Мотылёк Книга 1 Глава 7 Не от мира сего

                МОТЫЛЁК

                Глава 7

               Не от мира сего, или День осеннего равноденствия.

  Англия. Дорсетшир. 22 сентября 1290 г.
  Свэнэльда и Шарот разбудил настойчивый стук в дверь. Это был посыльный из графского дворца. Он требовал, чтобы Свэнэльд немедленно предстал перед своим молодым хозяином — графом Айгорианом.
  Парень с трудом очнулся от крепкого сна и, кое-как придя в себя, торопливо собрался, кивнул Шарот у порога и, сильно хромая на обе ноги, ушёл.
  Только сейчас, к своему большому удивлению, Шарот впервые заметила, что парень — калека, потому и бережёт ноги и ходит на цыпочках. Она смутилась и пожалела его.

  Дождливое длинное утро переросло в одинокий полдень. Не дождавшись парня, Шарот оделась и отправилась прогуляться по незнакомому ей городу. Не торопясь она прошлась по рынку, с любопытством рассматривая всевозможные поделки и товары. Миновала старьёвщиков и приставучих предсказательниц, отвечая беззаботной улыбкой на их один и тот же вопрос:
  «Красавица, хочешь узнать свою судьбу?»
  И, влекомая доносившимся откуда-то странным шумом, отшельница исподволь прибавила шаг и вышла на городскую площадь, заполненную возбуждённой галдящей толпой.
  В центре шестиугольной площади Шарот увидела какие-то деревянные приспособления неизвестного назначения. В ожидании зрелища разношерстный люд месил ногами грязь. Горожане толпились, производя непрерывный гул, из которого до ушей отшельницы долетали отдельные понятные слова глашатая:
  «Прика-азом… нашего светлого ло-орда!…
  И приго-вором благочестивого епископа Дорсетшира-а!…
  Через… сожжение и… ко-ле-со-ва-ни-ие-е!...
  тор-говца-а … и ведьму-у…
  сжечь!»
  Сквозь плотную стену дурно пахнущих одежд и тел горожан, обходя лужи и грязь, охотница бочком протискивалась ближе к постаменту, на котором увидела долговязого мужчину в отличающейся от всех чистой одежде. Он держал корявыми длинными пальцами открытый свиток. Гнилозубый глашатай громогласно выкрикивал скрепленный печатью приговор. Объявляя волю лорда собравшимся, он часто делал акценты и паузы, угрожающе окидывал взором народ сверху вниз и странно облизывался.
От манер и облика чтеца, похожего на ящерицу, Шарот чуть не стошнило. Она потемнела, как туча, сжала кулаки, напряглась, как струна, и подалась немного вперёд. Затем отшельница увидела, как с другой стороны от эшафота двое вооружённых охранников провели широкоплечего мужчину средних лет. Босого, всего израненного человека в рваной одежде затолкали по лестнице наверх. В недобрых предчувствиях у Шарот в жилах стала закипать кровь и чаще биться сердце. Хранительница таинственного свёртка Нады-Шато помнила, что не имеет права кого-либо судить и отбирать жизнь. Но ни её сердце, ни душа в эти минуты не соглашались с происходящим и бунтовали.
  Следом к столбу, под которым лежал хворост и дрова, подвели и крепко привязали верёвками обессиленно хромавшую на обе ноги побитую и изуродованную молодую женщину. На её груди висела тяжёлая деревянная табличка с единственным словом: "Ведьма".
  Жаждущая развлечений толпа трясла кулаками и голосила наперебой.
  «Ведьму сжечь! Ведьму сжечь!
  Сгори дотла, стерва!»
  Шарот взмолилась и молча причитала:
  «О, нет-нет! Так нельзя!
  Нада, прошу — правосудия! Учитель, умоляю — помоги им!»
  Как отклик душевного состояния приговорённых к мучительной смерти над городом засвистел порывистый ветер и стал обламывать ветви деревьев.
  Мужчина в жилете и в красном колпаке с прорезями для глаз был занят привычными приготовлениями. И вот он поджёг факел. А дальше…
  То, что Шарот увидела дальше, совершенно парализовало её тело и взорвало душу. Девушка до крови закусила губу и затряслась от осознания своих худших предположений.
  Костёр вспыхнул с нескольких сторон.
  Огонь быстро подбирался к страдалице.
  Ветер вздымал её взлохмаченные длинные волосы.
  Шарот сжалась в комок и судорожным движением закрыла руками лицо.
Горящая заживо красивая женщина на глазах своего мужа или отца громко причитает, со страхом глядя в небеса. Её истошные предсмертные крики взрывали адской болью и мучениями живую человеческую плоть, душу и сердце:
  «Боже! Боже милосердный, спаси меня! Господи-и, я-я не-винов-на-а!!!».
  Её пронзительные мольбы, гневные проклятья, обожжённые ужасом глаза! Пламя, быстро вздымаясь, охватило всё тело женщины. Душераздирающие вопли, хрип и… затем молчание.
  Шарот заставила себя открыть глаза и смотреть. Она ужаснулась, увидев, как кожа женщины обуглилась, полопалась, и огонь с треском вспыхнул, поглощая человеческий жир.
  А толпа размахивала кулаками и, не замолкая, вопила:
  «Гори! Гори, стерва!»
  Исчезли в огне, умолкли никем не услышанные, напрасные последние мольбы женщины, обращённые к высокому небу, к какому-то Всемогущему Богу, который опять бесчеловечно смолчал, божественно стерпел и безучастно не пришёл на помощь.
Шарот зажмурилась, заткнула уши и окаменела. Её лихорадило. Хранительница свёртка, целительница сражалась с собой. Сдавленная со всех сторон телами вопящих осатанелых людей, она перегорала изнутри и принимала решение — сегодня, днём или ночью пробраться в крепость, найти Айгориана, его отца-графа, епископа Дорсетшира и немедленно предать их высшему суду через сожжение.
  Чёрный, удушливый дым над костром клубами взметался вверх.
  Шарот распахнула налитые яростью глаза, взглянула на небо и, желая заткнуть рот злорадостной толпе, призвала вихрь. Мгновенно налетел порывистый ветер. Тошнотворный запах горелой плоти прижало к земле и закрутило по площади. Чёрная гарь, пыль, мелкий мусор залетали зевакам в рот, нос, слепили глаза. В опьянённой смертельным зрелищем орде возгласы: «Ведьму сжечь! Кг, кг! Гори, стерва! Кг, кг!» — стали тише.
  Но, когда Шарот увидела в руках палача топор и поняла, что буря не остановит казнь и привязанный к колесу мужчина тоже не сойдёт живым с помоста, она сорвалась. Охотница схватилась за нож и рванула вперёд, чтобы пробиться к приговорённому через озлобленную бездушную опьяневшую от крови толпу и во что бы то ни стало спасти его! Но!…
  Но тут за руку с ножом её схватила и всей силою прижала к своей груди Сара.
  «Не надо… Ради меня, Свэнэльда и Фокси… Умоляю, девочка, не надо! Ты ему уже ничем не поможешь».
  Она плотно закрыла глаза Шарот рукой и с трудом вывела её с места казни.
  Поверьте, Саре это было сделать очень нелегко. Бурлящую яростью Шарот вряд ли кто ещё смог бы в эту минуту сдержать, только материнское сердце. Охотница хоть девушка и тоненькая, но за три года жизни с волками здорово окрепла, набралась силы и ловкости. Но перед Сарой, которую она вылечила — была бессильна.

  Дом оружейника Михаила. Горящий камин. Хозяйка суетится вокруг Шарот. Не знает, что теперь делать с разгневанной целительницей. Гостья сидит в молчаливом оцепенении и в сдержанном гневе скрипит кулаками.
  Сара очень хорошо понимает, что оставлять Шарот сейчас ни на минуту нельзя, и хозяйка без умолку бормочет и ухаживает за девушкой, которая, кажется, её вообще не видит, не замечает и не слышит.
— Ай, ай, ай, девочка. Хорошо, что Фокси сейчас отцу обед понесла, и я решила просто пройтись на площадь. Как толкнул и повёл кто-то!
  Я сорвалась и побежала! Что же ты пошла одна в город, милая?
  А где Свэнэльд?
  Выпей-ка вина, дочка. Ты не замёрзла?
  Я вот сейчас поленьев в огонь подброшу, на плечи тебе платок кину, тепло будет. Милая, тепло будет!
  Скажи хоть словечко, Шарот.
  Зачем, зачем ты только на площадь пошла?
  Господь Всемогущий! Защити нас, Человеколюбец!
  Шарот кипела душой, а в уме её рождались дерзкие планы, рассуждения и мысли:
  «Все-могущий?!
  Госпо-одь?!
  Чей он этот ваш Господь?! Какого Рода-племени?! Кто его хоть раз видел?!
  Она — «Та, что исчезла в огне» — ведь так его звала!
  Человеколюбец?..
  Что ж не пришёл "Он"! И не спас?!… Не защитил ни её, ни всех предыдущих?! Почему?! НЕТ — его!
Отец Всевышний...» — Лицо Шарот перекосила колкая ухмылка, —
  "О-т-е-ц?!
  Не-е-ет...
  Мой отец ВСЕГДА был со мной и мамой рядом! И пока был жив, ВСЕГДА приходил со спасеньем вовремя! И не нужно было его никогда ПРОСИТЬ спасать и звать на помощь! Сам знал и чувствовал сердцем каждый раз что, где и когда он нужен!»
  Сара хлопотала, живо говорила и старательно уводила от Шарот растерянный взгляд:
— А я-то как чувствовала! Думаю, дай пройдусь до площади. Не ровен час, ты увидишь, как тут у нас с теми, кто силу трав знает и применить её может.
  Шарот оцепенело уставилась на огонь и слышала, как в ушах с шипением рывками пульсирует кровь, а в груди растёт и ворочается горячий камень:
  «Значит, ТАК здесь поступают с теми, кто врачует?
  За что?! За светлую душу? За помощь? За дар?!
  Кто такое придумал?
  Кому такие, как ОНА, мешают?
  Почему никто тем двоим даже не попытался прийти на помощь? Почему не сочувствовали?! Они же помогали больным? И, наверняка, исцелённые ими соседи стояли здесь же, в толпе. И они тоже со всеми вместе кричали: «Ведьму сжечь»!?
  Да что с вами сделалось, люди?!
  Где ваше милесердие?!
  Неужели не помните, что зло это не от мира сего пришло!
  Перед каким же вы тогда богом на коленях в страхе ропщете?!
  Учитель — правосудия прошу.
  Шато-о — прошу правосудия-а!»

  Сара суетилась около Шарот. Приложила все усилия и хитрость и таки прилично напоила девушку горячим вином, тщетно пытаясь её накормить и добиться от неё хоть какого-то рассказа. Но, потрясённая увиденным, целительница была холодна, как лёд, и не проронила ни слова. Её оцепеневшее лицо ничего не выражало, а в душе клокотало горячее стремление немедленно призвать высшую справедливость. И она не мигая глядела в огонь, монотонно раскачивалась на лавке вперёд-назад и бесконечно повторяла:
— Учитель… правосудия… Учитель… правосудия…
  Когда вечером оружейник Михаил вернулся из кузни домой, увидел Шарот в странном состоянии, услышал тихий шёпот и остановился. Взглянул на девушку с порога, всё понял и мгновенно помрачнел. А Сара, практически не выпускавшая Шарот из объятий, не знала, что ему и сказать и как объяснить.
  Гостья очнулась, заметив пришедшего хозяина, спокойно встала с места и обратилась:
— Михаил, скажи: ты сделал мне лук? Он готов?
— Не-ет ещё... — растерялся он, косо посматривая на взмокшую от напряжения жену.
— Мне он нужен, и как можно быстрей, — металлическим голосом продолжала охотница. — Пожалуйста. Я немедленно должна уйти. Мне здесь нельзя оставаться. Сделай его быстрей. И тот, который я принесла, тоже. Пусть Свэнэльд научит меня стрелять, и я уйду.
  Она отвернулась, пряча от цепкого взгляда Михаила свои пустые глаза и тяжёлые мысли.
  Вдруг чуть удивлённо заглянула в очаг, наклонила немного голову набок и, сделав плавные два шага, медленно приблизилась к открытому огню. Пламя, словно почувствовав её состояние, тоже будто бы потянулось к ней языками, выпуская навстречу острые, красные, синие и зелёные лепестки дикого живого цветка. Дрова громко затрещали.
— Осторожно, доченька, обожжёшься! — обернулась и окликнула её хозяйка.
Но девушка не слышала её. Изваянием стояла вплотную к очагу, подставив открытые ладони неожиданно разгоревшемуся пламени и белым искрам, вылетавшим пучками. Широко раскрыв глаза, Шарот вглядывалась в волшебно оживший золотой огонь, словно постигая его глубинную суть, тайну, и ища в нём ответа и умиротворения.
Она ещё глубже потянулась рукой, и пламя поменяло цвет на фиалково-голубой, нежно обласкало её руки, словно старый верный пёс, и не обожгло. Шарот вдохнула его жар, как дитя улыбнулась, расслабилась и закрыла глаза. Лицо её вдруг повзрослело, черты изменились, заострились, а губы сами-собой прошептали странное слово: " Самандар !"
  И в огне тут же проявилась очаровательная морда улыбающегося зелёно-синего дракона, похожего на собаку. Она постепенно растаяла, распалась на отдельные лепестки пламени и стала "зеркалом".
  «Кажется, такое уже со мной когда-то было». — Раскрыла глаза и подумала Шарот. И дальше в золотом огненном зеркале хранительница свёртка Нады-Шато увидела, как отразились прошлые времена, нездешние места и какие-то страшные события:
Гора. Оливковая роща. На масличной горе стоят три креста. На них в муках умирают распятые молодые мужчины очень высокого роста. Тот, который посередине — светловолосый. Он раздет, избит так, что на теле нет живого места, бичом разорвана кожа. Слипшиеся от крови его волосы стали чёрными. Рядом с вооружёнными персидскими стражниками отдельной группой в чёрных одеждах с покрытой головой стоят и тихо читают заклинания иудейские маги. Двое из них торопливо вымакивают тряпками из луж всю кровь Радомира и отжимают её в сосуды. Оттого толпа собравшихся поглядеть на распятия беснуется и ликует, с вожделением наблюдая мучения казнённых трёх мужчин. Вокруг крестов начеку стоит вооружённая охрана, толпятся такие же, как на площади, ошалелые люди. Возбуждённо, они кричат каждый своё:
  "Эй, Исус! Исус! Ну что же ты, царь иудейский, спаси себя!"
  "Где же твой, Бог Отец? Ха, ха, ха!"
  "Давай, призови его уже сейчас, не то будет поздно!"
  "Лжец! Лжец! Поделом тебе!"
  А он из последних сил, шевеля избитыми губами, проговаривает:
  "Отец мой не иудей — Ра Ирлий Небесный.
  Я — Радость Мира.
  Я с миром пришёл — спасти заблудших сынов Израилевых.
 Проснитесь же…
  …ибо не ведаете, что творите".
  Под средним крестом заливаются горькими слезами две женщины. Одна из них, глядя на почти полностью обнажённого молодого человека, всхлипывает и сорванным голосом шепчет: "Радость моя, Радомир..."
  Другая — обессиленно рыдает:
  "Как же это?... Почему люди теперь слушают не тебя, сын мой? Сыны Ад-ама берут и пьют твою кровь, а дети богов тому радуются… и, аки слепцы не ведают, что творят?"
  Тело Радости Мира бездыханно обвисло на кресте.
Неожиданно полдень сменила чёрная ночь. Солнце погасло во тьме возникших ниоткуда тяжёлых облаков. В одно мгновение разразилась страшная гроза с треском, шумом, скрежетом. Адскими молниями прошило низко опустившееся на землю небо. Забарабанил крупный кровавый дождь и сорвался на землю нескончаемым потоком. Над только что скончавшейся на кресте «Радостью Мира» быстро разошлись облака, и возникло невероятно слепящее бело-золотое сияние. Раздался такой оглушительный гром, будто там, в небе началась небывалая битва богов. Испуганные люди поднимали глаза и в страхе наблюдали их сражение на многочисленных летающих огненных колесницах. От этих пронзительных звуков содрогнулись и разошлись трещинами во все стороны земли. Только что жаждавшие чужих страданий люди мгновенно пришли в себя, осознали, что сотворили. Повергнутые в ужас и панику, они бросились врассыпную, пытаясь спасти свою жизнь.
  Несмотря ни на что, у среднего распятия осталось несколько скорбящих мужчин и те две убитые горем женщины.
  А чуть поодаль Шарот заметила стоящих в кроваво-красной луже на коленях двух рыцарей и рядом с ними больную лепрой маленькую рыжеволосую девочку. Один из рыцарей был с серебряной прядкой волос у лба, другой плечистый и крепкий — очень похожий на её отца или деда — Таг-Гарта.
  Шарот будто перенеслась Духом туда. Мысленно начертала над ними охранные руны "Щит", Воин", "Путь", "Мир", которые последнее время часто приходили ей во сне.
В её сознании знаки вспыхнули бело-голубым огнём и стали защитой чему-то тому, что сейчас сиянием отплывало вверх от молодого человека, который в отравленном терновом венце только что умер на кресте. Его истерзанное побоями, обескровленное тело осталось там, а Светлый Дух молча грустно смотрел сверху на всех оставшихся внизу. Потом сияние будто стало самим тем человеком в белоснежных одеждах. Он заметил Шарот и обратил на неё взор своих небесно-голубых глаз.
  Шарот подумала, что, вероятно, он — Великий добрый Учитель и целитель, раз так жестоко и бесчеловечно с ним поступили, и заплакала.
  Мгновение... и сквозь слёзы эта картинка сменилась другой — горящей в огне на площади горожанкой-целительницей и четвертованным её, то ли мужем, то ли отцом.
  «И значит, ТАК всегда с лучшими нужно поступать?... Да?!...
  Кто, люди, вам это сказал?!
  Кто научил?!
  Почему вы слушаетесь их, как овцы, и поступаете скверно?!
  Скольких с вашего согласия погубили?!
  Почему вы столь трусливы и неблагодарны за спасение и оказанную вам помощь?! Почему?! ПОЧЕМУ?!»
  И в душе услышала ответ Учителя:
  «Казни — это не Прав Ведные суды. Это — жертвоприношение, Санти. Ты должна хорошо помнить, что такое «гаввах» и для кого это пища».
  «Да! Помню, Учитель! Для змееликих!»
  Шарот вспыхнула чувствами, до хруста пальцев крепко сжала кулачки и затряслась от внутреннего напряжения.
  В доме вдруг мелко задребезжала вся посуда. Раскачавшись, с полки слетел красный глиняный кувшин, наполненный фасолью. Он упал на пол, словно гром с ясного неба, и звонко разбился точно пополам. Красные бобы рассыпались, как бусины, напомнив грезящей девушке шум сильного кровавого ливня.
Супруги охнули, вздрогнули и застыли, не решаясь пошевелиться, чтобы не побеспокоить оцепеневшую Шарот.
  Вскоре, будто бы проснувшись, она отошла от огня, утёрла ладонями слёзы и заговорила сама:
— Свэнэльд ещё не пришёл?
  Бородач отрицательно покачал головой. Он заметил, что пламя в камине сейчас резко утихло и снова стало обычным — жёлто-золотым.
— Хорошо, подождём.
  Сара, могу я сейчас тебе чем-нибудь помочь? Получается, что я сейчас ничем не занята. — Только глазами натянуто улыбнулась Шарот.
  Та тоже молча отказалась.
— Жаль. Тогда сегодня я сама вас угощу, — спокойно произнесла девушка и лёгким, как всегда, шагом направилась к кастрюлям.
  Оставшись одни в комнате, супруги обменялись страшными новостями, но больше всего их сейчас беспокоила сама Шарот. Они были взволнованы и делились своими опасениями:
— Как же так получилось, а, Сарочка? Ведь я же просил Свэнэльда! Эх, мальчишка!
— Ты знаешь, я её сдержала в самый последний момент.
И как только я оказалась там, рядом?! — дрожа, шептала мужу Сара. — Как толкнул кто-то!
— Ох… ох…. Эту девушку не остановить! Она сорвётся, и тогда... — размышлял кузнец, напряжённо потирая себе кулаком подбородок.
— Ей самой срочно нужен её успокоительный отвар!
— Где Свэнэльд? Где он бродит целый день, чёрт его побери?!
— Если была казнь — значит, он во дворце у старого лорда, — тихо пояснила жена.
— Послать бы за ним… Но сейчас нельзя!
  Как ты нужен здесь, парень?!
— Неизвестно ещё, сколько он там пробудет. Остаётся только ждать.
— Значит, будем ждать.
  Эх, Свэнэльд, Свэнэльд! Нельзя было оставлять её одну! Ой, нельзя-а! — сокрушался Михаил и тёр себе ладонью занывший болью широкий лоб.
— А где Фокси?
— Оставил у соседей. Слава Богу, сама захотела поиграть с подружкой.
— Хорошо. Сейчас ей не нужно быть здесь. Может что увидеть и сболтнуть лишнего, и тогда и мы, и Шарот, и Свэнэльд… Не приведи Господь…
— Да, да, ты права.
  За ужином хозяева прилагали все усилия, чтобы отвлечь Шарот от её мыслей. С натянутыми улыбками они говорили о пустяках, о Свэнэльде, вспоминая его детство и шалости. Повиснув над миской с кашей, девушка вертела в руках ложку и без аппетита жевала лепёшку. Она будто бы внимательно слушала и Сару, и Михаила, но на самом деле блуждала в своих размышлениях где-то совсем-совсем далеко.
  Она видела темноволосого рыцаря, у которого была широкая седая прядка у лба. Юноша, светясь счастьем, криво улыбался, торопился ей навстречу. Раненый суженый, опираясь на прозрачный посох, всё тяжелей тянул за собой окровавленную правую ногу.
  Звуки из видения слились с явью, Шарот услышала приближающийся знакомый шершавый шаг и обернулась. Дверь тихо заскрипела и отворилась настежь. Свэнэльд появился в дверях — Шарот в одно мгновение вернулась к реальности. Только сейчас она осознала, что рыцарь из её снов и Свэнэльд ходят, одинаково прихрамывая, и оба пахнут кобыльим молоком:
— Я не нашёл тебя дома! Я… — увидев её здесь, парень с облегчением выдохнул, вошёл и запер за собой дверь.
— Я просто прогулялась по городу. Скажи, ты научишь меня стрелять из лука, сейчас? — как ни в чём не бывало, спросила она и почувствовала, что увлажнились глаза.
  Сидящие за столом супруги напряжённо переглянулись.
— Да, конечно. Нужно именно сейчас? — удивился парень.
— Если можешь, то да. — Сдержала волнение Шарот.
— Хорошо, я свободен.
— Ха, Свэнэльд! — деловито перебил их диалог дядька и шумно встал из-за стола. — У меня возникли некоторые сложности с луком для левой руки. Нам нужно с тобой поработать вместе и сделать ещё одну примерку на руку Шарот.
Дети, не спешите уходить. Пойдём-ка, поговорим, сынок! — и Михаил увёл парня за собой, крепко удерживая его за плечо.
  Они вышли. Мастер горячо, но тихо, в подробностях рассказал племяннику, что произошло днём, и поделился своими опасениями.
— М-м… — сокрушался парень. — Я знал! Я просто чувствовал, что она придёт туда, куда не надо! Прямо змея за сердце кусала. Но я не мог с Шарот остаться! Это всё из-за меня!
  Всё! Теперь я с неё глаз не спущу, — заговорщически шептал он.
— Вот уж да-а! Глаз с неё — не спускай! Понял?! Девочке сейчас нужно хорошенько отвлечься и ни в коем случае не оставаться одной. Она не знала, что здесь вообще творится, и столкнулась с казнью, как видно, в первый раз в жизни. Её явно родители берегли. Девочка не от мира сего! Она хочет как можно быстрей покинуть наш город, и я думаю, это очень разумно с её стороны.
  Свэнэльд, слышишь?! Обучи её пока на своём луке стрелять. А я как можно быстрее закончу нашу с тобой работу. Ты принёс? — так же шёпотом говорил хозяин.
— Жилу, тетиву? Да, всё готово уже! Из-за этого немного задержался. Гляди, как получилось.
— Отлично. Хорошая работа! Видно, что постарался. Давай сюда! Думаю, что до следующей ночи закончу всё полностью. А ты — отвечаешь за Шарот головой! Понял?! — Михаил сжал кулак для большей убедительности и показал племяннику.
— Согласен. Пусть идёт, как идёт. Просто буду предельно внимателен. А придёт время — выведу её за город сам. В лесу она у себя дома, в безопасности!
  Отец небесный, что я говорю?! «В лесу? С волками? — и в безопасности».
— Да-а, куда катится наш забытый Богом мир? — тяжко выдохнул Михаил.

  Весь следующий день Свэнэльд провёл с Шарот под крышей своего жилища. Он обучал её стрельбе и давал навыки письма, а она, отвлекая себя от угнетающих переживаний прошедшего дня, подробно посвящала своего друга в тонкости приготовления и действия снадобий.
  По завершении необходимых дел маленькая дикарка-врачевательница больше не находила никаких причин задерживаться и всем сердцем желала как можно быстрей покинуть опасный для неё Дорсетшир. Теперь, когда Шарот стала свидетельницей казни городских целителей, она догадалась, почему Лобо с самого начала не пускал её в город. Отшельница дожидалась Михаила с готовым луком. Разговор со Свэнэльдом не клеился. Короткие фразы, казалось, звучали не к месту. В воздухе висело напряжённое ожидание. Дым из очага постоянного тянуло в комнату.
— Это вот так… — ещё и ещё раз парень, смущаясь, показывал Шарот, как держать в руке перо.
— Да. Хорошо. Я поняла. Кг, Кг… — Чувствуя, как путаются мысли от приятного запаха кожи Свэнэльда, Шарот старалась отстраниться.
— Здесь петелька и чёрточка… — продолжал парень, не зная, ни как завершить разговор, ни как его продолжить.
— Да, ясно, — с тем же чувством отвечала она.
  Наконец двери скрипнули, распахнулись и вошёл Михаил со строгим, несвойственным ему выражением лица. Шарот показалось, что он сейчас как-то пошутит, но она ошиблась. Очень спокойно, без лишней суеты оружейник с порога приступил к делу:
— Фу! Кг, кг… Что это у вас тут? Угореть хотите? — Широкими шагами Михаил подошёл к камину проверить заслонку. Убедился, что всё в порядке, удивился, открыл настежь окна.
— Пора трубу прочистить. Слышишь?
— Трубочист на прошлой неделе шуровал дымоход.
— Может ворона залетела и там издохла? — Глянул на племянника. Свэнэльд пожал плечами. — Подойди ко мне, девочка, — призвал Михаил Шарот.
  Она откликнулась на просьбу и подошла.
— Надевай. Это сюда, это туда. Застегни ремешок. Удобно?
— Удобно.
— Точно?
  Шарот кивнула.
— Тогда пробуй! — мастер был деловит и сдержан.
— Что? Стрелять?
— Нет. Руку за спину – и достать. Стрелу в колчан и обратно. Научись это делать вслепую.
  Пятьдесят штук тебе хватит?
— О да, конечно. Благо дарю, — она повторяла нужные движения, пока не освоила их, затем глухо произнесла себе под нос:
— Всё. Мне пора.
— Куда? — спросил Михаил и переглянулся со Свэнэльдом.
— Домой. Совсем скоро ночь. Дорога длинная.
— Да, действительно, пора домой, — подхватил бородач, придавая словам Шарот совсем другой смысл: — Жёнушка моя давно приготовила ужин и нас заждалась. Похлёбка из каплуна у неё, ой, знатная… С потрошками да с лепёшками… Ах, какая горячая и ароматная юшка! Давайте, детушки, скоренько. Выстынет бульон, Сарочка переживать будет, — пытаясь разрядить обстановку, Михаил вернулся к своему обычному полушутливому тону.
  Его тут же поддержал племянник:
— И лепёшки будут?! — и вдохнул так, будто перед ним стояло целое блюдо с этими горячими лепёшками.
— Чечевичные, парные, с твоими, девочка, грибами! М-на! — рыжий бородач сложил пальцы щепотью, приложил к губам и причмокнул: — Хозяюшки мои как раз выпекать начали, когда я решил заглянуть и узнать, не пришли ли вы.
— Ну, ты как самое главное — так напоследок! — шутя, укорял его Свэнэльд. — Ну, как можно было молчать и про лепёшки, и про королевский ужин?! — и демонстративно громко сглотнул слюну. — Это же святое! Заморите вы племянника голодом. Такого молодого и такого красивого… А мне надо ещё о-го-го! — и добавил с дурашливой жалостливостью в голосе: — Вот мама мне всегда говорила: «Кушай, Свэнэльдик, всегда много и хорошо, чтобы быть сильным и умным!»
  Эх, дядюшка, дядюшка! Пожаловаться на тебя некому. Чего мы здесь сидим, ждём?! — расширил он глаза и широко шагнул к выходу, будто готов был уходить немедленно.
— Дела важные заканчиваем, — подыгрывал ему рыжий бородач.
— Какие ж могут быть дела важнее этого?! — продолжил шутливо парень.
  Поглядывая на Шарот, он пытался привлечь её внимание. Но она также холодно повторила:
— Домой. Мне нужно скорее домой.
— Так, ребятушки! Взяли вещички, и пошли, — не обращая внимания на лёд в голосе Шарот, Михаил деловито скомандовал. — Не будем заставлять моих женщин ждать. И огорчать их тоже не будем! Правда, девочка? Фокси целый день шила для своей куклы наряды, показать тебе хочет. Очень ждёт. — И при этом посмотрел на племянника и кивнул в сторону Шарот.
— Конечно, дядюшка! Какой человек в здравом уме… — Свэнэльд решительно подошёл к Шарот, подхватил под колени и бесцеремонно, но аккуратно, перекинул её себе через плечо, — …откажется от этакой вкусноты! Ну, я не знаю такого! — и хлопнул девушку по голени. — А ты, Шарот, знаешь кого-нибудь?
  Не сопротивляясь, она просто повисла на парне и, подставив ладони себе под обе щёки, смирившись, подтвердила:
— Да, я тоже не знаю!
— А вот и славненько! — нараспев произнёс Михаил, улыбаясь от уха до уха. — А теперь тихо, — продолжил он уже серьёзно.
  «Да,… они, конечно, смогут тихо… если захотят… — бурчала себе под нос Шарот. — Ведь и действительно нехорошо получится, если уйти сейчас, не попрощавшись…», — подумала она, смягчившись от шуток мужчин и долетевшего до её носа лепестка мускусно-терпкого запаха пота Свэнэльда.

  Сумерки уже совсем скрыли очертания домов, когда, наконец, все трое выбрались наружу.
— Сама пойдёшь? — вкрадчивым шёпотом произнёс «носильщик девушек».
— Нет уж! Неси сам, раз взялся, — подперченным голосом отвечала «ноша».
— Думаешь, не смогу? — поддевал её хромающий парень.
— Думаю, болтаешь много. А донесёшь ли – посмотрим.
  Свэнэльд деловито подбросил девушку на плече. Шарот от неожиданности вцепилась пальцами в его бока.
— Ха-ха-ха! — хихикнул он. И, сбросив с себя её руки, тихо на ухо признался Шарот: — Я щекотки боюсь! С детства.
— Ну и ну! У тебя ж мышцы, во какие! А ты — как маленький!
— Тише вы, сороки! — чуть обернулся дядька. — За целый день не настрекотались?
— Мы только начали, дядюшка, — оправдывался парень, поддерживая шутливый тон.
— А целый день где были? Что делали?
— Учились, учились… Ты что, думал, просто так шлындались?
— Проверю болтуна-а... Ой, проверю-у! — недоверчиво покачал головой мастер.
— Тогда не меня одного, пусть она тоже отчитается, — хмыкнул Свэнэльд. И Шарот опять резко ткнула его пальцами в рёбра.
— Ой! — вскрикнул он.
— Что — «ой»? — обернулся Михаил.
— Оступился я, — соврал парень.
— Ле-еди! — шутливо хмыкнул дядька.

  Лишь вошли они в дом рыжего мастера, как их носы ощутили заманчивый аромат, возбудивший здоровый аппетит.
— Отпусти меня немедленно, — приказала Шарот.
  Но не успела она произнести фразу до конца, как её уже поставили на пол.
— Тётушка! Я вас так люблю… То есть, вашу похлёбку! А вот они, они!… — резвясь, по-детски пожаловался Свэнэльд и широко шагнул мимо тётушки прямо к горячим горшкам с едой.
— Нет, это они мне не рассказывали до последнего о лепёшках и обо всём остальном! — неожиданно включилась в игру Шарот и показывала пальцем на мужчин. Подумала: «Ой, и это всё тоже когда-то со мной было. Будто в детстве. Не хватает только рядом большой рыжей собаки, а Свэнэльду чёрного коня. Да-а, ещё папы в доспехах и неба с луной размером с тыкву и, конечно, костра».

— Сарочка! И ты им веришь? Я их не мог никак оторвать друг от друга, и о твоём ужине они вообще слушать ничего не хотели! Силой привёл! — доказывал свою невиновность Михаил.
  Слушая эти странные разговоры, младшая хозяйка обратилась к матери, глядя снизу вверх и поддёргивая её за фартук, спросила с серьёзным видом:
— Мам, я не пойму, во что они сейчас играют?
— Во взрослых, детка, во взрослых. И иногда у них получается. А сейчас вот — видишь — и Шарот заразилась.
— Ой! Тогда я ей куклу покажу.
— Потом, Фокси, после ужина. Хорошо? — нежно огладила по голове дочку Сара, — К столу! — уже твёрже произнесла гостеприимная хозяйка и, обернув тряпкой, понесла горшок с похлёбкой к столу.

  Сытный ужин быстро завершился. Шарот не оставляла мысль покинуть сегодня опасный для неё город. Все присутствующие знали это. Никто и не смел ей сказать «не торопись». И не смог бы остановить.
  Наконец, она встала и начала собираться. Семья замолчала и загрустила. Сара спохватилась и отлучилась в каморку приготовить Шарот в дорогу гостинец.
— Нет, нет. Благо дарю за всё. Мне ничего не надо, — мягко произнесла она, обернувшись хозяйке вдогонку. — Вот только, если чечевичных лепёшек… Можно?
И Сара кивнула и сразу этим занялась. Михаил волновался, стоял рядом с Шарот, потерянно прохаживался по дому и время от времени тяжело вздыхал. Он переминался с ноги на ногу и чесал себе взлохмаченный затылок. Эта колдовски-привлекательная дикарка успела стать близкой этой семье, и теперь от мысли, что она сейчас уйдёт и, возможно, навсегда, у них у всех щемило сердце.
  Не зная, куда себя деть, бородач подсел поближе к огню, грузно оперся о колено локтем. Он кочергой ворочал поленья в очаге и с грустью поглядывал на Шарот.
Свэнэльд тоже мялся, не зная когда вручить ей свой подарок. Наконец, он решился, встал из-за стола, достал из мешка вещь и на вдохе подошёл к Шарот:
— Погоди, не надевай на себя накидку, примерь вот это, — и протянул ей жилет из мягкой тонкой коричневой кожи с жёсткими металлическими вставками на груди, животе и спине; со шнуровками, чтобы удобно было подогнать по размеру.
  Металлические пластины, вшитые в наплечья и вдоль позвоночника, совсем не стесняли движений её рук и тела. Шарот была приятно удивлена искусно сшитым доспехом, лёгкой металлической крагой, наручьями и прочными кожаными перчатками.
— Мне? Сам сделал? Я думала, ты болтун, а ты настоящий мастер! Когда же успел-то?! Какая красота! Никогда ничего подобного не видела!
  И подумала: «Нет-нет... Точно такой лёгкий доспех у меня уже был. Когда? Во сне, что ли? Что со мной происходит?».
— Шил, пока ждал тебя.
— А размер?
— Запомнил, — смутился Свэнэльд, покраснел и приложил к ней формованный доспех, — Только вот после твоей истории с тигром я его переделал — усилил защиту плеч, спины и живота. Вот на левом плече выжег маленького крылатого дракона, который побеждает тигра. Рассмотришь… потом.
  Потупив глаза, парень стал подгонять вещь по её фигуре. Очень ловко шнуруя, он объяснял охотнице назначение каждой детали и как надевать их самой. А она только изредка посматривала на то, что и как делает Свэнэльд.
  Глядя на смущавшегося парня почти в упор, опьянённая его дыханием и не очень ловкими прикосновениями к её стану, Шарот снова необъяснимо отчётливо почувствовала, что очень давно и хорошо его знает. Знает, что Свэнэльд сделает в следующее мгновение, как повернёт голову, что скажет.
  Она не выдержала прилива смешанных чувств, потянулась к нему всем телом. Встав на цыпочки, поправила его длинные, до плеч, ровные, непослушные соломенные волосы, представляя вьющиеся чёрные с седой прядкой у лба; взяла его голову, наклонила к себе и поцеловала в лоб длинным нежным поцелуем. Затем поцеловала в уголки его пухлых губ. Затем в губы, будто делала это тысячи-тысячи раз.
Свэнэльд остолбенел и вспыхнул. Его сердце обухом стучало в глотке, ладони сами собой разжались и задрожали. Он затаил дыхание и стоял не шелохнувшись.
Михаил обернулся на паузу в разговоре, обомлел, а с языка случайно сорвалось:
— Что это, Сара?
  Но Сара вместо ответа толкнула мужа в плечо. Ему ответила Шарот:
— Поцелуй… Просто поцелуй.
— Повтори это ещё раз, — попросил шёпотом Свэнэльд и подхватил её, как пушинку, на руки.
  Она тут же повторила жаркий поцелуй, закрыла глаза, и зазвучавшая в ушах соединённых судьбой музыка закружила их в безмолвии комнаты. Это вселенское кружение двух сердец сопровождалось лишь тихим потрескиванием поленьев и безмолвным танцем теней и огня в очаге и на потолке.
  Фокси заломила ладошки и засияла. Мать прижала её к себе.
  Пролетели пьянящие минуты. Пылающие любовью губы разлучённых во времени супругов нехотя разомкнулись. Свэнэльд прижал к себе Шарот ещё крепче, потом нехотя медленно опустил на ноги.
— Тебе пора, Шарот, — произнёс он ей на ушко в глубоком опьянении поцелуя. Он не хотел её отпускать. И одновременно боялся, что она может остаться.
— Да, ты прав, — согласилась она и отвела глаза в сторону, — Ещё мгновение — и я не смогу этого сделать никогда.
  Она решительно взяла вещи, лук, колчан со стрелами, вскользь глянула каждому в глаза, мысленно попрощалась. Дыхание невольно остановилось. Шарот опустила глаза и сразу вышла, мгновенно растворившись в темноте холодных каменных улиц.
  Губки Фокси покривились, затрепетали и девочка спрятала мордашку в маминой юбке.
  Свэнэльд не сдвинулся с места, сжал до хруста кулаки, напрягая до предела все мышцы тела, чтобы только не оглянуться, не окликнуть её, не сорваться и не побежать следом.
  Сознавая, что это единственно правильное решение для них обоих, он стоял и смотрел в пол, потом перевёл взгляд на нервно подрагивающий огонь очага. Затем вышел на тёмную улицу, сжал челюсти, поднял глаза к звёздам и представил, что Шарот, возможно, тоже именно сейчас смотрит на них, прощаясь с ним навсегда. Лицо у него задрожало. Он медленно пошёл восвояси, с опаской и надеждой иногда оборачиваясь на колеблющиеся тени тусклых уличных фонарей.
  А Шарот отдала пыл горящего любовью сердца дороге. Она неслась изо всех сил, борясь с собой и с воспоминаниями, пришедшими из ниоткуда. Влюблённые приняли верное решение, и теперь этого не изменить. Обратный путь для целительницы в Дорсетшир закрыт.
  Стремглав она пробежала через рощу и волки, присоединившись, проявляли свою приязнь на ходу.
  «Только не останавливайся, Шарот! — звучало у неё в голове, — Только не останавливайся!!!»
  Следуя за волками, она летела домой, почти не касаясь земли.
  Тёмный лес.
  Яркий, белый, полный месяц.
  Быстро мелькающие меж деревьев загадочные тени и таинственная охотница, рассекающая тусклый свет.
  Шорохи и всплески перепуганных ночных птиц и летучих мышей.
  Колючие кусты.
  Чёрные стволы сильных деревьев и их потревоженные спящие кроны.
  Серебряная полоска света на ряби знакомой, спокойной сейчас, чёрной реки Серн.

  Добравшись до брода к началу рассвета, Шарот ополоснула лицо студёной водой, отбросила растрепавшиеся волосы, подняла глаза к небу.
  «Звёзды. Утро, но ещё столько звёзд! Столько тайн! И кто я в этом мире?» — вдруг задумалась она. Пришла в себя, вслед за друзьями перешла реку вброд, взбежала по горке и оказалась перед логовом. Обернулась.
  «Рассвет». — Окинула взглядом небо, поглядела поверх деревьев, вдаль и с грустью выдохнула.
  Она понимала, что Свэнэльда больше никогда не увидит. Осознала что он, её чудесный рыцарь-защитник из снов и, возможно, даже Серый — изгнанный из стаи два лета назад — части чего-то одного таинственного целого. А Лобо, Нада — это знают. Что, возможно, вожак преграждал путь в город, чтобы история расставания с любимым не повторилась.
  На мгновение Шарот вспомнилось — так было всегда: обретая суженого — она вскоре теряла его навеки. Переполненная смятением охотница немедля прервала мысли отчаяния. Отвернулась от восходящего светила и нырнула в темноту в логова. С первой попытки Шарот всплеском руки разожгла пышный голубой огонь в очаге, швырнув в него тяжёлые мысли. Наспех пообщавшись с Лобо, Рыжей и стаей, она призвала Серого лечь рядом с собой, забралась под медвежью шкуру, свернулась калачиком, уткнулась в шерсть волка и замолчала.

  Укрывшись с головой, она силой старалась сдержать горячие чувства, клокотавшие в груди. Но, как бы ни старалась, она снова и снова ощущала сводящие с ума прикосновения мягких, тёплых губ парня и его нежные и одновременно крепкие объятия. Тонула в воспоминаниях аромата его кожи, так терпко пахнущей кобыльим молоком. От возникших ярких картин воспоминания прошлых жизней у неё кружилась голова, жгло странной истомой тело, стонало до крика и рвалось к любимому сердце. Она крепко сковывала себя невидимыми железными обручами, чтобы только удержаться. Удержать себя волей. Не закричать, не завыть разлученной волчицей. Не сорваться и не вернуться в этот опасный город, чтобы снова отдать любимому своё дыхание.
Но... обоюдное решение принято. Всё. Конец. Путь в Дорсетшир для неё как целительницы закрыт. Нужно вернуться к прежней отшельнической жизни.
  Прошёл далеко не один день и не один месяц, прежде чем Шарот смогла думать ещё о чём-то, кроме Свэнэльда. Сделанный им кожаный жилет-доспех, который она почти никогда не снимала, создавал иллюзию его присутствия и давал утешение. А по ночам ей часто снился тот самый сильный красивый рыцарь на длинногривом чёрном, как ночь, коне. Она видела его в плаще, на котором был расшит красный крест в круге, а на правом плече доспеха красовался парящий красный дракон. Витязь возвращался из боевого похода, раненый, неловко слезал с седла, и, хромая на обе ноги, торопился заключить её в жаркие объятия.
  Лишь соприкасались они руками, как она видела, как вокруг горит адским пламенем лес, слышала свист летящих в их сторону стрел. Они мгновенно попадали ему и ей через спину прямо в сердце. И, прощаясь взглядами, Шарот и маг-рыцарь на последних дыханиях клялись, что найдут друг друга и никогда больше не расстанутся. Потом возникала огромная белая крылатая волчица. Прикоснувшись к их крови, она становилась огромным прекрасным красным драконом. В видении Шарот называла его: Змеелов. Ощущала, как он тоскует, как бьётся его огромное сердце. Как с криком отчаяния дракон мощно взмывает в небо и два бездыханных тела, находящиеся в его лапах, исчезают в облаках. Она думала, что это её охваченное любовью сердце вспоминает детские сказки мамы, папы или деда Таг-Гарта и путает с фантазиями. А душа знала истинную правду, но пока молчала.

Продолжение в главе 8