Три жизни. Часть 92. Глава 139

На границе

  Вагон дизель-поезда «Таллинн — Ленинград» мерно раскачивался и постукивал на стыках, но чем ближе мы подъезжали к Нарве, тем тише становилось вокруг. Жаркое июньское солнце палило сквозь пыльные стёкла, в душном воздухе вагона пахло разогретым дерматином, соляркой и чьими-то варёными яйцами, взятыми в дорогу.

Я сидела у окна, крепко прижимая к коленям дорожную сумку. Внутри лежали дефицитные гостинцы и кое-какие мелочи для Насти, а сверху, в боковом кармашке, наготове покоились главные документы той новой, непонятной жизни: мой красный советский паспорт с гербом и зелёная книжечка Настиного свидетельства о рождении.

  — Говорят, в Нарве сейчас по сорок минут держат, — вполголоса проговорила женщина напротив, нервно теребя ручку клетчатой сумки. — Вчера соседка ехала, так всех выворачивали. Ищут, не везёт ли кто рубли мешками или продукты.

  — А с таллиннской пропиской пропускают? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

  — Да вроде пропускают, если штамп стоит. Но у них же каждый день новые законы. Сегодня одно, завтра другое.

Поезд заскрежетал тормозами и медленно пополз вдоль длинного нарвского перрона. За окном мелькнула старая водонапорная башня. Состав замер. В вагоне мгновенно повисла тяжёлая, звенящая тишина — слышалось только, как люди судорожно шуршат пакетами, доставая паспорта.
В тамбуре громыхнула тяжёлая дверь, зашипела рация, и в проходе показались двое. Молодые, подтянутые, в новенькой, ещё не обмятой зелёно-болотной форме с сине-чёрно-белыми щитами на рукавах — эстонская пограничная охрана. Следом шёл таможенник с усталым, непроницаемым лицом. Они двигались медленно, от ряда к ряду. Сердце у меня колотилось где-то в самом горле: «Только бы не придрались. Только бы не завернули. Там же Настя ждёт, ей осенью в первый класс, нам ещё форму искать, тетрадки...».
Пограничник остановился возле нашего отсека.

  — Tere p;evast. Ваши документы, пожалуйста, — произнёс он с мягким акцентом, протягивая руку.

Я молча подала раскрытый красный паспорт. Он внимательно сверил фотографию с моим лицом, затем перелистнул страницы до штампа о регистрации. Увидев таллиннскую прописку на улице Пунане, чуть заметно кивнул — местная.

  — Куда направляетесь?

  — В Кингисепп. К родителям бывшего мужа, за дочкой.

Следом наклонился таможенник, кивнув на мою сумку:

  — Вещи ваши? Валюту, рубли, дефицитные товары везёте?

  — Нет, что вы, — я поспешно расстегнула молнию. — Только детские вещички и гостинцы ребёнку.

Он мельком заглянул внутрь, увидел аккуратно сложенные колготки, пакетик конфет и махнул рукой — мол, закрывай. Пограничник вернул паспорт.
Я облегчённо выдохнула: всё прошло удивительно спокойно, корректно, без лишних придирок. На эстонской стороне я чётко осознавала, что передо мной люди другой страны, и внутренне всё ещё ждала встречи со своими — с нашими, российскими пограничниками и таможенниками, к которым душа тянулась по старой привычке. Но расслабляться было рано: впереди нас ждал мост.

Поезд медленно тронулся, но ехал почти шагом, словно на ощупь. За окном открылся вид, от которого щемило сердце: по одну сторону реки Наровы возвышался Нарвский замок, по другую, совсем рядом, — суровые стены Ивангородской крепости. Ещё совсем недавно это был один общий мир, куда ходили пешком без всяких бумажек, а теперь внизу по берегу ходили патрули.

Едва колёса перестучали через мост, состав снова встал. Ивангород. И вот здесь меня накрыло горькое, ошеломляющее открытие: на родной российской границе оказалось куда жёстче и холоднее, чем на эстонской. В вагон вошли российские пограничники в привычных зелёных фуражках со звёздами — новые кокарды ещё не успели выдать. За ними шла линейная милиция.

  — Граждане, готовим паспорта, открываем на странице с пропиской! — громко, по-казённому скомандовал старший.

Они шли по вагону, и от того, как они смотрели на людей — с какой-то новообретённой привилегией, холодным превосходством и надменностью, — внутри всё сжалось. Стало так обидно и больно, что на мгновение захотелось всё бросить и повернуть обратно в Эстонию. В ту минуту душа окончательно растерялась и перестала понимать, где теперь свои, а где чужие. Вся привычная земная жизнь вокруг вдруг показалась совершенно чужой, незнакомой планетой.
Когда старший дошёл до меня и увидел штамп «Таллинн», брови его поползли вверх:

  — Прописка эстонская. Цель поездки в Россию?

  — К свекрови еду, в Кингисепп, — я сразу протянула ему зелёную книжечку. — Вот свидетельство о рождении. Дочку забираю домой, в Таллинн. Ей в сентябре в школу идти.

Пограничник взял свидетельство, покрутил в руках, сверил мою фамилию и отчество в графе «родители» со штампом в паспорте. Посмотрел на меня — увидел, наверное, просто уставшую, встревоженную мать, каких в этом поезде ехало полвагона.

  — Понятно. Счастливого пути, — буркнул он и протянул документы обратно.

Через десять минут поезд дёрнулся и начал набирать ход. За окном поплыли знакомые поля и перелески Ленинградской области. Я прижала паспорт и Настино свидетельство к груди и впервые за всю дорогу откинулась на спинку сиденья. Граница осталась позади. До Кингисеппа оставалось двадцать минут.
Поезд уже замедлял ход, подъезжая к станции, а я давно стояла в тесном тамбуре, плотно прижавшись лицом к холодному стеклу вагонной двери. Мне так хотелось поскорее — даже раньше, чем остановятся колёса — увидеть своих родных. Вся душа рвалась вперёд, обгоняя состав.

  — Скорее, ну скорее же, поезд, что ты так тянешься... — шептала я про себя, сжимая в руке ручку сумки и вглядываясь в мелькающие за окном станционные постройки.

И вот перрон поплыл медленнее, состав с протяжным вздохом замер. Дверь со скрипом отворилась, я шагнула вниз — и мир вокруг расцвёл родными лицами. Настенька, моя маленькая девочка, рванулась ко мне навстречу, а следом, тепло и бережно улыбаясь, спешили мама Вера и папа Витя.
Я подхватила дочку на руки, прижала её к себе, вдыхая самый родной на свете детский запах, обняла родителей — и слёзы хлынули сами собой. Это были слёзы бесконечного счастья, облегчения и благодарности. В эту минуту все тревоги, все суровые проверки на чужих границах отступили куда-то далеко-далеко. Мы снова были вместе.

                Продолжение тут: