Опавшие листья

     Илья не хотел лететь в Москву, понимая, что всё не ко времени, и все эти встречи выпускников не что иное, как парад амбиций и эти неискренние объятия, все эти эти "ба, старик, ты как?" всё это, ни к чему не обязывающее веселье - только на один вечер, и будет нестерпимая скука поначалу, когда будут произносить бесконечные здравицы, потом выведут старушку, которая помнила Станиславского, а потом выйдет та, которая помнила ту старушку чудесной инженю ... потом будет капустник, скучный для него, Ильи, потому как он за эти тридцать лет отвык от Москвы и от её театров, и ему будет непонятно, над чем они смеются, и всё это будет фальшиво, а нужно будет изображать веселье. Зачем эти встречи, зачем чужие воспоминания о том, чего не помнишь и ты сам? Он боялся встретить своих однокурсниц, в которых он влюблялся поочередно, словно стремясь за 4 года отдать должное каждой из них, боялся увидеть их постаревшими настолько, что невозможно будет даже угадать ту, прежнюю. Он давно уже не снимался в России, в Германии вполне хватало работы, которая смогла заменить ему театр - особенно по части денег. Платили по-немецки скуповато, но соблюдались все условия договоров, и работать было приятно, пусть даже и изображая жадный аппетит при виде Currywurst в рекламе. Илья сам остановился на рекламе, и не стал оббивать пороги русских студий и театриков, но любил выступить в Русском центре Дрездена, где он читал классику, и читал феноменально хорошо, хотя немцы ни черта в этом не понимали, но эмигранты хлопали от души и приглашали его в ближайший гаштет, правда, за его, Ильи, счет. Была квартирка, пусть и не дом, но квартира, пусть и мансарда, но почти в центре, и машина, пусть и не новая, было все, но хвастать было нечем. Впрочем, большинство с курса Ильи вообще не достигли ничего, осели в столичных театрах, с небольшими окладами, бегали на озвучку, преподавали, занимались репетиторством, вообще - шевелились, мелькали, были узнаваемы, но ... но старели, и надежды получить что-то, кроме звания заслуженный, за выслугу лет, не оставалось. Только Фролов, тяжеловатый, грузный, с узким лбом на три пальца, нависшими надбровными дугами - тот да, тот играл всё - и уголовников, и оперов, и царей, и крестьян, и белых, и красных. Состарился, пил много, лицо его, измученное гримом, казалось кожей, с которой ежедневно сдирают пластырь - но Фролов был звездой, народным, на его фильмы валили, его обожали, сажали в жюри, брали интервью. Он, да еще тройка таких же счастливчиков, проскочивших в мощные труппы, где играть плохо было просто невозможно, даже играя в тени именитых, и две красотки с их курса - Залуговская и Панчина, мелькнувшие в костюмных сериалах 90-х, были востребованы, снимались, а вот, Анька Безручко, гениальная, сумасшедшая Анька, которая брала зал в кулак с первой минуты на сцене - бросила театр, говорят, бедствовала, жила в каком-то дремучем Подмосковье, то ли пила, то ли болела? У Ильи был был головокружительный роман с ней, одна едва не женился, но Анька была без связей, да еще слишком одаренная, с завихрениями, и мама Ильи, по счастью, заставила его прекратить отношения с ней. И все-таки, Илья полетел, соблазн увидеть вечернюю Москву, попинать ногами желтую листву на Страстном, погладить нос пограничного пса на станции "Площадь Революции", пошляться по московским кабакам, а, если повезет, и навестить еще не уехавших друзей был так силен, что Илья, поколебавшись, взял билеты в эконом, справедливо рассудив, что вряд ли он встретит на борту знакомых. Москва обняла его порывистым ветром, дождем, Илья сразу же промочил ноги, долго ждал багаж, отбивался от таксистов, распсиховался до того, что готов был немедленно лететь обратно, в Дрезден. За автобусным окном мелькали унылые пригороды, все показалось ему серым, как в черно-белом кино, застиранным, депрессивным. Гостиница была ужасна. Вечер же, наоборот, не разочаровал его, все было достаточно стильно, он даже удивился, когда прошелся по бывшим их аудиториям, поразился прекрасно оснащенной сцене, гримеркам, все было щегольски новое, и студенты нынешние были, не в пример им, тогдашним, бедновато одетым, раскованные, громкие, нагловатые. Шутили в капустнике, как ему показалось, плоско, с оглядкой на власть, хотя и покусывали педагогов. С Ильей раскланивались, его обнимали, тискали, и все время раздавалось "а помнишь?" и он кивал, и сам улыбался, и сам обнимал кого-то, смутно знакомого и опять показывал свои безупречные зубы, и даже дурачился, попадая в объективы камер телефона. Банкет был с русским размахом, но для своих, благо, что курс Ильи так удачно составлял почти половину кафедры. Пили много, Илье казалось, что он не пьянеет, но он был пьян, и сильно, и голоса говорящих уже сливались в гул, и было душно, и нестерпимо хотелось спать. Расходились, прощались, опять целовались, клялись в дружбе, обещали звонить, Илья даже пригласил к себе в Дрезден Панчину, но та, поморгав накладными ресницами, сказала, что Германию она не любит, и вообще у них с мужем дом в Коста-Брава. На бульваре они опять целовались, рассаживаясь по машинам, клялись в любви, привлекая внимание прохожих, и вдруг Илья, подсаживая Панчину в Volvo, спросил, а где Анька-то? Безручко? Панчина смазала помаду тыльной стороной ладони и сказала какой-то несусветный адрес - Электроугли, Школьная, дом ... И Илья, словно повинуясь какому-то голосу, поймал машину и поехал в эти "угли", и долго плутал между жутких серых блочных пятиэтажек, силясь вспомнить номер дома, и не понимал сам, что он тут делает, и уже рассвело, смутно и неверно, и тут он увидел Аньку, вышедшую из подъезда, с какой-то смешной собакой. Пока собака стояла с поднятой лапой, Илья подошел к Аньке, развел руки в стороны и сказал - Безручко? Не ждала? Анька ахнула, обхватила Илью, зарылась в его шарф от John Hanly, и все причитала, нет, надо же, я вот, я с утра еще чувствовала, я хотела поехать, но я ... пойдем, пойдем, и он пошел за ней, на пятый этаж ужасной хрущовки, в Анькину крохотную квартирку, и засыпая, пил дрянной дешевый кофе, и хотел одного - уйти, и скорее. Но в единственной комнате, на стене, завешанной Анькиными афишами, он нашел и фотографии курса, и свои, любительские, тусклые, и поразился тому, как они с Анькой были похожи, и почувствовал что-то вроде жалости и благодарности к ней, сохранившей такую память, и ему просто пришлось оказаться с ней в постели, и он уснул, и проспал почти сутки, а проснувшись, увидел Анькину записку, что она в клубе, и клуб рядом с домом, у них сегодня генеральная, и она ждет его, и любит, и всегда любила, и ждала, и она знала, что он приедет. Спешно одевшись, ополоснув лицо и не рискуя тратить время на душ, Илья сбежал по ступенькам, поймал такси и в тот же вечер улетел в Дрезден, будто опасаясь, что Анька разыщет его в Москве. На Страстном бульваре - когда он будет пинать ногой желтые опавшие листья.