Булгаков. На берегах бурного Терека. Гл. 3

                135 лет со дня рождения М. А. Булгакова      

                СУДЬБА БУЛГАКОВА И ДНИ ТУРБИНЫХ

                Часть вторая. Булгаков. На берегах бурного Терека

За что ты гонишь меня, судьба?!
Почему я не родился сто лет тому назад?
Или ещё лучше: через сто лет.
А ещё лучше, если б я совсем не родился...
Б у л г а к о в

                Глава третья

   Владикавказ. Февраль 1920 года. Город дышит порохом и страхом — и в этом воздухе рождаются тексты. Помимо «Грядущих перспектив» и «Кафе», в конце 1919-го появляется «Юнкер»: рассказ с подзаголовком «Дань восхищения». 5 (18) февраля 1920 года он выходит во Владикавказе, на страницах «Кавказской газеты».А потом он словно растворяется. Не полностью.
   В письме к сестре Вере от 26 апреля 1921 года Булгаков пишет: «В этом письме... посылаю три обрывочка из рассказа с подзаголовком «Дань восхищения». Хотя они и обрывочки, но мне почему-то кажется, что они будут небезынтересны вам...»
   Три обрывочка. Полный текст до наших дней не дошёл. И в этом есть своя горькая логика: рассказ о юнкере, о сыне, о том, как человек закрывает близкого своим телом, сам оказался оборван.
   Из этих обрывков складывается очень тихая картина. Тема — военная служба и судьба молодого человека. Мать рассказывает о сыне Коле, который ушёл в училище «во время беспорядков».
   «В тот же вечер мать рассказывает мне о том, что было без меня, рассказывает про сына: — Начались беспорядки… Коля ушёл в училище три дня назад и нет ни слуху...»
   А дальше — вспышка.
   «...Вижу вдруг — что-то застучало по стене в разных местах и полетела во все стороны штукатурка. — А Коля… Коленька… — Тут голос у матери становится вдруг нежным и тёплым, потом дрожит, и она всхлипывает: — А Коленька обнял меня. И я чувствую, что он... он закрывает меня... собой».
   Здесь нет ни выстрелов, ни парадов. Есть только стук штукатурки, дрожащий голос и жест, который одновременно есть и защита, и долг, и последняя нежность. Трудно не задуматься: а не в этом ли была та самая «дань»? Дань восхищения — чьему? Мальчику, который в хаосе сумел сделать одно-единственное правильное дело?
   Загадка про дату. А теперь — другая история. В конце 1920-х годов, отвечая на вопрос П. С. Попова, Булгаков произнёс фразу, которая потом повторится в каждом жизнеописании:«Пережил душевный перелом 15 февраля 1920 года, когда навсегда бросил медицину и отдался литературе».
   И тут возникает странное несоответствие. «Юнкер» был опубликован 5 (18) февраля. «Грядущие перспективы» — ещё осенью 1919-го. А точка отсчёта — 15 февраля. День, когда он стал штатным сотрудником редакции.Почему не 13 (26) ноября — день выхода «Грядущих перспектив»? Почему время публикации «Юнкера» («Дань восхищения») и фельетона «В кафе» писатель вообще никогда не вспоминал?
Здесь, вероятно, два слоя. Один — реальный: газеты, строки, даты, чернила. Другой — тот, который человек строит для себя позже, для чужих глаз, для биографии. И второй слой всегда выигрывает.

   15 февраля 1920 года. Газета «Кавказ». В тот день во Владикавказе вышел первый номер газеты «Кавказ». Характеристика под заголовком звучала так: «Ежедневная, беспартийная, политическая и литературно-общественная газета. Цена отдельного номера во Владикавказе — 10 рублей. Суббота, 15 февраля 1920 года, № 1». Издание насчитывало около двух тысяч подписчиков.
   В списке сотрудников были Юрий Слёзкин, Дмитрий Цензор, Евгений Венский, Александр Амфитеатров и Михаил Булгаков. Редакцию возглавлял бывший редактор «Кавказской газеты» Николай Николаевич Покровский. Секретарём был Александр Валентинович Амфитеатров — человек из того же литературного круга. Имена довольно известные: Слёзкин, автор романа «Ольга Орг», пожалуй, самого известного дореволюционного произведения из этого списка; Цензор, написавший несколько поэтических сборников о Первой мировой; Венский, поэт, чья книга «Моё копыто. Книга великого пасквиля» наделала шуму в России.
   А за этими справками — другое. Мало кому известный литератор Михаил Афанасьевич Булгаков среди этих имён. И именно этот момент — появление в списке, первый номер, строка «штатный сотрудник» — он позднее превратит в миф.
   В «Автобиографии» 1924 года 15 февраля 1920 года зафиксировано как дата начала профессиональной литературной деятельности. При этом дата публикации «Юнкера» в «Кавказской газете» (февраль 1920-го) в его записях не фигурирует. «Грядущие перспективы», «В кафе», «Юнкер» («Дань восхищения») — как будто их не было. В письме И. В. Сталину, написанном в июле 1929 года, картина иная: «В этом году исполняется десять лет с тех пор, как я начал заниматься литературной работой в СССР». Точка отсчёта снова сместилась: теперь это уже не февраль, а «осень 1919-го».
   Первыми товарищами по литературному цеху стали именно эти люди: Юрий Слёзкин, Дмитрий Цензор, Евгений Венский, Владимир Амфитеатров — сын известного журналиста. Именно они в феврале 1920 года вошли в состав редколлегии ежедневной, беспартийной, политической и литературно-общественной газеты «Кавказ», куда был приглашён и мало кому известный литератор Михаил Афанасьевич Булгаков. Первый номер вышел 15 февраля. И, быть может, поэтому позднее родилась та самая фраза про «душевный перелом», которая встречается во всех без исключения жизнеописаниях и которая, по свидетельствам, несколько раздражала третью жену писателя.

   До этого. А что было до этого? Первые деникинские части покидали Владикавказ. По архивным данным, войска Северо-Кавказской группы генерала Эрдели, отрезанные от основных сил, начали отход с середины марта 1920 года. Белые части — семь тысяч бойцов и около пяти тысяч беженцев — двинулись по Военно-Грузинской дороге в Грузию.
   Булгаков не смог уехать. Он лежал в бреду.
   «Но потом прошёл кризис, и он медленно-медленно стал выздоравливать. Это когда уже красные стали», — так завершала свой рассказ о болезни мужа Татьяна Николаевна.
   Медленно, опираясь на палочку, он начал ходить. «...Идёт медленно. Он опирается на палку — неуверенно, не сгибая, передвигает ноги. Он ещё не оправился после сыпного тифа, продержавшего его в кровати полтора месяца. За это время многое переменилось. Он слёг в кровать сотрудником большой газеты, своего рода "Русского слова" всего Северного Кавказа, охраняемого генералом Эрдели, — а пришёл в себя под властью Владикавказского ревкома», — писал Юрий Слёзкин в «Столовой горе».
   Первое время он боялся. Что службу у белых ему припомнят. Что это станет приговором.
   «И вот уже решили выйти погулять. Он так с трудом... на мою руку опирается и на палочку. Идём, и я слышу: "Вон, белый идёт. В газете ихней писал“. Я говорю: "Идём скорей отсюда“. И мы сразу же ушли. Я вообще не понимаю, как он в тот год остался жив — его десять раз могли опознать. И вот пришли, и какой-то страх на нас напал: что должны прийти и арестовать. Кое-кого уже арестовали. Но как-то нас это миновало, и не вызывали даже никуда».
   Он был и врачом, и журналистом на службе у белых. Для одной человеческой судьбы в те годы это было немало. И поразительно, что в итоге ему удалось этот период замять. В пору самых яростных нападок практически никто и никогда печатно не напоминал Булгакову о «белогвардейском» периоде — хотя своими сюжетами, темами, персонажами, конфликтами он буквально напрашивался на это.
   В заявлении для советских органов биография выглядела так:
«Литературным трудом начал заниматься с осени 1919 г. в гор. Владикавказе, при белых. Писал мелкие рассказы и фельетоны в белой прессе. В своих произведениях я проявлял критическое и неприязненное отношение к Советской России. С Освагом (осведомительно-агитационное отделение Белой армии), связан не был, предложений о работе в Осваге не получал. На территории белых я находился с августа 1919 г. по февраль 1920 г. Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением. В момент прихода Красной Армии я находился во Владикавказе, будучи болен возвратным тифом. По выздоровлении стал работать с Соввластью, заведывая ЛИТО Наробраза».
   А попал в советское ЛИТО он благодаря Юрию Слёзкину — человеку, который не только не был расстрелян (вопреки «лживым уверениям» белогвардейской прессы), но и был назначен «зав. подотделом искусств Терского Наробраза с 27 марта», о чём «Известия» Владикавказского ревкома сообщили 6 апреля 1920 года.
   Из немногочисленных уцелевших документов известно: во Владикавказе литературная карьера Михаила Афанасьевича началась с небольших речей перед спектаклями и участия в литературных диспутах. Двоюродному брату Константину 1 февраля 1921 года он писал: «Помню, около года назад я писал тебе, что я начал печататься в газетах. Фельетоны мои шли во многих кавказских газетах. Это лето я всё время выступал с эстрад с рассказами и лекциями. Потом на сцене пошли мои пьесы… Бог мой, чего я ещё не делал: читал и читаю лекции по истории литературы (в Университете народа и драматической студии), читал вступительные слова и проч., проч.»
   «...Он выступал перед спектаклями, рассказывал всё. Но говорил он очень хорошо. Прекрасно говорил. Это я не потому, что… это другие так отзывались. Но денег не платили», — вспоминала Татьяна Николаевна.
   Есть и конкретная строка. В газете «Коммунист» от 4 мая 1920 года, в сообщении о первомайском митинге-концерте: «Как всегда, Юрий Слёзкин талантливо читал свои политические сказочки, как всегда, поэт Шуклин прочёл свою "Революцию“. В общем, все артисты, все зрители и все ораторы были вполне довольны друг другом, не исключая и писателя Булгакова, который тоже был доволен удачно сказанным вступительным словом, где ему удалось избежать щекотливых разговоров о "политике“. Подотдел искусств определённо начинает подтягиваться».

   Броня из иронии. А потом были «Записки на манжетах» — рассказ 1922 года, опубликованный в литературном приложении к газете «Накануне». Там этот советский дебют обрёл великолепную форму:
   «Что мы будем делать?!
   Беллетрист Юрий Слёзкин сидел в шикарном кресле. Вообще всё в комнате было шикарно, и поэтому Юра казался в ней каким-то диким диссонансом. Голова, оголённая тифом, была точь-в-точь описанная Твеном мальчишкина голова (яйцо, посыпанное перцем). Френч, молью обгрызенный, и под мышкой — дыра. На ногах — серые обмотки. Одна — длинная, другая — короткая. Во рту — двухкопеечная трубка.   В глазах — страх, с тоской в чехарду играют.
— Что же теперь будет с нами? — спросил я и не узнал своего голоса. После второго приступа он был слаб, тонок и надтреснут.
— Что? Что?
   Я повернулся на кровати и тоскливо глянул в окно, за которым тихо шевелились ещё обнажённые ветви. Изумительное небо, чуть тронутое догорающей зарей, ответа, конечно, не дало. Промолчал и Слёзкин, кивая обезображенной головой. Прошелестело платье в соседней комнате. Зашептал женский голос:
 — Сегодня ночью ингуши будут грабить город...
Слёзкин дёрнулся в кресле и поправил:
— Не ингуши, а осетины. Не ночью, а завтра с утра.
...
— Подотдел искусств откроем!
— Это… что такое?
— Что?
— Да вот… подотдел.
— Под?
— Угу.
— Почему «под»?
— А это… Видишь ли, есть «наробраз». От. Понимаешь? А у него подотдел. Под. Понимаешь?!
— Наро-браз. Дико-браз. Барбюс, Барбос.
...
— Ты завлито будешь. Да.
— Какой?
— Мишуня. Я тебя прошу!..

   В итоге ирония становится бронёй. Здесь измученный человек, который только что вышел из тифозной горячки и который ещё не знает, удастся ли ему выжить в новой системе, превращает страх в шутку. Есть рассказ, которого больше нет. Есть дата, которой нет в других записях. Человек не просто фиксирует факты — он собирает их, отбирает, склеивает в точку. И эта точка — не обязательно та, где всё было на самом деле. Иногда она нужна для того, чтобы было куда отойти. Чтобы сказать: «Вот здесь я начал. Здесь — всё остальное».