Вилли. Вилли! Глава 17

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ III. СУМЕРКИ БОГОВ


ГЛАВА 17. ЯДОВИТОЕ ПЕРО И ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ПОТСДАМЕ

Осенью 1906 года в Берлине, в узких редакционных комнатах на Виттельсбахерштрассе, пахло дешевым табаком, свежей типографской краской и холодным торжеством мести.

За заваленным гранками столом, при свете одинокой электрической лампы под зеленым козырьком, сидел Максимилиан Гарден — невысокий, худощавый человек с огромной шевелюрой темных волос, острым, хищным носом и пронзительными, горящими глазами фанатика. Бывший актер, блестящий стилист и самый беспощадный журналист Германской империи, Гарден ненавидел «личный режим» Вильгельма II лютой, идейной ненавистью. Он считал, что самовлюбленный кайзер и его бездарные придворные льстецы ведут великую страну Бисмарка к неизбежной гибели.

И теперь в руках у Гардена лежало оружие такой разрушительной силы, о котором не мог мечтать ни один публицист Европы.

Уже полгода в его маленькую, оббитую темным сукном квартиру по ночам приходил бывший тайный советник Фридрих фон Гольштейн. Сгорбленный, закутанный в старый черный плащ до самого подбородка, «серый кардинал» Вильгельмштрассе сидел в углу у печки, пил горячий чай и сухим, скрипящим голосом диктовал журналисту имена, даты, суммы и подробности из своей заветной серой папки.

17 ноября 1906 года в еженедельнике «Ди Цукунфт» вышла первая статья, от которой у всего берлинского света перехватило дыхание.

Гарден, мастер эзопова языка, не называл фамилий прямо — он знал прусские законы о клевете. Но каждый в столице, от министра до последнего официанта в отеле «Адлон», мгновенно узнал героев его ядовитого памфлета. Журналист писал о «кружке круглого стола» в поместье Либенберг, о том, как сладкоголосый трубадур по прозвищу «Арфа» (князь Филипп цу Эйленбург) и его нежный друг «Сладенький» (военный комендант Берлина генерал граф Куно фон Мольтке) опутали императора паутиной мистицизма, лести и «нездоровых, противоестественных привязанностей», отрезав трон от честных советников и толкая Германию в пропасть.

Статьи выходили одна за другой — в ноябре, декабре, январе, апреле. Тираж «Ди Цукунфт» взлетел до небес. В рейхстаге, в офицерских казино, в трамваях и пивных только и говорили о «либенбергских друзьях» кайзера. Но удивительнее всего было то, что в самом Потсдаме, за высокими стенами Нового дворца, сорокавосьмилетний Вильгельм II оставался в полном неведении: придворные, парализованные страхом, прятали от императора номера «Ди Цукунфт», а рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов, сам испачканный на каприйской вилле Круппа, улыбался монарху в лицо и уверял, что «в империи царит образцовый порядок».

Развязка наступила в сырой, ветреный майский вечер 1907 года.

В кабинете Нового дворца в Потсдаме гудел камин, пахло мокрой сиренью из распахнутого в парк окна и дорогим коньяком. Вильгельм II сидел за письменным столом, в очках в золотой оправе, сосредоточенно раскрашивая цветными карандашами чертеж нового крейсера. Настроение у императора было прекрасным: завтра он уезжал на охоту, а через неделю Филипп Эйленбург обещал привезти в Потсдам нового шведского тенора.

Дверь кабинета распахнулась без доклада, и внутрь быстрым, нервным шагом вошел двадцатипятилетний кронпринц Вильгельм — старший сын кайзера.

Наследник престола был в форме командира лейб-гвардии гусарского полка. Высокий, худой, с узким, хищным лицом и закрученными вверх, как у отца, усиками, молодой кронпринц не унаследовал от родителя ни ораторского блеска, ни любви к Вагнеру, зато в полной мере впитал грубоватую казарменную прямолинейность гвардейских офицеров — и глухую, застарелую обиду на отца, который держал его в черном теле и не подпускал к государственным делам.

Кронпринц остановился перед столом, щелкнул каблуками, но в его серых глазах вместо привычной сыновней робости горела злая, лихорадочная решимость. В правой руке он держал пачку растрепанных номеров «Ди Цукунфт».

— Папа, — резко, без всякого предисловия произнес кронпринц, кладя журналы прямо поверх императорских чертежей. — Пришла пора тебе это прочесть. Весь Берлин, вся армия и вся Европа уже полгода смеются над нашей семьей, а твои лакеи и канцлер Бюлов боятся сказать тебе правду.

Вильгельм недовольно нахмурился, снял очки и отложил синий карандаш.

— Что за дерзость, Вилли? — холодно спросил император, опираясь здоровой правой рукой о край стола. — Что это за бульварная макулатура? Если у тебя снова карточные долги...

— Это не долги, папа! Это грязь, в которой тонет наша корона! — выкрикнул кронпринц, тыча пальцем в подчеркнутые красным карандашом абзацы. — Вот здесь, на каждой странице, этот проклятый писака Гарден открыто пишет о том, что твои лучшие друзья — князь Эйленбург и генерал фон Мольтке — педерасты! Что в Либенберге и на яхте «Гогенцоллерн» они устраивают мерзкие оргии, а в переписке называют тебя «нашим маленьким цезарем» и «любимым солнышком»! Вчера в гвардейском собрании офицеры прямо спросили меня, правда ли, что армией и империей правят из спальни графа Мольтке!

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина.

По мере того как глаза Вильгельма II бежали по ядовитым, безжалостно точным строчкам Гардена, лицо императора менялось на глазах. Сначала оно вспыхнуло багровым гневом, затем краска стремительно отхлынула, оставив кожу мертвенно-бледной, цвета старого известняка. На лбу выступили крупные капли холодного пота, а левая, короткая рука судорожно прижалась к груди, словно он пытался закрыть незаживающую рану.

В одно мгновение перед внутренним взором кайзера пронеслось все: и полутемная гостиная в Либенберге тридцать лет назад, и белые ночи в норвежских фьордах, и терраса виллы Круппа на Капри, и страшная ночь покаяния на коленях перед умирающим отцом... Все то, что он десятилетиями прятал под латунным орлом императорской каски, вдруг вывалилось наружу — на грязные страницы уличных газет!

— Негодяй... мерзавец... — глухо прохрипел Вильгельм помертвевшими губами, отбрасывая журналы так, словно они жгли ему пальцы. — Как он смеет?! Почему полиция не арестовала его?! Почему Бюлов молчал?!

— Потому что Бюлов сам повязан с ними, папа! — жестко отрезал кронпринц. — Вся армия требует очищения! Если ты немедленно не вышвырнешь Эйленбурга и Мольтке из двора и не заставишь их подать в суд на Гардена, чтобы смыть это пятно, завтра о твоем «кружке» начнут писать в Лондоне и Париже!

Вильгельм медленно поднялся из-за стола. Ноги его слегка подкашивались. Всю жизнь он играл роль грозного, непобедимого викинга, но в глубине души все так же оставался тем самым перепуганным мальчиком с больной рукой, который больше всего на свете боялся всеобщего осмеяния и позора. Страх за собственную корону и собственную тайну мгновенно задушил в нем тридцать лет дружбы, нежности и благодарности.

Он подошел к телефону на стене, снял трубку дрожащей правой рукой и ледяным, срывающимся голосом приказал дежурному адъютанту:

— Немедленно вызовите ко мне рейхсканцлера князя фон Бюлова. И передайте в военный кабинет: генерал-адъютант граф Куно фон Мольтке с сегодняшнего дня отстраняется от должности коменданта Берлина. А князю Филиппу цу Эйленбургу... — Вильгельм на секунду замялся, судорожно сглотнув ком в горле, — ...передайте князю Эйленбургу, что я ожидаю его немедленного прошения об отставке и возвращения ордена Черного Орла. Я не желаю больше знать никого, на чье имя упала хотя бы тень этого грязного подозрения!

Когда трубка с глухим стуком легла на рычаг, молодой кронпринц посмотрел на отца с холодным, торжествующим удовлетворением. А Вильгельм II отвернулся к окну, глядя в темный, мокрый майский парк, и чувствовал, как по спине стекает ледяной пот. Он только что собственными руками бросил на растерзание толпе двух самых преданных людей в своей жизни — наивно надеясь, что эта кровавая жертва утолит голод охотников и остановит их у самого порога императорского трона.

________________________________________

В октябре 1907 года Берлин жил только одним зрелищем, перед которым померкли даже театральные премьеры и осенние парады гвардии. В душном, переполненном до отказа зале криминального суда в районе Моабит слушалось дело по иску бывшего коменданта столицы генерала графа Куно фон Мольтке против журналиста Максимилиана Гардена.

Задуманный как быстрая расправа над зарвавшимся писакой, этот процесс уже на второй день превратился в публичную казнь всей имперской верхушки. В зале стоял тяжелый запах мокрых шинелей, дешевого табака и пота; десятки корреспондентов из Лондона, Парижа, Петербурга и Нью-Йорка лихорадочно строчили в блокнотах каждое слово, чтобы через час передать его по телеграфу всему миру.

На скамье истца сидел Куно фон Мольтке — постаревший, осунувшийся, в штатском черном сюртуке без орденов. Его некогда красивое, томное лицо было желтым, как воск, а руки мелко дрожали на коленях. Напротив, за столом защиты, с победной, язвительной усмешкой восседал Максимилиан Гарден, заваленный папками с выписками из досье Фридриха фон Гольштейна.

Главный удар грянул, когда судебный пристав вызвал в зал главную свидетельницу защиты — бывшую жену генерала, Лили фон Эльбе.

Эта худая, нервная женщина с горящими от многолетней обиды глазами взошла на свидетельскую трибуну, положила руку на Библию и в гробовой, звенящей тишине зала начала говорить. Без малейшего стеснения, чеканя каждое слово с безжалостной мстительностью брошенной женщины, она рассказала судьям и репортерам о девяти годах своего брака, в котором не было ни единой супружеской ночи. Она описала, как её муж целыми вечерами рыдал над письмами князя Филиппа цу Эйленбурга, как целовал носовой платок фаворита, оставленный на подушке в Либенберге, и как в их спальне вместо жены царил культ «возвышенного, античного братства» с «Арфой» — блистательным другом кайзера.

По залу прокатился глухой, сдавленный гул. Репортеры едва успевали менять карандаши. Куно фон Мольтке закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от сотен жадных, насмешливых глаз, впившихся в него со всех сторон.

Но настоящая катастрофа разразилась спустя несколько месяцев — весной 1908 года, когда в судебный процесс был втянут сам князь Филипп цу Эйленбург.

Пытаясь спасти остатки чести и вернуть расположение кайзера, бывший всесильный фаворит поднялся на трибуну берлинского суда и, положив руку на распятие, торжественно поклялся перед Богом и законом, что «за всю свою жизнь он никогда не совершал ничего нечистого или противоестественного, и все его отношения с мужчинами носили исключительно чистый, платонический и поэтический характер».

Эйленбург был уверен, что его княжеский титул и рыцарское слово заставят суд замолчать. Но он забыл, что против него играет сам дьявол с Вильгельмштрассе — старый паук Фридрих фон Гольштейн, передавший Гардену самые глубокие тайны своего сейфа.

Через неделю адвокаты Гардена привезли в зал берлинского суда двух простых, загорелых баварских плотогонов и рыбаков с горного озера Штарнберг — тех самых статных парней, с которыми князь Эйленбург проводил долгие летние месяцы на своей уединенной вилле, скрываясь под скромным именем «господина Краузе».

Когда один из рыбаков — рослый, неуклюжий парень в грубом суконном пиджаке, с трудом ворочая языком от страха перед судьями в мантиях, — подробно и бесхитростно рассказал всему залу, чем именно занимался с ним по ночам «добрый сиятельный князь» и сколько золотых монет платил за молчание, в зале Моабитского суда разразилась буря.

Филипп цу Эйленбург пошатнулся у барьера. Его благородное лицо стало мертвенно-синим, губы искривились в беззвучной судороге. Прокурор немедленно предъявил бывшему фавориту империи обвинение в клятвопреступлении. Прямо из зала суда некоронованного премьер-министра Германии, человека, который двадцать лет определял политику великой державы и пел баллады императору, под конвоем полицейских увезли в тюремную больницу.

________________________________________

В тот же вечер, в июле 1908 года, в Новом дворце в Потсдаме царила удушливая, мрачная тишина.

Вильгельм II сидел в своем кабинете один. На столе перед ним лежали свежие вечерние газеты Берлина, Лондона и Парижа — с огромными карикатурами, где рядом с рыдающим князем Эйленбургом и генералом Мольтке в наручниках была нарисована пустая императорская корона, висящая над выгребной ямой.

Дверь кабинета тихо отворилась, и внутрь скользнул рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов. На нем был безупречный вечерний сюртук, а на холеном лице застыла скорбная, глубоко сочувствующая маска. Сам Бюлов в эти месяцы чудом уцелел в буре скандала: когда один из журналистов попытался намекнуть в печати на итальянские похождения самого канцлера на Капри, Бюлов хладнокровно подал в суд, с каменным лицом отрекся и от Эйленбурга, и от памяти покойного Круппа, и с помощью ручных судей заткнул рот обвинителям, выйдя из воды абсолютно сухим.

— Ваше Величество, — тихо, вкрадчиво произнес канцлер, останавливаясь у стола и сокрушенно качая головой. — Я только что из министерства юстиции. Дело князя Эйленбурга безнадежно. Свидетели из Баварии неопровержимы. Боюсь, нам придется полностью вычеркнуть его имя из придворных списков и лишить всех званий и наград, чтобы огонь не перекинулся на престол.

Вильгельм II медленно поднял голову. За этот страшный год сорокадевятилетний император неузнаваемо постарел: в его густых усах и волосах пробилась обильная седина, под глазами набрякли тяжелые сизые мешки, а взгляд стал затравленным и злым.

В груди кайзера не шевельнулось ни единого теплого воспоминания о человеке, который тридцать лет был его лучшим другом, утешителем и хранителем его самых сокровенных тайн. Свой собственный страх был сильнее любой любви.

— Я никогда не знал этого человека, Бюлов, — глухо, с ледяной жестокостью прохрипел император, отворачиваясь к темному окну. — Эйленбург обманул мое доверие. Он притворялся рыцарем и поэтом, а оказался грязным лицемером. Пусть суд делает свое дело. Я умываю руки.

Бюлов молча поклонился, пряча в уголках губ холодную, торжествующую улыбку. Старая камарилья «острова избранных» была уничтожена дотла. И теперь между императором и империей оставался только он один — непотопляемый Бернхард фон Бюлов.

Но в этой пустоте вокруг трона Вильгельм II остался в полном, ледяном одиночестве. Вокруг него больше не было ни мудрого Бисмарка, ни строгой матери, ни нежного Филиппа, который умел убаюкать его тревоги музыкой и стихами. Остались лишь суровые генералы Генерального штаба в серых шинелях, которые умели говорить только на одном языке — языке мобилизационных графиков, пушек и неминуемой большой войны.