Монолог Ясновидящий

Люди всегда думают, что это как в кино, что я сажусь в кресло, приглушаю свет, кладу обе руки на хрустальный шар, обязательно хрустальный, стеклянный не берёт, и передо мной разворачивается широкоформатный экран. Со звуком, с титрами, с указанием дат, имён и номеров банковских счетов. Им очень хочется верить, что я стою на таком высоком табурете в полумраке, в бархатном халате, и неспешно, с выражением читаю книгу судеб, перелистываю страницы, поправляя пенсне. А на самом деле всё происходит на обычной пятиметровой кухне. Где с утра подтекает кран, в углу стоит ведро с картошкой, а из подъезда тянет жареным луком и чьей-то несчастной жизнью. Само это ваше «ясновидение» похоже на то, как если бы вас поставили посреди Киевского вокзала в час пик. Где одновременно работают сто громкоговорителей, лязгают сцепки, кто-то орёт в мегафон, бабка тащит тележку по ногам, а вам нужно расслышать, что шепчет человек в самом дальнем углу возле буфета, и при этом не сойти с ума, причём этот шепот это даже не слова, это сплошная физиология. Вот напротив меня садится женщина, приличная, в шляпке, даже улыбается, крутит в пальцах бумажный платочек. Я беру её за запястье чисто чтобы нащупать пульс, убедиться, что она вообще здесь, и через три секунды у меня во рту появляется такой резкий, тошнотворный металлический привкус, будто я сдуру прикусил плоскую батарейку. Одновременно начинает тянуть правый бок, прямо под рёбрами, так, что перехватывает дыхание. Я сглатываю слюну, незаметно под столом впиваюсь ногтями себе в коленку, чтобы не скорчиться, и спрашиваю, Мадам, вы давно проверяли печень? Не тяните, идите на УЗИ в понедельник. Она бледнеет, роняет платочек, оказывается, она горстями пьёт обезболивающее уже третий месяц, но к врачу не идёт, боится что найдут что-нибудь нехорошее. А ко мне пришла узнать, вернётся ли к ней муж от молодой бухгалтерши! Вот вы мне объясните логику, печени нет, а муж должен вернуться. Зачем он ей без печени? Оно никогда не приходит как красивая картинка с ангелами, это запах горелой проводки и старой пыли за секунду до того, как этажом ниже вспыхнет телевизор. Это ледяной сквозняк по щиколоткам в наглухо закрытой комнате, когда заходит человек, у которого неделю назад похоронили мать. Это внезапная, чугунная тяжесть в груди, чужая тоска, которая наваливается на тебя так плотно, что не вдохнуть. Хотя минуту назад ты пил чай с сушками и смеялся над диктором по телевизору. Но самое страшное в этом деле что у него нет кнопки «выкл». Вот у телевизора есть, у утюга есть, даже у совести у многих есть, а тут нету! Ты не можешь уйти в отпуск за свой счёт. Утром заходишь в переполненный троллейбус, тебя прижимают к поручню, ты задеваешь плечом какого-то парня в наушниках и тебе в голову, как удар под дых, влетает чужой обрывок, запах дешевого табака, мокрый асфальт, визг тормозов и дикий, животный ужас. Ты выскакиваешь на следующей остановке, как ошпаренный, опираешься руками о колени и дышишь, дышишь, пытаясь вытолкнуть это из лёгких. А мимо идут люди, смотрят с осуждением, «Нажрался с утра пораньше, интеллигент называется». А я трезвый! Я просто чужой страх проглотил, не прожевав. В детстве ведь не понимаешь, что остальные устроены проще, смотришь на тётю Софу, которая приехала в гости с коробкой «Птичьего молока» и громко смеётся на всю квартиру, а видишь вокруг неё серый, липкий туман, как махорочный дым в непроветренной комнате. И пустоту на том месте, где через полгода будет её жизнь, ты говоришь об этом вслух за ужином, по-детски прямо, жуя котлету, без всякой задней мысли, «Тетя Софа, а вас скоро не будет». Получаешь затрещину, сначала от мамы, которая краснеет до корней волос и шипит про «глупые выдумки», потом во дворе от пацанов, которые крутят пальцем у виска и обходят стороной. Ты быстро учишься молчать. Учишься врать, что просто голова заболела или в глаз соринка попала, но заткнуть этот шум внутри собственной черепной коробки невозможно. Счастливые люди ко мне не ходят, счастливые люди вообще никуда не ходят, они сидят дома и едят борщ. Ко мне идут, когда рушится мир, пропал подросток, ушел муж, врачи развели руками, бизнес горит синим пламенем. Они садятся на этот скрипучий табурет напротив, комкают в потных ладонях фотографии и смотрят с такой отчаянной, хищной надеждой, будто я последняя инстанция перед Господом Богом. И в этот момент их страх просачивается сквозь кожу и смешивается с твоим собственным пульсом. Причём люди свято уверены, что будущее это такая отлитая из бетона плита, вот написано на ней и всё, хоть ложись и помирай. А будущее это же мутная река с тысячей рукавов! Там всё меняется от каждого твоего шага, от каждого сказанного слова. Я вижу только наиболее вероятное течение, вижу чёрные воронки, к которым человека несёт его собственный характер, его упрямство, его невыученные уроки. Но человек существо гордое и абсолютно слепое. Вот заходит мужик в дорогом кашемировом пальто, от него пахнет хорошим коньяком и большими деньгами, а я смотрю на него и вижу впереди темную, вязкую пустоту, запах бензина и битого стекла. Я ему говорю прямо, без всяких этих туманных загадок,  Послушайте меня внимательно, не садитесь за руль в пятницу, возьмите такси, вызовите водителя, останьтесь дома под одеялом, у вас сейчас внутри пустота, вы не справитесь. Он кивает с таким важным видом, будто делает мне одолжение, достаёт пачку купюр, не глядя кладёт на край стола и уходит. А в пятницу конечно! садится за баранку. Потому что «надо», потому что «встреча горит», потому что «кто ты такой, чтобы мне указывать». А в субботу утром я открываю местную газету, вижу знакомую иномарку, смятую в гармошку об отбойник, и чувствую себя соучастником. Будто это я плохо старался, не докричался, не вцепился ему в рукав на пороге. Есть ещё одна вещь, о которой в наших кругах не принято распространяться, физическая расплата. Никто не берёт информацию из пустоты бесплатно, после каждого такого сеанса, когда ты пропускаешь через себя чужую судьбу со всеми её потрохами, ты чувствуешь себя выжатым, как лимон в стакане. Когда за последним посетителем закрывается входная дверь, я часто даже до дивана не дохожу, просто сползаю по стенке на пол в прихожей. Виски пульсируют так, будто там сидит маленький человечек с отбойным молотком, пальцы мелко дрожат и не попадают в пуговицы рубашки, а к горлу подкатывает кислая тошнота от чужих эмоций, которые осели внутри, как тяжелый, жирный осадок. Потом ползёшь в ванную, включаешь ледяную воду, прямо в одежде в рубашке, в брюках встаёшь под душ и трёшь кожу жесткой мочалкой до красноты, до ссадин. Пытаешься физически смыть с себя чужую жизнь, чужие измены, чужое горе, чтобы снова нащупать границы самого себя. Где заканчивается этот мужик в кашемировом пальто и начинаюсь лично я? Но знаете, в чём главная ирония всего этого безобразия? Я могу почувствовать, в каком кармане старой куртки завалилось потерянное обручальное кольцо. Могу услышать в телефонной трубке, вернётся ли парень живым. Могу предупредить о предательстве человека, который прямо сейчас жмёт тебе руку и улыбается во все тридцать два зуба. Но я абсолютно, категорически слеп в том, что касается меня самого. Свою собственную жизнь я проживаю вслепую, на ощупь, набивая те же шишки и спотыкаясь о те же грабли, что и все остальные. И, честно говоря, слава богу, наверное, это единственная милость, которая мне оставлена. Потому что заранее знать всё про тех, кого ты по-настоящему любишь, это такая пытка, которую не выдержит ни одно человеческое сердце, даже с хорошим УЗИ...