь бренна — душа самоценна». Это уже не светский гуманизм Сартра, а экзистенциально окрашенная теология слова: подлинная природа души раскрывается в связи с Абсолютом, совесть — канал связи с высшим. proza.ru +2
Диалог с Цицероном: созерцание против долга
Цицерон подходит к тем же вопросам с другой стороны. Для него подлинно человеческое бытие — это жизнь по разуму и добродетели; знаменитая формула «O tempora, o mores!» — не nostalgia, а упрёк обществу, утратившему нравственный закон. Три идеи римского стоика прямо резонируют с Варфоломеевым.
Первое — примат слова как дела. Цицерон в «Об ораторе» и «Тускуланских беседах» настаивает: ораторское слово — не украшение, а форма гражданского поступка; красноречие соединяет мудрость и действие. У Варфоломеева то же, но радикализовано: слово — не средство убеждения, а само событие бытия. Цицерон действует словом в государстве; Варфоломеев творит словом онтологию. Римлянин ещё стоит на земле res publica — мыслитель Тулы уходит глубже, к самому «сущему».
Второе — созерцание выше знания. Заглавие главной книги Варфоломеева самоцитирует стоический идеал: Цицерон в «Тускуланских беседах» выводит созерцательную жизнь (vita contemplativa) как высшую форму человеческого счастья — разум, созерцающий истину, свободнее того, что вращается в делах суеты. Но у Цицерона созерцание — привилегия мудреца, у Варфоломеева — доступная каждому дисциплина: афоризм в его понимании — «акт внимания, форма духовной дисциплины», противостоящая информационной перегрузке эпохи. Демократизация созерцания — вот что отличает тульского мыслителя от римского.
Третье — расхождение по вопросу о мире. Цицероновский космос — упорядоченный, провиденциальный, разумный; человек в нём — гражданин, обязанный actio. Варфоломеевский космос — не просто упорядоченный, но «пиит»: мир не управляется провидением, а творит себя сам, и человек — соавтор, а не подданный законов. Там, где Цицерон требует следовать природе (natura), Варфоломеев зовёт доработать её ритмом и словом.
Диалог с де Бовуар: свобода без Бога и свобода с Богом
Симона де Бовуар в «Этике двусмысленности» и «Втором поле» — прямая наследница Сартра: человек не имеет заранее данной сущности, его свобода — тяжёлая ноша, и «нежелание быть свободным» есть дурная вера. Но она добавляет то, чего Сартр в абстрактной свободе не увидел: свобода всегда ситуативна, телесна и социально позиционирована; «женщиной не рождаются, ею становятся» — сущность не предсуществует, она собирается культурой и может быть пересобрана свободой.
Сравнение с Варфоломеевым даёт три ярких контраста.
Экзистенция без интериорного Абсолюта против экзистенции с ним. Де Бовуар — атеистический экзистенциалист: за пределами человеческой свободы нет ничего, и это «Ничто» приходится переносить самостоятельно. Варфоломеев — теологический мыслитель: «Совести вязь — обратная с Богом связь», душа определена через имя Господа. Его экзистенциализм ближе не к Сартру, а к Габриэлю Марселю, для которого «быть — значит быть любимым», а интерсубъективность восходит к Абсолютному Ты. Де Бовуар начинает со свободы, брошенной в пустоту; Варфоломеев — со связи, данной душе до всякого выбора. snob.ru +3
Язык против тела и положения. У де Бовуар угнетение работает через социальные структуры — роль, положение, тело, воспитание. У Варфоломеева — через язык: клише, стереотипы, шаблоны речи как «зарастание» бытия. Оба мыслителя согласны: человек порабощён не насилием извне, а усвоенными формами. Но средство освобождения у них разное: у де Бовуар — социальная трансформация, коллективная эмансипация, выход из «положения» в поступок; у Варфоломеева — индивидуальная работа со словом, внимание к корню, «окучивание слова смыслами». Это не взаимоисключающие пути, а разные уровни той же проблемы: де Бовуар освобождает человека в истории, Варфоломеев — человека в языке.
Творчество как экзистенциальный ответ. Здесь они ближе всего. Де Бовуар видит в творческом проекте способ преодолеть амбивалентность: «в деле» человек оправдывает своё существование, свободно полагая цель и принимая риск. Варфоломеев отвечает на то же самое иначе: творчество не отдельный проект, а само бытие человека — «задача человека — мыслением творить». Но у де Бовуар творчество — риск без гарантий, «штурм» в неопределённость; у Варфоломеева оно с самого начала поддержано harmonic structure Бытия: мир «пиит» — значит, творчество человека не врывается в чужую пустоту, а вливается в уже поющее.
Синтез: три позиции в одной точке
Сведём сравнение в таблицу:
Параметр Цицерон Де Бовуар Варфоломеев
Основание бытия Разумный космос, провидение Человеческая свобода в мире без Абсолюта Одушевлённое Бытие, творящее себя словом
Место подлинности Гражданский поступок и созерцание мудреца Свободный проект в ситуации Акт именования, слово как событие
Средство освобождения Virtus, долг, закон Социальная эмансипация Работа со словом, совесть, внимание
Отношение к Абсолюту Стоическая гармония без личного Бога Откровенный атеизм Экзистенциальная теология («Душа = Господа имя»)
Форма философствования Риторический трактат Эссе, философский роман Прозаизм, афоризм, лингвистическая таблица
Синтез видится таким: у Цицерона подлинность человека встроена в космический и гражданский порядок — слово оратора служит res publica. У де Бовуар подлинность выковывается самим человеком в отсутствие космического гаранта — свобода без страха и оправданий. Варфоломеев объединяет обе линии на неожиданной территории: как у Цицерона, у него мир упорядочен (через «периодичность» языка и звука), но эта упорядоченность не статична, а творится; как у де Бовуар, у него человек — не данность, а осуществление, но осуществление не в социальном положении, а в акте речи. Его человек — «точка сборки»: он существует «лишь настолько, насколько себя осуществляет», и его бытие — «не субстанция, а акт».
Заключение
Философия Варфоломеева — это экзистенциализм, переведённый на язык лингвистической онтологии и светлой теологии: тревога преодолевается не бунтом и не нигилизмом, а сотворчеством; одиночество — не познанием Ничто, а встречей с одушевлённым Бытием; подлинность — не социальным прорывом и не мудрым созерцанием римского гражданина, а ежедневным трудом именования. Цицерон научил его строгости формы и примату созерцания; де Бовуар — современности проблемы свободы и ответственности; но тульский афорист свёл оба полюса в простой формуле: называя мир, человек его создаёт — и отвечает за это перед совестью, то есть перед тем, что он сам называет Богом.
Его «Созерцание выше знания» остаётся напоминанием: слово может быть не только средством коммуникации, но и инструментом духовного становления. И если сводить весь этот диалог с Цицероном и де Бовуар к одной строке самого Варфоломеева, то это будет: «Жизнь бренна — душа самоценна» — о сущем не эпически, но экзистенциально и символически.

=============================