Приворот

Отрывок из 1 главы 3 части "Летопись вятичей"

Володша снял шапку, отвесил колдунье земной поклон, положил на землю копьё и переступил ров, повинуясь приглашающему жесту, но замер в нескольких шагах от тлеющих углей. Сердце парня колотилось где-то в горле, а пальцы за пазухой до боли сжимали спрятанный в холстину деревянный резной гребень, на зубцах которого ещё оставались несколько светлых, тонких волосков. Он сделал глубокий вдох, глотая горький травяной дым, и решительно шагнул ближе к углям.
– За помощью я пришёл, матушка, – тихо ответил он, опуская взгляд и доставая из-за пазухи свёрток. – Присушить надо бы девицу. Светлой зовут... Обронила она гребешок-то свой у берёзы, а я и поднял-то. Не мил я ей, мимо ходит, очей на меня не поднимает. А всё на Люта этого смотрит, люб он ей, злыдень. Сделай так, чтобы сохла по мне, как трава без дождя. И вот, не прогневайся! Прими! – Володша поклонился, развязал мошну и высыпал перед колдуньей три куны. 
Колдунья медленно повернула голову. В слабом багровом отсвете углей её глубоко посаженные глаза блеснули холодным, недобрым любопытством. Она протянула сухую, тёмную ладонь, требуя гребень, и усмехнулась уголками губ:
– Чужое ты поднял – чужую долю на себя взвалить хочешь? Приворот на девичий волос – дело-то верное, да только и плата за него не только серебром берётся. А готов ли ты отдать, что спрошу?
– Готов! – не раздумывая ответил Володша, задыхаясь от нетерпения, – ты только не обмани!
– Какой прыткий! Не обмани его! Да ко мне княжьи тивуны захаживают, да гости с Оки, что торг ведут от Булгара до Киева, от их тугой мошны звон идёт от Угры до Птары-реки! Если бы обманула хоть раз кого, висела бы давно на том дубе, княжью милостью повешенной. – колдунья кивнула в сторону могучего лесного великана, протянувшего огромные сучья к серому небу. Затем она поднесла гребень ближе к тлеющим углям, разглядывая тонкие светлые волоски, запутавшиеся в зубцах, и негромко добавила:
– Моя цена проста будет, молодец. Когда поманят тебя мои дочери – не противься им. Что скажут они, то и делай без прекословия и оглядки. А чтобы слово твоё не развеялось, как этот дым, дашь мне сейчас великий обет. Клянёшься ли в том Землёй-матушкой, да ясным Месяцем?
Парень похолодел, услышав эти слова. Про лесных дев, дочерей колдуний, в городах и весях земли Вятичей всегда шептались с суеверным ужасом – говорили, что заманивают они путников в чащу, путают тропы и требуют такого, от чего у живого человека кровь стынет в жилах. Ветер в голых ветвях наверху вдруг завыл протяжнее, и Володше почудилось, что в сумерках за липами мелькнули чьи-то быстрые тени.
Он сжал кулаки, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Но перед глазами снова встала Светла – гордая, недоступная, та, без которой весь Белый Свет казался ему пустым. Сделав шаг к углям, Володша хрипло произнес:
– Клянусь… И Землёй, и Месяцем, и Водою-водяницею. А коли нарушу обет, то не касаться мне Земли-матушки, не видеть очам моим вовек Ясного Месяца, да не испить вовек воды мне ни студёной, ни варёной. А что дочери твои скажут – всё исполню, не воспротивлюсь. Только сделай так, чтобы Светла ко мне повернулась.
Колдунья глухо рассмеялась, обнажив жёлтые сточенные зубы, и медленно провела гребнем прямо над густым дымом.
– Слово твоё сказано, да наузом связано, – прошептала она, начиная начитывать над углями тягучий, непонятный заговор. – Дым пойдет по ветру, туга пойдет по следу... Дыми, дым, дыми, ветром силу подыми… А сила та за горой, за дубовой корой… В земле той землице, да в воде той водице. Ветер-ветерок, отнеси зарок, на след, на живот, на Светлы приворот! Ветер-ветерок, свистом засвищи, ветер-ветерок, ту девицу сыщи!
Колдунья прикрыла глаза и забормотала быстрее, раскачиваясь из стороны в сторону. Её костлявые пальцы ловко вытянули из зубцов гребня тонкие светлые волоски, свили их в тугую нить и бросили прямо в раскаленную сердцевину углей. На миг костёр вспыхнул неестественным, зеленоватым пламенем, пахнуло палёным рогом и горькой полынью, а по голым вершинам лип прошел тяжёлый, шумящий порыв ветра, словно невидимая стая ворон сорвалась с веток в ночное небо. Затем она трижды громко ударила посохом о камень и тени, до того кравшиеся за стволами лип, начали обретать человеческие очертания. На поляну вышли пять женщин, непривычно одетых. На них не было ни убрусов, ни понёв. Волосы женщин были распущены и лишь у двоих на голове были кожаные плетёные очелья.
– Русавка, Сушка, Верейка, Певка, Тишка! – Мать колдунья поочерёдно окликала каждую, тыча в них посохом.
– а вот и молодец вам, о котором я вам третьего дня сказывала. В руку сон-то мой! Приворожить он девицу хочет. Ишь ты. Да вы знаете, что делать-то. Жар любовный с него соберите, да в горшок отожмите. А я уж из него зелья-то наварю приворотного. Ну, чего встали? Берите его, да не замучайте до смерти. – и колдунья злорадно рассмеялась.
– Пей, сокол, – та, которую назвали Верейкой, улыбаясь, протянула Володше рог с питьём, – не бойся, молодец, жив будешь! Пей до дна, назад тебе пути нет, доколе не покоришься нам.
– А я и не боюсь, стуча зубами от страха и холода ответил парень, – и выпил всё до последней капли. Терпкое, горько-сладкое зелье обожгло горло, разливаясь по жилам диким, необузданным жаром.
– Ну раз не боишься, то ступай за мной, – та, которую назвали Певкой, быстро потянула Володшу к краю поляны, в густую, похожую на жёлтые тонкие перья, траву. Парень почувствовал, как чьи-то руки снимают с его спины котомку, а третья девица, которую сёстры назвали Сушкой, с глазами цвета лесного мха, начала распутывать его поясной ремень. Скинув с молодца пояс, Сушка звонко рассмеялась и зашла со спины, обдав шею тёплым дыханием. Она мягко прижалась грудью к его спине, обвивая руками и забирая себе его тепло.
– Хороший молодец, красивый, – облизывая пересохшие губы, произнесла до того молчавшая самая юная девица, Тишка, – пей! Ты пей, пей! Я тебе ещё налью!
Едва последняя капля горько-сладкого отвара обожгла горло, тени вековых лип, окружавших поляну, будто расступились, растаяв в густом тумане. Стук клюки о камни и треск хвороста в разгоравшемся на жертвеннике костре слились в единый гул, бьющий прямо в виски и отдающийся внизу живота. К гулу добавился глухой звук кудес, в которые начала бить колдунья костяной колотушкой, обёрнутой мехом. Бам-бам-бам-бам… Володша не заметил, как девицы подвели его к расстеленной на траве медвежьей шкуре, поверх которой лежала шкура рыси. Бам-бам-бам-бам... Вот уже сильные руки усаживают его на шкуру… Бам-бам-бам-бам… Володша не сопротивляется, хотя ему вроде бы и страшно, но остатки его воли загнаны в такой дальний угол сознания, что достать их оттуда можно с большим трудом. Но зачем их доставать, эти остатки? Ему же стало хорошо теперь. Да, ему стало хорошо. Тишка, с распущенными тёмно-русыми волосами, в которых запутались сухие лесные травы, опустилась перед ним на колени. Она положила ладони ему на бёдра и заглянула в глаза с такой жадной, нежной тоской, что у молодца перехватило дыхание. Бам-бам-бам… Продолжается стук кудес. Та, что звалась Русавой, старшая из дочерей колдуньи, медленно идёт прямо на Володшу, на ходу развязывая пояс. Хотя костёр далеко, но Володша почему-то чувствует его жар, кровь стучит в висках, тело начинает дрожать то ли от холода, то ли ещё от чего-то, он не понимает. Сразу четыре женские руки стягивают с парня рубаху. Бам-бам-бам…  Русавка, распоясавшись, подходит ближе и ставит свою ногу ему на правое колено.
– Развяжи! – повелевает колдунья, – и Володша, будто холоп, беспрекословно подчиняется, развязывает оборки на её ноге, касается ладонями изящного обнажённого колена, разматывает онучи, медленно опускаясь руками к поршням из хорошо выделанной кожи. Всё это время он смотрит, как заворожённый, на Русавку, на её распущенные волосы, на красивое лицо, на котором застыл взгляд хищницы, поймавшей в свои цепкие когти добычу, и решившую немного поиграть с ней, прежде чем умертвить. Бам-бам-бам-бам… Кудесница не прекращает бить колотушкой по натянутой на обод коже. Наконец обувь снята и Русавка пальчиками своей ноги поднимает Володше подбородок, пристально смотрит ему в глаза и неожиданно легко толкает молодца ступнёй в грудь. Жар от костра и огонь зелья слились воедино, затопляя разум сладким безумием. Ему почудилось, что он падает в мягкие, душистые травы, будто закутываясь в волосы любимой женщины. Парень коснулся затылком женских бёдер и тут же его волосы оказались в цепких тонких пальцах Певки. Бам-бам-бам-баммм… Продолжают стучать кудесы. Русавка медленно поднимает подол своей рубахи выше колен, оголяя стройные ноги и, пристально глядя парню в глаза, усаживается на Володшу, упираясь ладонями рук ему в живот. Затем она наклоняется чуть ниже, и парень не может оторвать взгляда от распахнутого ворота, обнажившего шею, от тех пленительных очертаний, что тянут ткань её рубахи вниз.