Тихие воды Яика

Тихие воды Яика
«Ты, Яик наш, Яикушка, ты, Яик-Горыныч!
Про тебя ли, про Яикушку, слава добрая идет...»
(Старинная яицкая казачья песня)

 
   Яицкий городок стоял на берегу Яика, и издали казался он серым и низким, плетни, мазанки под камышом, тополя, что качались над дворами, да колокольня, единственная каменная, что поднималась над всем этим. Улицы были пыльные, в колеях от телег, и пахло дымом, рыбой, конским потом и степной полынью. По утрам над рекой вставал туман, густой, белый, и в нём гоготали гуси, лаяли собаки, и слышно было, как плещется рыба. А к вечеру туман уходил, и степь за городом становилась золотой, и ветер гнал по ней ковыль, и казалось, что вся земля вокруг дышит.

   В тот год осень пришла рано. Яик потемнел, стал холодным, и по ночам уже подмораживало.

   Прохор Дурманов вернулся в городок к первым холодам, вместе с ним заехал  и Рыжечка. Ехали они одни, на степных конях, в залатанных зипунах, с притороченными к седлу пиками. Тумаки еле держались на их головах, заросли бородой густой. У Прохора борода посидела как ковыль. Они ехали по улице медленно, казачки стояли у плетней и молчали, а старики-Горынычи смотрели на них из-под руки.

   У своего двора Дурманов остановился, Рыжечка проехал  дальше к своей избе, что стояла далее в окурат у северных ворот. Прохор постоял, подержался за луку седла, затем слез с коня. Ворота были те же, плетень тот же. Тополь у избы стал выше. Собака залаяла на него, как на чужого.

   Жена вышла на крыльцо. Руки у нее были в муке, она так и стояла с ними, прижатыми к переднику.

   - Живой… - сказала она тихо.

   Дурманов снял тумак, поклонился.

   - Живой, Марфа. Бог миловал. -

   Она сбежала с крыльца и обхватила его, а он стоял и боялся ее обнять, руки у него были грубые, в мозолях от сабли и пики.

   Вечером в избу сошлись старики-Горынычи. В доме пахло хлебом, рыбой и дымом из печи. За столом сидели те, кто вернулся. Рекунов Матвей, привел станицу раньше на месяц, на гнедом коне немного посидел. Сел,  молча налил. Ружечка прибежал, маленький, рыжий, весь в веснушках, борода у него уже тоже лопатой росла, а не козлиная, как в юности. Сел ноги до пола едва достают, а туда же, к столу.

   - Ну, рассказывай, Прохор, - сказал один из стариков Горынычей. – Как там, под Полтавой?

   Дурманов смотрел в миску, то на огонь, что горел в печи.

   - Под Полтавой страшно было, - сказал он, - Дым такой, что коня своего не видать. А мы лавой. Пики в руке, а впереди - ничего, только дым. Я думал, не вернусь

   - А вот вернулся, - сказал тот же Горыныч. – И вот. Яик течет. Изба и двор стоит.

   -Яик течет, - повторил Дурманов. – Значит, не зря мы там были, да Матвей.

   Рекунов поставил кружку и посмотрел на него тяжело:

   - Ты мне скажи, Прохор. Ты с Яика по приказу самого Петра два полка увел. Два полка яицких казаков! А говоришь, что вернулся один. Где полки-то?

   В избе стало тихо. Рыжечка перестал болтать ногами.

   Дурманов достал из-за пазухи свернутую бумагу – царский указ, потертый, с поломанной печатью. Положил на стол.

   - Вот указ, - сказал он. — По нему я и ушел. Первый полк под моим началом, второй под началом есаула Алетина. Тысяча с лишним сабель было. С пиками, как у нас заведено, и степные кони.

   Он помолчал.

   - А где они теперь… Слушай. Первый полк – тот, что со мной под Полтавой в лаве шел, - он под Полтавой и лег наполовину. Когда шведа из редутов выбивали, мы первыми пошли. Пика – она против шведской пули не защита. Половина полка там и осталось. В земле под Полтавой лежат. Остальных я вот привел. Они сейчас с Яком встречаются, молятся и песни ему поют, в городок завтра войдут.

   - А второй полк, Алетина? – спросил Рекунов.

   - Его Петр после Полтавы не отпустил, - сказал Дурманов. – Сказал: “Шведа разбили, а границу держать некому”. И оставил второй полк на Днепре, городки держать. И по сей день они там. Письмо от Алетина месяц назад пришло – стоят, служат, домой просятся. А отпустить их может только царь.

   - Значит, один полк ты привел, а второй в чужих краях оставил? – нахмурился Рекунов.

   - Не оставил я их, - глухо сказал Дурманов. – Царь оставил. Я казак, я указ выполнил. Яицких казаков я в бой повел – и назад привел, сколько Бог оставил. А полк Алетина – он не пропал. Он на службе. Как мы все на службе.

   Старик-Горыныч тихо сказал:

   А я думал, ты один вернулся…

   Дурманов положил ему руку на плечо.

   - Один казак с войны не возвращается. Возвращается полк. Пусть и не весь. Пусть и половина. Но возвращается.


   Степь расступилась под самый закат. За пологим увалом, выжженным поздним августовским солнцем, внизу, в густом тальнике да белых песчаных косах, блеснула широкая, смирная лента воды.

   — Яик! — выдохнул кто-то в передних рядах. Не крикнул — именно дух перевел, будто боялся спугнуть марево.

   Дурманов осадил коня. Его белый, измотанный тысячеверстным переходом от самой Ворсклы, прянул ушами, раздул ноздри, почуяв родную сырость да речной песок, и тихо, по-домашнему заржал. Следом встала вся станица. Остановились скрипучие роспуски  с ранеными, замерли заводные кони с пустыми седлами — безмолвный укор тем, кто навеки лег под Полтавой в июньской пыли.

   Атаман медленно сполз с седла. Сапоги, стоптанные в чужих краях и пропитанные пороховой гарью, глухо стукнули о родную твердь. Дурманов снял запыленную шапку-тумак, широко перекрестился на восток, на золотую от заката воду, и низко, в самый пояс, поклонился реке.

   — Здравствуй, Яик-Горыныч, — хрипло, с сорванным в криках на степных ветрах голосом молвил атаман. — Принимай сынов своих. С викторией пришли, со славой государевой. Да не всех довели... Прости нас, кормилец.

   Казаки, как один, посыпались наземь. Скидывали тумаки, бухались на колени прямо в жесткую, горькую полынь. Суровые, обветренные лица, видевшие шведскую картечь и штыковую свалку, вдруг дрогнули. У кого-то по небритым, черным от дорожной пыли щекам поползли светлые дорожки — первые слезы за весь этот долгий, страшный год.

   — Ну, поплакали, и полно, — первым отер лицо рукавом старый урядник Микифорович. Он поднялся, кряхтя, и глянул в сторону дальнего леса, за которым дымил трубами Яицкий городок. — Что, атаман, айда прямо в курени? Казачки, поди, все глаза проглядели, у околицы толкутся.

   — Негоже в ночь суматоху чинить, Микифорович, — покачал головой Дурманов, поглаживая гриву своего белого коня. — Придем в потемках — ни толком обняться, ни павших по-христиански помянуть. Одна казачья голосина над Яиком встанет.

   — Оно верно, — поддержал его молодой казак Гришка, прижимая к груди перевязанную на лубке руку. — Мы и так обносились, як черти: зипуны рваные, сапоги каши просят. Хоть пыль полтавскую смыть надоть, чтоб пред станичниками срам не принять.

   — Вот и я о том, — кивнул атаман. — Ночуем тут, у Горыныча под боком. Пыль смоем, душу отведем, помянем наших казаков кто сзади остался. А я, сам в городок тронусь, с Рыжечкой. Пусть люди знают: живой атаман, вернулась станица, на рассвете входить будете.

   — И то дело! — загудели казаки. — Поезжай, атаман, а мы тут костры запалим, кашу заварим.

   Дурманов вскочил в седло, махнул рукой сотенному и тронул коня рысью вдоль берега, к городским воротам. Он знал, когда походный атаман въезжает в городок один, неспешной рысью, на закате — значит, поход окончен, главная сила жива и стоит у воды, а утром быть великой встрече. Не надо ни гонцов, ни лишних слов — один стук копыт атаманского коня по знакомым улочкам скажет обо всем.

   А на берегу меж тем закипела тихая, слаженная работа. Распрягли коней, пустили в стреножу на сочную пойменную траву. Сами спустились к самой кромке, скинули пропахшие потом да кровью зипуны, умылись студеной, ласковой водой Яика.

   — Ух, благодать-то какая! — фыркал Гришка, плеская в лицо речной водой. — Ворскла ваша мутная, тиной отдает, а наш-то Яик — свежая живая вода! Всю хворь вымывает.

   — Вода-то смоет, Гришаня, а вот с души порох не сразу сойдет, — негромко ответил ему Микифорович, присаживаясь на поваленный ствол ветлы.

   Сгустилась степная ночь, зажглись над рекой крупные, близкие звезды, и запылали у воды костры. Сидели тесным кругом. Пустили по рукам ендову с заветным, береженым еще с походу вином — пили по глотку, не чокаясь, за упокой души убиенных станичников. Микифорович достал из переметной сумы помятый помянник, и при свете багровых углей негромко читал имена: кто сгинул под редутами, кого настигла шведская пуля.

   — Васька Кривой... Федот Семенов... Петруха молодой... — глухо звучал голос урядника.

   — Царствие небесное, пухом им степь чужая, — хором выдыхали казаки, крестясь на темную воду.

   Помолчали, глядя, как искры улетают в черное небо. Тишину нарушил все тот же Гришка, пошевелив прутиком угли:

   — А здорово мы им под Полтавой всыпали, дядь Микифорович! Как погнали шведа в перелесок, так он и пушки побросал. Сам государь Петр Алексеич мимо скакал, шапкой нам махнул: «Любо, — кричит, — яицкие!»

   — Любо-то любо, — усмехнулся в седые усы старик. — Царю слава, а нам — домой пора. Долго ли казаку в кручине сидеть, коли, жив, остался да до своего берега дошел? Запевай, братцы, чтоб на том берегу слышно было!

   Микифорович прищурился на огонь, откашлялся и затянул высоким, чистым, чуть дрожащим тенором:

   «Ты, Яик наш, Яикушка, ты, Яик-Горыныч...»

   Подхватили десятки простуженных, могучих голосов. Песня ширилась, катилась над крутым яром, уходила в темную степь. В ней сплелось всё: и гордость за полтавскую баталию, и горькая память о друзьях, и тихое, щемящее счастье человека, вернувшегося домой. Так и просидели у огня до рассвета.

   Едва небо на востоке тронула бледная заря, и над Яиком пополз густой, молочный туман, со стороны городка послышался нарастающий гул. Атаман свое дело сделал — весть о его вечернем приезде облетела каждый курень еще до полуночи.

   Первым из утренней дымки вылетел сам Дурманов на свежем, отдохнувшем коне, а за ним, поднимая легкую пыль, уже валила живая, пестрая река народа. Бежали казачки внакидку, без платков, семенили седобородые старики, вприпрыжку неслась босоногая мелюзга.

   — Идут! Батюшки, наши идут! — разнесся над степью звонкий, срывающийся у казачек крик.

   — Здорово ли спали-ночевали, станичники! — гремел над полем голос Дурманова, который привстал на стременах и высоко поднял шапку-тумак. — Принимай полтавских!

   И вмиг смешался строй. Матери вцеплялись в стремена, обливая слезами сапоги сыновей. Ребятишки карабкались на крупы уставших коней, хватаясь за эфесы сабель. Кто-то смеялся, захлебываясь от радости и обнимая мужа, а рядом, чуть в стороне, уже заголосила в голос молодая казачка, увидевшая в строю заводного коня своего суженого с притороченной к луке пустой саблей и тумаком.

   Дурманов смотрел на этот кипящий, плачущий и ликующий круг. На душе было и горько, и светло. Поход кончился. Яик-Горыныч принял своих детей обратно, и жизнь на крутых берегах продолжалась.

   Через месяц в городок приехали торговые казаки с Днепра. Привезли они Дурманову письмо. Дурманов его при всех же и читал. В избе, за тем же столом, где пахло хлебом и дымом.

   - “Здорово казаки! Как живете-можете! – читал атаман Дурманов. – Пишут вам с Днепра, городка Кременчуга. Живы мы, слава Богу, да не все.

   Как помнит атаман, после Полтавы царь Петр Алексеевич нас не отпустил. Сказал: “Стойте тут, границу держите, пока швед совсем не уйдет”. Вот и стоим. Уже второй год стоим.

   Второй полк яицкий, что с Яика пришел, - он теперь не тот, что был. Половина его под Полтавой легла. А те, что живые остались, - они теперь тут.

   Служим мы так: днем в дозоре по Днепру, ночью – у костров. Коней наших степных тут местные за диво почитают – говорят, таких выносливых не видели. Пики наши гладкие, с острым наконечником, тут тоже за диво. Местные казаки все спрашивают: “А что, у вас ружей нет?” А я им отвечаю: “А зачем нам винтарь, коли пика длиннее?”

   Тумаки наши все знают. Как едим по хутору – бабы выглядывают; “Яицкие едут, в тумаках с колпаком набок”. Бороды у нас лопатой, как у тебя атаман. Не бреем. Яик не бреет.

   Тяжело тут. Не в бою, тяжело, в тоске тяжело. Казаки по Яику скучают. По ночам у костра про Яик поют. Про то, как рыба в Яике идет, как ковыль шумит. Тут Днепр широкий, да чужой. Вода у него не та. И рыба не та.

   Молодые наши казаки уже тут поженились некоторые. Один на вдове местной, другой на девке с хутора. Я не препятствую. Казаку без бабы не жизнь. Но в Яик они все равно просятся. Говорят: “Есаул, когда домой?” А я им что скажу? Царского слова ждем.

   Вы там передайте, на Яике, матерям и женам: живы их сыновья и мужья. Передай Марфе твоей, кланяюсь. Передай Матвею Рекунову пусть гнедой его еще походит. Передай Рыжечке маленькому, пусть бороду лопатой растит, не козлиную, и тумак набок носит, как казак, а не  как скоморох.

   А как царь слово даст – мы в тот же день в седло. Пики в руки и домой. Через всю степь. До самого Яика. Нигде не остановимся.

   А если не даст так и будем стоять. Потому как указ есть указ. Мы с Яика по указу Петра ушли, по указу Петра и вернемся.

   Прощайте казаки. Обнимаю. Ваш есаул Алетин второго яицкого полка”.

   Дурманов дочитал и замолчал. В избе стало тихо.

   Рыжечка спросил:

   - А когда они все же вернутся?

   Дурманов свернул письмо, спрятал за пазуху.

   - Когда царь отпустит, Рыжечка. А пока – мы их тут ждем. Яик он всех ждет. Кого в землю принял, кого домой ждет.

   Рекунов встал, налил всем по кружке.

   - За второй полк, - сказал он. – Чтоб вернулся.

   И выпил молча. За тех, кто на Днепре стоит, душой уже на Яике.

   Ждали второй полк на Яике три года. Три весны рыба в Яике шла, а их все нет. Три зимы степь снегом заносило, а их все нет. Казачки уже и ждать перестали вслух говорить боялись, только по ночам у окон стояли. По утрам над рекой вставал туман, и городок просыпался, скрипели ворота, мычали коровы, пахло дымом из печей. Дурманов каждый раз, как с Днепра оказия приходила, спрашивал одно:

   - От Алетина нет ли чего?

   А потом,  на четвертую весну, прискакал гонец. Конь в мыле, сам в пыли, с бумагой за пазухой. Взлетел в городок, к атаману войска Семенникову Федору Петровичу, а оттуда бегом к Дурманову а избу.

   - Царское слово! – крикнул он с порога. – Отпустил Петр! Второй полк домой идет!

   Дурманов встал из-за стола. Тумак одел – медленно, как перед боем. Саблю свою взял – ту самую, что с ним была в Полтавских сражениях. И сказал только:

   - Встречать пойдем.

   Встречать вышли всем городком. Не с хлебом-солью, как купцов встречают, а как казаки казаков встречают – в строю, при пиках, на конях. На высоком берегу Яика, где ветер гнал ковыль, а река шумела внизу, холодная и родная.

   Дурманов впереди, на своем белом коне. Рядом Рекунов Матвей на гнедом коне, борода лопатой. А рядом с ними – Рыжечка. Маленький, рыжий, а борода у него теперь тоже лопатой, широкая, как у старших. Тумак набок. Пика гладкая, в руке крепкой. Вырос Рыжечка за три года. Всё ещё маленький, а уже казак.

   Стояли они у дороги и смотрели в степь.

   Сначала пыль показалась. Далеко, у самого горизонта. Потом знамя. Потом кони. Потом пики. Лес пик над степью.

   - Идут! – закричали казаки.

   Шли они, не спеша, как домой идут. Кони степные, исхудавшие, но идут. Казаки в зипунах, залатанных, в тумаках, бороды, у кого черная, у кого рыжая, у кого седая. А впереди Алетин.

   Алетин с коня слез еще издали. Не доехал до строя – слез, пику в землю воткнул и пошел пешком. Навстречу Дурманову.

   Они встретились посреди дороги. Посмотрели друг на друга. Два есаула, что вместе с Яика два полка уводили.

   И обнялись. Крепко. Как только казаки умеют – так, что кости трещат.

   - Вернулся, - сказал Алетин. Голос, у него сорванный был, от пыли, от дороги. – Привел я их, Дурманов. Привел.

   Дурманов посмотрел за его плечо – на полк.

   Полк был не тот, что уходил. Уходило тысяча сабель. Вернулось чуть больше половины. Кто без руки, кто с рубцом через все лицо, кто седой, хоть и молодой. Но вернулись. С пиками в тумаках и зипунах. Со знаменем.

   - Привёл, - сказал Дурманов. – Ну, здорово, брат. Яик  тебя ждал.

   Тут казачки не выдержали. Кинулись из строя, к своим. Кто мужа нашел, кто сына, кто брата. Плач, крик, смех – все вместе. Одна старуха упала на колени прямо в пыль, сына за ноги обхватила, а он стоит, пику держит, а у самого слезы  по бороде текут.

   А Яик шумел внизу. Ка будто тоже радовался.

   Вечером в городке гуляли. Два полка – первый и второй – за одним столом сидели. В избах и во дворах, на улице, у костров. Пахло жареным мясом, хлебом, дымом. Гармонь играла, казачки пели, казаки подпевали – низко, густо. Прохор Дурманов и Григорий Алетин – рядом. Матвей Рекунов напротив. Рыжечка между ними, маленький, а туда же, к старшим, кружку поднял.

   Алетин встал и сказал:

   - Братцы казаки! Мы с Яика по указу Петра ушли. По указу Петра вернулись. Полк я вам привел. Не весь, сколько Бог оставил. Но привел. Яик – он наш. Мы – его.

   И выпили. За тех, кто под Полтавой лег. За тех, кто на Днепре стоял. За тех, кто домой вернулся.

   А ночью, когда все уже разошлись, и городок затих, и только собаки лаяли где-то у реки, да Яик шумел, Дурманов и Алетин вышли к Яику. Сели на берегу. Тумаки и сабли сняли, положили рядом.

   Сидели,  молчали, на реку смотрели. Над степью звезды были большие, как в походе.

   - Дома мы, - сказал Алетин. – Наконец дома.

   - Дама, - сказал Дурманов. – Теперь дома.

   И Яик шумел им в ответ. Тихо, породному. Как три года назад шумел, когда они уходили. Так и шумит.





               Роспуски - как поясняет Историко-бытовой словарь, роспуски состоят из передней и задней колесных осей, соединенных длинными толстыми брусьями (дрожинами). У них нет стен, крыши или мягких рессор.
Почему везли раненых. В военное время для вывоза бойцов с поля боя часто не хватало специальных санитарных карет. Поэтому использовали любые подручные хозяйственные телеги, настилая на брусья доски, солому или ветки.


Рецензии