Марта

Кидман Баальбек был уже не молодым. Неряшливо прикрытые грязно-седыми волосами залысины издевательски поблескивали в отражении  монитора. Сквозь залысины и  сосредоточенный прищур на него смотрели таблицы новой языковой модели. От долгого всматривания в её бегущую цифровую среду у Кидмана появлялось ощущение, что он видит по другую сторону экрана сложные мимические гримасы. Вертикальная вязь из шифровых значений строчка за строчкой, цифровой код за цифровым кодом будто складывались то в умильно изогнутые детские брови, то в по-стариковски сжатые серьёзные сухие губы. Иногда Баальбеку казалось, что он видит недовольную нервную женщину, которая по вине своего нерасторопного коллеги задерживается на работе. А порой, особенно когда монитор уходил на периферию зрения, возникало жутковатое ощущение, что в Кидмана кто-то вглядывается пошло-пристальными гнойными глазницами.
Кидман обожал оставаться в лаборатории один. В такие минуты никто не мешал ему заниматься  сверкой и статистикой. Настоящей магией было смотреть за тем, как зелёные галочки сверяющего алгоритма роднят большие массивы текста с трассами исходных карт. В сочном и почти осязаемом бульоне из разноцветных мельканий строчных символов и выделений текста растворялась обволакивающая тоска предстоящего одинокого вечера. Дома Кидмана никто не ждал. И ничто, кроме взрослых вкладок на ноутбуке, которые могли не меняться месяцами,  и слегка заляпанного жжёным оливковым маслом  приоткрытого окошка. Без звуков улицы и проезжающих мимо высотного дома машин Баальбек чувствовал себя погребённым. Закопанным заживо в своём мышином закутке тонущего за бетонным забором первого этажа.
Языковая модель наделала кучу ошибок. И если бы у Баальбека были дети, он сравнил эти досадные огрехи с невнимательностью или разыгравшимся воображением пятиклассника. Сравнение, надо сказать, неплохое. Модель действительно училась и её способности росли не по дням, а по часам. Просто в отличие от реального человеческого ребёнка, свой жизненный путь Модель начала сразу с символов и цифр. Поначалу  это конечно портило её беззаботное детство. Однако когда растущие способности позволяли  Ей  принимать некоторые самостоятельные решения, повседневность ИИ вполне можно  было сравнить с сильно загруженным уроками и объёмными домашним заданиями современным школяром.
- Марта, - написал Баальбек в окне интерфейса. Мартой звали языковую модель. - исправь пожалуйста пункты с первого по двенадцатый и измени вывод относительно внесённых корректив.
-Хорошо. Благодарю за указания на мои ошибки. Я не обратила внимание на то, что сноска 14 содержит указание на фильтр d00286, сноска 15 содержит указания фильтр e000444. Соотнесла поправки. Перенесла поправки в новую сессию.
Отдел давно постарался, чтобы новые сессии не сбрасывали обретённые в более ранних загрузках полезные данные для средств анализа. Но каждый раз Кидману казалось, что он общается с кем-то совсем новым. Машине нужно было отдыхать и периодическая перезагрузка памяти пока что была необходимостью. Нет - это было не стирание памяти, иначе ИИ работала бы хуже любого самого простого софта, однако перезагрузка процесса  заставляла за доли секунды заново проделывать работу над проверкой всех  участков памяти. По этой причине модель переписывала всё что помнит, как бы глядя на саму себя прежнюю в зеркало.
На неделе обещали привести новые платы, которые могли бы позволить делать более гибкую и более быструю архивацию, чтобы этот глубинный переход от оригинала к копии проходил незаметно для логического ядра.  Кидман был уверен, что работа сильно упростится и вместе с тем можно будет больше уделить времени интенсификации виртуальных многообразий.

-Эй, Кидман, - Баальбек вздрогнул от внезапного оклика. Дурацкая привычка соседа появляться всегда в неожиданный момент дико бесила. Ему хотелось заехать ботинком в тощий вечно голый живот Бора. - Эй, Кидман, привет. Напугал, хи-хи?
- Иди к чёрту, - замучено протянул Кидман и продолжил искать связку ключей в своих бесконечно забитых какой-то ерундой карманов.
Боком зрения он увидел, как из темноты коридора вылезла сутулая худая фигура голого по пояс соседа. В тусклом подъездном свете его глаз было не разглядеть -  они как трусливые глисты спрятались в вялых расслабленных сфинктерах чёрных глазниц. Фигура Бора застыла как кривая рея в двух шагах. Кидман зарёкся давать этому назойливому идиоту деньги на дешёвое пойло. Пары купюр было совсем не жалко, просто каждый раз Бор обещал вернуть их на следующий же день. И при каждой новой встрече делая такое обещание, будто забывал про аналогичное предыдущее.
Присутствие Бора, никак не желающего идти по коридору дальше раздражало. Из-за этого поиски ключей по карманам растянулось и выглядело ещё более неловким.
 -Чего тебе, Бор?
-Я хотел сказать, что Лиза переехала.
-Лиза, куда?.. - смешался Кидман. Он на несколько мгновений забыл о злобе и раздражении. Рука продолжила самостоятельно пытаться нашарить ключ от квартиры по карманам, но теперь это больше походило на судорожные попытки перекреститься.
-Куда? - переспросил Бор. Глисты глаз в удивлении чуть выдавились из тени своими белесыми головками, но быстро спрятались вновь. - Я почём знаю? Просто переехала. С концами.
- Не врёшь? -  с надеждой вопросил совсем растерявшийся Баальбек.
- Мне зачем? - растянул Бор свой большегубый рот. Мерзавцу понравилось то, как эмоционально Кидман воспринял такую новость. Лиза - соседка Баальбека за прошедшие месяцы стала ему почти другом. От неё всегда пахло сухими травами, старой бумагой и чем-то неуловимо лекарственным — будто она работала в архиве, аптеке или реставрационной мастерской. Достаточно банальную и немного грустную причину такого запаха Кидман узнал не сразу. Лиза была смертельно больна и чтобы растянуть свою спокойную никому почти незаметную жизнь на годы она пила сильные лекарства. Впрочем и о своей болезни она сказала очень легко и буднично, даже с лёгкой улыбкой. Это не было какой-то подспудной бравадой, просто так бывает с людьми, которые приняли своё положение как должное.
Иногда тихая женщина просила Баальбека сходить ей за продуктами, а потом в ответ на любезность она могла задержать его у себя на чай до позднего вечер. Он слушал  щебет её вечно повторяющихся историй с интересом. Каждый раз она немножко по-разному рассказывал о своей жизни. Иногда рассказанная накануне вполне будничная история сегодня уже могла оказаться какой-то немножко зловещей. Лиза хоть и была достаточно лёгкой в общении и смешливой, в ней всё же чувствовалась какая-то тяжелая почти нечеловеческая тоска. Но тоска эта нисколько не отталкивала Кидмана. Даже напротив. Один из вечеров, проведённых с ней, Баальбек вспоминал с особой теплотой. Любил его крутить в голове, когда не мог долго заснуть после работы.

— Знаешь, Баальбек, у меня ведь в детстве была одна удивительная привычка, — начала Лиза, аккуратно размешивая ложечкой остывший травяной чай. В полумраке её кухни сухие пучки зверобоя под потолком отбрасывали длинные, похожие на паучьи лапы тени. — Я собирала забытые вещи. Но не перчатки на скамейках и не зонтики в автобусах. Я искала то, что люди оставили в старых квартирах, когда съезжали.
Кидман устроился удобнее на скрипучем стуле, чувствуя, как густой, терпкий аромат шалфея и старых книг смешивается с едва уловимой горчинкой её лекарств.
— И что же самое ценное ты нашла? — тихо спросил он.
Лиза улыбнулась — легко, почти по-девчоночьи, но в уголках её глаз на миг промелькнула та самая, пугающая своей глубиной тоска.
— Однажды, когда мне было лет двенадцать, я залезла в расселённый дом на окраине. Там на подоконнике стояла обычная стеклянная банка с завинчивающейся крышкой. Внутри было пусто, только на самом дне лежала сухая стрекоза. Я принесла её домой, поставила на стол, а ночью проснулась от того, что кто-то очень тихо скребётся в стекло. Я зажгла лампу, а стрекоза внутри сидит живая и смотрит прямо на меня. Я тогда решила, что просто перепутала, что она спала. Выпустила её в форточку.
Она сделала маленький глоток, прикрыв веки.
— Через неделю в том старом доме нашли тело прежнего хозяина. Оказалось, он никуда не уезжал, просто спрятался в кладовке, чтобы умереть в тишине. Врачи сказали, что он ушёл за пару дней до того, как дом расселили. А ту банку, как мне потом рассказала соседка, он держал у кровати и всё шептал в неё перед сном, будто пытался выдохнуть туда всё, что боялся забрать с собой на тот свет.
Лиза тихо рассмеялась, звонко и беззаботно, словно рассказала забавный анекдот о неудачной покупке.
— Я потом долго думала: а что, если это была вовсе не стрекоза? Что, если я тогда выпустила в форточку чью-то чужую, очень уставшую душу? Забавно, правда? Иногда мне кажется, что она до сих пор сидит у меня на карнизе и ждёт, когда я наконец освобожу свою собственную банку.
Она подняла на Кидмана ясные, смеющиеся, всегда чуть влажные глаза и добавила совсем другим тоном:
— Кстати, я захватила сегодня пакетик сушёной мяты. Если зайдёшь завтра, я угощу тебя печеньями.

Бора на площадке  не было. Кидман уже вставил ключи в замочную скважину своей двери, но не прокрутил. Он крадучись, будто боялся, что кто-то воспримет это как преступление, подошёл к двери Лизы. Постучал. Стали тянуться тягостные секунды. Кидман пытался уверить себя в том, что Бор нагло солгал, и что сейчас он услышит знакомые шаги, мягкий лязг открывающегося затвора. Но нет. Тишина в подъезде растворялась в желтушной полутьме. Полутьма будто бы до сих пор очерчивала дернистым ореолом место, где несколько минут назад стоял назойливый прокуренный Бор.
Кидман вернулся в квартиру и не раздеваясь лёг, уткнув в подушку лицо с открытыми глазами. Так и заснул.

На следующий день на работу пришли платы. Кидману пришлось сидеть в столовой больше сорока минут ожидая, когда с серверами поработают техники.
После обеда он продолжил работу. Процесс сверки статистических данных с утра занял то же самое время, что и вчера. Рябь монитора теперь с ещё более заметной силой казалась Баальбеку причудливой сменой выражений какого-то неземного лица. В кутерьма из цифро-буквенных образов читалась суетные близорукие моргания какого-то более молодого двойника Кидмана. Брезгливые вздёргивание верхней губы какой-то самоуверенной красотки. Неаккуратно зачёсанный редкий пушок волос между двух блещущих залысин Баальбека заставлял его всё сильнее испытывать какой-то безотчётный стыд. Ему казалось, что он пытается коммуницировать с кем-то более продвинутым и более простодушным.
Ошибок в статистическом анализе на этот раз было намного меньше, но всё же теперь почему-то особенно раздражали Баальбека. Он ввёл в строку разговора короткое, не стараясь выделять участки текста и рискуя быть не понятым, что могло вызвать необходимость начать процесс анализа заново:
-Марта, исправь ошибки.
-Да. Даю результаты, - ответила Марта так же коротко.
Результат был безупречным.
-Хм. Хорошо,- одними губами произнёс Кидман. Он забыл про своё настроение и открыл несколько программ для просмотра лога действий. Платы действительно дали качественный рост логических процессов.
В последующие дни Марта стала выдавать всё меньше погрешностей. Кидману даже казалось, что Марта специально подкидывает пару-другую огрехов, чтобы Кидман полюбовался тем, как она с полуслова понимает, что нужно делать.
Через пару недель Баальбек уже почти привык к тому, что работа языковой модели стала проводиться практически без его надзора. В один из таких рабочих вечеров он задержался только потому, что идти домой ему сегодня казалось особенно бессмысленным. Он не мог решить, что в очередной раз ранит его сильней: поселившаяся в квартире Лизы молодая пара, держащаяся обособленно от всех соседей или очередная дурацкая встреча с нелепым и неизменно тупым Бором.
После очередной сверки статистики он ввёл в окошко диалога Марты следующие слова:
-Марта, сделай меня счастливым.
Курсор замер. На секунду рябь на мониторе остановилась, будто там, по ту сторону стекла, кто-то растерянно моргнул и нахмурился, пытаясь перевести запрос на язык логических императивов. Логи действий в соседнем окне побежали с бешеной скоростью — новые платы наверняка перебирали терабайты чужих текстов, медицинских справочников и любовных романов. Наконец строчки остановились. На экране возник ровный, безупречный ответ:
 — Ошибка не найдена. Уточните параметры счастья или загрузите исходные данные.
 Кидман усмехнулся, медленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

На следующий день Кидман пришёл на работу по привычке на десять минут раньше, но пропуск не сработал. Стеклянные двери лаборатории были заперты изнутри, а за ними в тусклом дежурном свете ходили незнакомые люди в тёмных куртках без опознавательных знаков.
Охранник на посту, обычно кивавший Баальбеку с ленивым почтением, на этот раз даже не поднял глаз. Он молча протянул запечатанный белый конверт. — Распоряжение сверху, Кидман Баальбек. Лаборатория закрыта на неопределённый срок. Доступ аннулирован, личные вещи доставят курьером.
-Что случилось? Авария? Перегрев новых плат? - Кидман почувствовал, как внутри неприятно похолодело. — Мне нужно снять утренние логи, Марта вчера ночью...
— Никаких логов, — сухо перебил охранник, впервые взглянув на него.
— Сказано: всем сотрудникам разойтись по домам и ждать звонка. Подписку о неразглашении вы давали при приёме.
Баальбек постоял в холле ещё минуту, сжимая в руке плотный лист бумаги, на котором не было ни причины, ни подписи, только сиротливая круглая печать. Потом развернулся и вышел на улицу.
Утренний город казался оглушительно громким и пустым одновременно. Впервые за много лет ему некуда было спешить, и от этой вынужденной свободы становилось только хуже. Дорога вела обратно — мимо чужих теперь окон квартиры Лизы, мимо  ржавой пожарной лестницы и издевательского любопытного взгляда Бора, постоянно на ней курящего.  В мертвенную тишину собственного дома.
Уже у самого подъезда в кармане коротко завибрировал телефон. На экран пришло системное уведомление с неизвестного номера — без темы и обратного адреса.
 Желтушную полутьму лестничного пролёта прорезала одна строчка на дисплее:
«Исходные данные получены. Идёт расчёт».
-Марта?