Снегурочка отредактированная версия

СНЕГУРОЧКА. Часть 1

Не сказка…
(использованы материалы из арийских вед)

ПРОЛОГ

— Дедушка, а правда, что, когда ты был маленьким, зимы не было вовсе?

Старик не ответил сразу. Ветер тянул с дальних болот, качал заиндевелые макушки елей, и в этом свисте слышалось что-то живое — то ли стон, то ли смех.

— Правда, дитятко.

— И колдун Карачун-Мороз никогда не приходил?

— И то правда.

— И моя сестричка Первуша никогда бы не стала «снегурочкой»?

— Нет, дитятко… Не стала бы.

Губы старика затряслись. По морщинистой щеке потекла горячая слеза и скрылась в густой седой бороде — как скрываются в снегу все слёзы этого мира.

— Дедушка… это ведь ты убил чародея? Ты придумал, как обмануть злого деда Мороза? Подсадил ему вместо снегурочки снежную бабу — под ёлку?

Дед молчал долго. Слишком долго.

Потом остановил коня, подошёл к саням и вынул из-под тулупа топор. Остро заточенный. Протёр лезвие тряпицей — медленно, ласково, как протирают не железо, а память.

— Ну, кажись, пришли. Хватит болтать, Бажен. Доставай вервь. Пошли выбирать жертвенное дерево.

Мальчишка лет девяти спрыгнул с саней и провалился в снег по пояс. Разматывая верёвку, подпоясывавшую его неказистую, сильно поношенную долгополую зимнюю одежду из овечьей шерсти — похожую на ту, которую много позже на Руси назовут армяком, — он ещё не знал, что запоминает этот день на всю жизнь. И на чью-то жизнь сверх неё.

Следуя за дедом, Бажен закончил разматывать верёвку — теперь она хвостом тянулась за ним, цепляясь за кончики кустов, тут и там торчащих из-под метрового слоя снега.

— Диду, а где находится дом Мороза Карачуна?..Мне вот давеча Неждан с Ратишей сказывали что...

Не договорил. Шлёпнулся носом в сугроб, скрылся под рыхлым снегом с головой. Верёвка с узлом на конце зацепилась за что-то, натянулась и, попав мальчику между ног, сделала своё дело.

Дед обернулся, остановился, сделал несколько шагов назад и достал внука из сугроба. Отряхнул, поставил на ноги. Улыбнулся — и в этой улыбке было что-то, от чего Бажену захотелось отступить на шаг.

— Да вот где-то там и находится, — проговорил дед, улыбаясь. — Всё, что ты слышал от Неждана с Ратишей, — правда. В Нави он живёт. Каждую зиму, в день стояния солнца, в ночь смерти и гибели всего живого на земле — поднимается к нам. С большим мешком за дарами. А если не откупиться… — он помолчал, глядя туда, где лес темнел, как ноздря в израненном лице земли, — …утаскивает одного из малых ребятишек. В подземный дворец. В вечное ледяное рабство. Строить из огромных ледяных глыб великую пирамиду.

— Только думаю сказки все это, а может, оно и правда. Народ же зря болтать не станет. А ты лучше давай-ка расчищай вот эту от снега. Кажись, самое то. Где там узелки на верёвке? Так… два с половиной, ещё два с половиной — это пять аршин. Да с запасом пусть будет ещё десять вершков плюсом. Хорошо. Начинай читать.

Старик поправил овечью кубашку на голове, вытащил топор из-за пояса и принялся рубить красавицу ель — оглашая лесные окрестности залихватским «хок», щуря глаза от разлетающихся мелких щепок. И с каждым ударом топора что-то в лесу замирало, будто великий хозяин затаил дыхание.

А мальчишка громко, вслух, читал заговор, обращаясь к хозяину леса, чтобы тот не был в обиде за такое самоуправство:

— Стоит тайга, в лесу тропа, на тропе хозяин-батюшка стоит, на меня глядит…

Закончив каждый своё дело, старик с внуком перетащили упавшую ель ближе к лошади, аккуратно скрутили верёвкой и уложили на сани. Отправились в обратный путь — всё же опасаясь не поспеть в деревню к назначенному времени: вдруг хозяину не понравятся оставленные на срубленном пеньке небогатые дары — яйца, краюха хлеба и молоко в деревянной миске, — и он решит пошутить над горе-лесорубами. Наложить морок. Заметить следы. Скрыть дорогу.

Тогда они не вернутся домой никогда. И никто не узнает, где их искать.

НЕКРАС

В то лето, когда земля перестала содрогаться и большая беда, пришедшая с неба, мало-помалу начала слабеть, оставляя в покое разорванную в клочья цивилизацию, Ярило-солнце, двигаясь по Сварожьему кругу, едва перешло в третий чертог от даты рождения Некраса.

Всё его детство прошло под небом, затянутым серыми тучами. Небо рвали всполохи дальних зарниц, а в редкие тёмные часы среди гнетущих ночей сквозь мрачную пелену проглядывали тусклые звёзды. Они мерцали — и молчали. И в этом молчании было больше обнадёживающего и больше страшного, чем во всех словах волхвов: где-то, на ещё оставшихся осколках одной из двадцати семи земель, некогда составлявших живую солнечную систему, возможно, ещё теплится жизнь. Лучше или хуже, чем на Мидгард-земле?

Кто знает. Раве что тот кто выжил.

Народа в общине было мало. Люди часто болели и умирали, дети рождались слабыми, и лишь немногие доживали до года. Поэтому Некрасу приходилось работать наравне со взрослыми — иначе было не выжить. Целыми днями он был в поле, помогая отцу собрать то немногое, что удавалось вырастить в этих условиях.

А длинными, серыми и промозглыми вечерами, когда тьма подступала к самому очагу, мальчик просил отца рассказать сказку. Одну и ту же. О жизни до катастрофы.

И старый не по годам отец — старый от непосильной работы — клал тяжёлую шершавую руку на маленькую голову сына и говорил тихо, как говорят о покойниках:

— Были тогда Вайтманы и звёздные врата. Люди летали, как птицы… Весна длилась вечно. Еда никогда не кончалась.

Иногда Некрасу казалось, что он смутно помнит море. Он часто видел его во сне, слышал шум волн. Но, просыпаясь среди ночи от холода, чтобы подложить дров в печь, он слушал, как шум моря истончается, тает — и становится унылым завыванием ветра.

Мальчик возвращался в нагретую постель. В надежде хоть во сне вернуться к матери, по которой по-детски, мучительно, скучал.

Школы в общине не было. Знания передавались от родителей к детям — и с каждым поколением их таяло, как снег в оттепель. Многие вещи, известные до пагубы всем людям, начали постепенно стираться из памяти и полностью утрачиваться. Быт с каждым годом упрощался, предназначение многих предметов потеряло всякий практический смысл и было забыто.

Мир катился назад — и никто не замечал, что катится.

А те немногие, кто сохранял вещи и кругозор прошлой жизни, становились очень важными в общине людьми. Они всеми способами поддерживали, особенно среди молодёжи, миф о том, что они — единственные особенные люди на земле и только им дано право владеть и распоряжаться этим. Предметы становились культом, забытые технологии — Богом. А они объявили себя волхвами: единственными на земле, кому дозволено говорить с богами и нести людям их волю.

Благодаря сохранённым книгам волхвы лечили людей, помогали в родах, знали, когда и как посадить то или иное растение, чтобы получить хороший урожай, какие ягоды и грибы съедобные, а какие нет, — и многое другое, без чего людям было просто не выжить на этой ставшей такой беспощадной к людям земле. И всё это бесстыдно выдавалось как промысел богов.

Некрас, как мог, соразмерно своему разумению противился этому охмурению. Рассказывал сородичам: вовсе не какие-то боги, а такие же, как и они, простые люди, только обладавшие давно утерянным духовным видением, открыли всё это.

Но тем самым он лишь наживал себе врагов, что было чревато. А обращаться к волхвам-колдунам всё равно приходилось по мере необходимости: отец его, хоть и был сыном пилота межзвёздного корабля, всю жизнь проработал в поле простым хлебопашцем и многого просто не мог знать. К тому же рано умер, а мама и вовсе не выжила после катастрофы.

Так власть в этой и в других общинах тихо, без единого удара, перешла к знахарям-чародеям.

Время не стояло на месте — Некрас вырос. От лета к лету становилось теплее, весна теперь длилась почти полных три месяца. Если учесть, что в месяце было сорок дней, этого вполне хватало, чтобы при правильном подходе собирать приличный урожай, способный прокормить общину в лютые нескончаемые зимы.

Но было одно обстоятельство. Чем больше собирали урожаи, тем ненасытнее становились волхвы в своих требованиях жертвовать собранное богам за своё благополучие. Люди не противились и безропотно отдавали так необходимую им, кровью и потом заработанную гобзину (достаток).

Так, незаметно, общинники становились рабами собственного страха перед всемогущими богами. А человеческая жадность, как известно, границ не имеет.

Благосостояние жрецов разрасталось вместе с потребностями. Безнаказанность привела к вседозволенности и превратила их в хозяев земли — с единственной заботой: постоянно подпитывать в людях страх. Не дать ему погаснуть. Никогда.

РОГОВЛАД

— Постой-ка, Некраска. Разговор к тебе есть.

Голос был ласковым.

Волхв стоял на большом валуне, как журавль на одном камне: длинная отбелённая рубаха с вышивкой, порты из полотна, сшитого из жгучей крапивы, собранной непременно голыми руками молодыми мастерицами, и накинутая поверх свитка из той же крапивы, подпоясанная широким поясом из змеиной кожи. Правая нога в мягких кожаных поршнях — на валуне. Посох — в руке. Густая чёрная, местами с проседью борода прикрывала лицо до середины и заканчивалась в районе пупа.

Усилием воли он изобразил благообразие. Улыбнулся.

Некрас — отрок лет шестнадцати, босый, в одной льняной рубахе ниже колен, ведущий под уздцы старую хромую кобылу без седла — поклонился. Он почитал в этом человеке не статус. Возраст. Пока ещё.

— Постой, — обратился волхв ещё раз. — Куда ты эту клюсю-то? На бойню, что ли?

— Нет! — немного с вызовом ответил юнец, не забыв при этом поклониться, давая понять, что почитает скорее не статус, а возраст собеседника.

— К кузнецу веду: расковалась. Кобыла старая, подковы старые, перековать требуется.

— Да её не перековать, а остальные подковы содрать да на Ярилу весеннего в дар богам принести пора, — как обычно, начал с проповеди недовольный чародей.

— Успею. Послужит ещё. Да и самим с сестрицей жрать нечё. Уж больно ненасытен ты стал со своими богами.

Пауза. Секунда — и по ней видно всё: как дрогнула борода, как сверкнули под ней глаза.

— Не богохульствуй, Негораздок, — возмутился жрец, но потом взял себя в руки и продолжил ласковее: — Божедурье твоё от отца тебе досталось, не твоя в том вина. А сказки тятькины… Хорошо, батюшко Кощей-Карачун вовремя прибрал его. А не то зело много дури в голове твоей было бы.

— Оно, может, и Карачун. Только врачевал его ты. Всё, что в клети было ценного, себе забрал. А батю так и не вылечил.

— Такова была воля Траяна, бога врачевания, а не моя. Да и зима была люта: не только тятеньку твоего, много народушка к праотцам ушло. Ежели с малыми ребятишками — осемнадцать душ прибралось. Видимо, не принял Мороз-Карачун дары. Новую жертву требует. Снегурочку в дочки себе хочет.

— Кто знает, может, и принял бы Кощей дары — когда не жадность твоя. Почитай, всё в порубе своём на ледяном желудке по сию пору хранишь. Роздал бы сиромахам — многие бы выжили. Почитай, половина от голода и беспроторицы умерла. Довольно тебе на горе то людском жир копить, горним перстом лихо действо прикрывая.

Роговлад задышал чаще. Пальцы на посохе побелели.

— Перестань соколати, вяжихвост-огурёха! Не за тем я тебя окликнул, чтобы собачиться да сваритится. Хоть ты и молод, человече, а в общине к тебе прислушиваются и к речам твоим крамольным, будь они неладны. Потому как уважение к деду твоему народ помнит и чтит: а как же — с богами общался, с ними и в Правь отбыл к Макоши, во терем её небесный…

И ранее взбешённый обличительными речами юнца, колдун поднял глаза на небо, пригладил волосы на голове и бороде, успокоившись, ласково продолжил:

— Я, милок, вот что к тебе имею. Помнишь, на Русальей неделе, аккурат в осмицу, в общине выборы князя будут? Лучше Доброгнева нам на эту должность не сыскать — сам знаешь, не велик выбор. А всё ж нашёлся супротивник: Ждан-Неждан. Подкупил народишко речами сладкими да дарами милостивыми. У нас-то его хорошо знают, а вот в дальних подолах по неразумению могут и польститься. Сослужи службу: съезди, потолкуй с людьми. О благости общей пекусь. Совсем по миру с таким князем пойдём. Как, выполнишь наказ?

— Знаю я, о чём ты, чародей, беспокоишься. Доброгнев дочку твою сватает. И к чему ты деда моего приплёл — что на торговой Вайтмане возницей в чертоге Матери Ковша (Большой Медведицы) сгинул? Ну да, выбор и взаправду не велик. — Некрас помолчал. Потом, не спеша, свёл игру: — Коня дашь?

— Да где ж его взять? Лопни мои глаза — все на пашне. А вот… чем тебе не комонь? Раз в жрети не годится аще, — заметил довольный колдун, изображая искреннее изумление. Он указал посохом на старую клячу и наслаждался смятением, промелькнувшим на лице отрока, — пьянился им, как хмельным мёдом.

— Ох и хитёр ты, Роговлад. Неужто не зришь, что сними с неё  орало — она и упадёт? — Некрас сглотнул досаду. — Обаче аже поне же выбирать из двух лих, то почему бы и не прияти твоему приказу. Воля твоя — съезжу.

Он поклонился — чуть менее глубже, чем требовало уважение, и чуть резче, чем позволяла покорность, — и продолжил свой путь. За спиной чародей смотрел ему вслед, и взгляд его был тёплым, как нож в печи.

Отправляя Некраса в дальнюю деревню, колдун преследовал двойную мету. Первое — отослать дролю своей дочки Ружицы подальше от дома, дабы девка не кобенилась, когда придут сваты от Доброгнева. Сватовство было назначено на следующую неделю, аккурат к полудню, — о чём Роговлад, конечно, не сказал дочери, и времени спровадить её любезника почти не доставало.

И второе — чем Велес не шутит: вдруг велеречивому отроку удастся привлечь на свою сторону ещё людей для поддержки в выборе нового князя.

Конечно, будь Некрас постарше и не так строптив, Роговлад сам бы первым назвал его князем. И умён. И родословие подходящее.

Но всё же где-то внутри, берендеевским своим чутьём, маг вкушал: много беды принесёт ему сей отрок.

И чутьё магов, как известно, ошибается реже, чем их жадность.

РУЖИЦА

— Ну вот, наново сарафан перепачкали. Нужно будет спуститься к реке, — Беззаконница откинулась на спину, положив под голову с опозданием снятый сарафан. Оставаясь в одной свободной рубахе, она раскинула золотистые волосы по свежескошенной траве — и мир на миг стал теплее.

— А знаешь: отец меня Доброгневу хочет сосватать. Уж в который раз вчера подходил.

— А что, добрый хозяин. Соглашайся. Паче чаяния — княгиней станешь.

Юный любодей, зажав во рту стебель тимофеевки, шершавой кисточкой выводил спираль на белой бархатной перси, приближаясь к соску. Хозяйка манящей прелести убрала её, опустила задранную рубаху и, надув губы, отвернула голову в сторону.

— Да, домовин справный, и жену свою любил. Только богиня Лада им детишек не дала — не успела: на первую зиму схоронили. Жаль.

— Ну вот ты и родишь ему детей. Индо не люб он тебе совсем?

— Не люб, ещё как не люб. — Она повернулась к нему, и глаза её вдруг стали взрослыми, страшными от своей ясности. — Приди к отцу. Посватай меня. Я тебе хочу родить.

Он замер. Стебель тимофеевки выпал изо рта.

— Не коломесь, говоруха. Я прошлый вечер сам аще бех дитяти. Кто тебя за меня отдаст?

— Ну-ка, дай-ка посмотрю, твой дитяти готов — индо ещё нет?

И гульня, нежно проведя рукой по желатью и убедившись, что всё в порядке, силой притянула к себе подружника и впилась в него губами, обхватив ногами его чресла.

Тому ничего не оставалось, как в который раз ответить на ласки зазнобушки.

А где-то далеко, в светлице волхва, уже звучали шаги гостя с серым больным лицом — и судьба эта самая свадьба раскладывала свои сети.

МАЛУША

Некрас пробыл у кузнеца весь день: у того и так было много работы, чтобы нашорма працать всякому, кто подвернётся под руку. Только под вечер вернулся он домой.

Заведя лошадь в стойло, начал снимать с неё уздечку. Кобыла была старая, да с норовом, и дважды пыталась его укусить, но, получив от хозяина по щам, оставила эту затею, затаив обиду. Клячи не прощают: они запоминают.

Закончив возиться с уздечкой, Некрас хотел было повесить её на гвоздь — чему мешал прислонённый к стене орало. Тогда он встал одной ногой на чурбачок и потянулся к гвоздю.

И в это мгновение подлая кляча легонько ткнула копытом в ненадёжную ступеньку.

Мир покачнулся. Некрас грохнулся на земляной пол, сбив рукой полку, на которой стояла лагвица с маслом для лампы. Звон. Темнота. Тёплая волна по лицу — и дружное кудахтанье, испуганное блеяние, разбавленные удовлетворённым ржанием подлой клячи.

Так его — лежащего на полу, облитого маслом и придавленного упавшей полкой и оралом — и нашла вбежавшая на шум его младшенькая сестрёнка Малуша.

— Вот чертяка! Некрас, это ты? А я слышу шум — думаю, опять лиса в сарай забралась.

— Да где там лиса… Чурбачок подвернулся, я и упал. Мало нам лихо, — причитал бедолага, пытаясь приподняться.

Малуша была на два лета моложе брата. Мама умерла во время родов, и отец с первенцем выхаживали и растили кроху как могли. Еды в доме было мало, отец много работал, а потом и вовсе всё больше болел. Потому счастливого детства у девочки не было. Но тем не менее она выжила и смогла-таки вырасти — не сказать, что весёлой, но довольно жизнерадостной девицей. Помогала отцу в поле, хозяйство по дому вела справно. Хотя после той страшной зимы, когда умер отец, какое уж это было хозяйство — одно название: три курицы, уцелевшие благодаря тому, что продолжали нестись несмотря на лютые морозы и почти полное отсутствие корма; коза; да старая кляча, чудом дважды избежавшая быть съеденной — сначала своими же мызниками, а вдругорядь волками. В неравной схватке с ними погибли старый дворовый пёс, сумевший перед смертью прокусить горло одному матёрому хорту, и единственный петух, так безрассудно бросившийся спасать старого дружника, что героически потерял при этом голову.

Мясо всех троих. Канопка молока, которое давала коза. Да яичко в день.

Возможно, именно это и помогло оставшимся без отца сиротам избежать голодной смерти.

Отложив вилы, которыми отроковица собиралась браниться с лисой, Малуша помогла брату подняться с земли. Вытирая рукавом лицо, Некрас с горестью посетовал, что разлил последнее в доме масло и что лампы больше не будет, а свечи закончились ещё зимой.

— Ничего, — утешала его сестра. — На прошлую седмицу дядька Лютой кабана в лесу добыл. Я ему рубаху ещё починяла и порты — ужо сильно изодрал его кнур. А он мне за то сала обещал дать. Будут нам свечи. Будет и свет в доме.

Будут свечи. Будет свет.

Эти слова — простые, детские — он вспомнит ещё не раз. И каждый раз от них будет холодеть под ложечкой: потому что свет, который он увидит, будет совсем не тот.

Падая с чурбачка, Некрас вместе с маслом обронил лежавшую на полочке старую коробейку из прошлой жизни. Её схоронил ещё покойный отец — коробку ему передал погибший сослуживец. Внутри лежали отшлифованные до зеркального блеска дощечки, очень похожие на деревянные, размером с ладонь — в детстве они заменяли Некрасу кубики. Отец как-то сказывал: на них есть скрытые письмена, и если отыскать старый, давно потерянный механизм и вложить в него эти дощечки, можно прочесть, что там написано.

Немного читать Некрас умел: иногда отец чертил на земляном полу слоговые руны и пояснял, какая что обозначает. Но так как читать было нечего, а писать некому, оба сочли данное занятие бесполезной тратой времени и благополучно о нём забыли.

Собирая дощечки в коробку, Некрас в наступающих сумерках заметил, что на тех из них, что залило маслом, начали проявляться знакомые с детства руны. Проступали — как лица утопленников под тонким льдом.

Он прочёл по слогам первое, что разобрал:

«ХРАМ МАКОШИ».

В избе стало тихо. Даже ветер снаружи — и тот словно прислушался.

Весьма удивлённый этим открытием, Некрас наспех побросал остальные дощечки в короб и понёс в дом, чтобы заутро, по хорошему свету, разобрать, в чём их секрет.

Он ещё не знал, что некоторые секреты лучше оставлять под маслом.

. ЖДАН

— Ну что скажешь, жрец? Нашёл, у кого хранится свод правил, как пустить во вход врата междумирья?

Невысокий человечек с серым больным лицом смотрел в упор на волхва большими невыразительными глазами, криво усмехаясь. Всё в нём было странное: и одежда будто с чужого плеча, и тихий, слегка шипящий голос, и почти полное отсутствие волос на довольно крупной для его роста голове. Во всех его движениях было что-то змеиное — и, как у змеи, невозможно было понять, куда он бросится в следующее мгновение.

— Послушай, Ждан…

Роговлад встал из-за большого стола и стал нервно ходить по просторной светлице взад и вперёд, обходя стул, на котором важно откинувшись восседал гость. Круг. Ещё круг. Волхв, привыкший смотреть на всех сверху вниз, впервые чувствовал, что смотрят на него — и не отводят глаз.

— Откуда ты взялся на мою голову? Нету, нету в общине сей грамоты, да и не было никогда. Все бумаги, что были в пригороде, я давно собрал у себя в вивлиофике. Ты всё перекопал. И не раз. Оставь меня в покое.

Он подошёл к окну, охватил руками голову и невольно подумал: «Вот бы ткнуть посохом… Да проверить, красная ли у него кровь».

— Ну хорошо, хорошо, — успокаивающе прошипел гость. Пауза была ровно такой длины, чтобы её хватило на приговор. — А что там с выборами князя? Поспособствуешь, надеюсь? Мы ведь теперь с тобой как с одного дуба желуди. Дальше, глядишь, и породнимся. Мне давненько Ружица твоя на сердце легла.

Роговлад на секунду посмотрел на Ждана с ненавистью — открытой, жгучей, невозможно опасной. Потом опомнился и уже податливо произнёс:

— Что выборы… Выборы своим чередом. Как род людской проголосует, так и будет. Коли сладишь — то засылай сватов. А нет — то и ответ будет «нет».

— Ну-ну, не обмани. — Гость поднялся. Он был мал ростом, но в этот миг светлица словно стала меньше. — А то я давеча слышал: соперника моего оженить задумал. Дорого станет.

— А ты меня не страши. Лошади пугаются. Как сказал, так и будет. Кончено толковище. Ступай с миром.

Чародей отпер входную дверь — сам, торопливо, не дожидаясь, пока гость дотянется.

Маленький человечек ухмыльнулся, едва ли не спрыгнул со стула и выбежал вон. В темноту. В мороз. Своей дорогой — какой ходят не люди.

И только после этого Роговлад позволил себе выдохнуть.

За окном, где-то далеко, выл ветер.

Или не ветер.

Продолжение следует…

СНЕГУРОЧКА. Часть 2

ЭВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРЕКОС

Избавившись от Ждана, Роговлад снова направился к окну. Приложив голову к мутному стеклу, он закрыл глаза. В стылом воздухе избы висел запах старого дерева и воска, а за стеклом мир казался плоским, как на промерзшем льду.

Сзади неслышно подошла Ружана, нежно обняла отца и тихо спросила, прижавшись ланитой к его спине:

— Всё так плохо?

Отец вышел из оцепенения, обернулся и поцеловал дочку в лоб. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся её волос.

— Всё будет хорошо. Но ты должна знать правду. Иначе мне трудно будет тебе объяснить мой выбор.

— Какую правду, батюшка? Ужель меня не в капусте нашли? — цурка улыбнулась, стараясь прогнать тяжёлый взгляд отца. Но екзарх не узрел шутки, погружённый в тягостные мысли.

Отстранив рукою дочь, он подошёл к дорогому брашированному сундучку, оформленному по бокам медными полосками с незатейливым рисунком, и снял с шеи маленький ключ. Немного поразмыслив, отпер внутренний замок. Вместо ожидаемой мелодии раздался долгий неприятный скрежет — вероятно, старый механизм был давно и безнадёжно испорчен.

Открыв крышку и немного покопавшись, чародей извлёк из чрева сундука на свет небольшую шкатулку. Подержал её в руках, собираясь с мыслями, и, не закрывая сундука, обернулся и поставил её на стол.

— В этой шкатулке, — начал он неспеша, — находится кристаллы Тары. Это частичка ИСТОЧНИКА ЖИЗНИ. Только не спрашивай меня, что это, ибо сам я толком ещё не ведаю. Знаю одно: при их помощи можно наново перезапустить ВРАТА МЕЖДУМИРЬЯ, и боги, что покинули нас, смогут вернуться, и возродится жизнь на земле нашей, какова прежде была когда-то. — Он помолчал, и в этой паузе повисло что-то большее, чем усталость. — Передал мне сии кристаллы отец мой, твой дед, запретив строго-настрого открывать ларец при посторонних, сказывая при том, что придёт ко времени их хозяин и потребует — и я должен буду передать кои ему незамедлительно. Кристаллы овы силу колдовскую в себе таят. При правильном раскладе могут вещать, что было, есть и будет, и открывают сие владеющему оными. Но знание сие нельзя использовать для обогащения и во вред другому — может случиться беда непоправимая.

— И что же тяготит тебя, батюшка? — затаив дыхание, спросила Ружана.

— Сыскался хозяин, — ответил отец и, вздохнув и ещё более помрачнев, добавил: — Только хозяин ли?

— А ты облиси его, не отдавай, — понимая, чем это может обернуться для отца, да и для неё самой, предложила Ружана.

— Так он и не требует, пока. Ему другое надобно. Не знает вопречник, как сия вещь действует. Должно быть указивка, а где она утаена — неведомо. Вот он и пристал, как клещ: «сыщи да сыщи». А помимо того в князи метит. Да ладно бы только в князи… Тебя сватать надумал, ужо, нечисть серая. Так вот что, дочка: выбор не велик. Я твоего марьяжника отослал на дальние уметы, чтоб глаза тебе не мозолил. В неделю придут сваты от Доброгнева. Любовь-любовью, а здесь вся жизнь псу под хвост. Соглашайся, не ершись.

И чародей убрал шкатулку снова в сундук — будто прятал не вещь, а собственную слабость.

ДОБРОГНЕВ

Как только развиднелось, Некрас, захватив коробку, тряпицу и черепок с остатками масла, вышел из дома и уселся на невысокую призбу со стороны поднимающегося из-за деревьев дневного припёка. Малуша, как всегда, накормив скотину, хлопотала у печки.

— Ты давай недолго, каша почти готова, — предупредила она брата.

Положив коробку на колени и макнув тряпицу в остатки масла, Некрас протёр первую попавшуюся под руку пластину. Руны проступили, словно кто-то провёл по дереву тёплой рукой. Он начал читать по слогам:

— «И сказал Волхв Святозар из славного рода святорусов: ты скажи, ПЕРУН-Батюшка, что же будет со святой землёй Рассы Великой и верой предков наших? Расскажи, поведай, Светлый Бог: если придёт время тяжкое для сынов Рассы Великой, то кто сможет спасти святую землю Рассы… и потомков Рода Небесного…»

Далее на пластинке таким же витееватым языком рассказывалось о том, какая беда пришла на Мидгард: страшные полчища кощеев пытались захватить её, но были уничтожены Даждьбогом, сыном Перуна, на подступах к земле вместе с луной Лелей, на которой у них был бранный лагерь, — и какая расплата постигла людей и землю за это.

Тем временем на пороге появилась Малуша.

— Что там у тебя? Иди скорее, каша стынет, — позвала она и вернулась в дом.

Некрас оторвал взгляд от чтения, поднял голову — и увидел, как к его дому на коне подъезжает Доброгнев.

Молодой мужчина лет двадцати пяти, невысокий, коренастый, с округлой ухоженной бородой и длинными волосами, заплетёнными в косицу рыжего цвета. Одет он был довольно скромно: шерстяная рубаха с длинным рукавом и без ворота, отороченная мехом; широкие сермяжные штаны, заправленные в кожаные сапоги, перетянутые ремнями у щиколотки, с чеканными бляшками; на плечах — короткий холщовый плащ, застёгнутый на груди большой бронзовой пряжкой.

— Мир вашему дому, — произнёс он, приветливо улыбаясь и слезая с коня.

Некрас положил пластинку в коробку и, отложив её в сторону, поднялся с завалинки. Он недолюбливал гостя, хотя и не видел в нём соперника — скорее избавителя, — и потому с поклоном отвечал:

— Слава Роду. Проходи в жило, откушай с нами, поведай, с чем пожаловал: дело маешь иль от безделья маешься? А нет — так и ступай своей дорогой.

— Благодарствуй, хозяин, — ответил гость, сделав вид, что не заметил, что глава семьи не слишком радушен к нему.

— Да у тебя, поди, из угощения одна каша льняная — да и та на воде.

— Ну так поделись достатком с сиротами, чтобы не стыдно было гостей привечать. Мы же почти родственники. С тебя же не убудет. И должность княжеская в помощь, да и женитьба выгодная намечается, — не остался в долгу Некрас.

— А как же, поделюсь… — Доброгнев перестал улыбаться. В его глазах мелькнуло что-то жёсткое, как лезвие, только что вынутое из ножен. И уже тихо и злобно он добавил: — Не оставишь в покое Ружану — я тебя на уд укорочу и тебе же его в афедрон вставлю. А заодно и язык твой подрежу, чтоб не сболтнул кому.

Стерпеть такое оскорбление юнец не смог и набросился на собеседника с кулаками, отбросив все доводы разума. За что и быстро поплатился: через минуту он уже лежал на спине, дёргаясь и извиваясь, придавленный победителем к земле — с явным намерением того придушить дерзкого отрока.

Но не успел. В ту же минуту его окатили двумя вёдрами ледяной воды из колодца.

Это Малуша, услыхав шум баталии, выскочила на крыльцо и, оценив шансы брата, молниеносно пришла тому на подмогу.

— Чёртова семейка, — проворчал мокрый с головы до ног Доброгнев, пытаясь встать и поскальзываясь на мокрой траве.

— Вот и постранничали, — кашляя и отплёвываясь, прохрипел, приподнявшись на одном локте, Некрас — после того как его сокрушитель сумел-таки встать на ноги.

— Ты, ежели не понял, то разговор наш на этом не закончен, — бросил Доброгнев, подошёл к изгороди и привязал коня. — Роговлад сказывал: тебе конь для дела общего потребен. Так вот — бери. Словимся ещё.

И вышел вон по направлению к дому колдуна, весело прихлюпывая мокрыми сапогами.

Но далеко уйти ему не довелось. Не прошло и четверти часа, как он лежал на тропе, охватившись двумя руками за берёзу, — проткнутый со спины на вылет теми самыми вилами, что ещё ночью стояли в углу сарая, оставленные там Малушей.

А ещё через час его почти бездыханным внесли в дом волхва, где он благополучно и упокоился на второй день, не приходя в сознание.

МИРИНА

Весна неизбежно приближалась к своей последней трети. Страх пережить первую зиму в изгнании для Некраса и Малуши казался каким-то невозможным испытанием. Жизнь в общине хоть и была нелёгкой, но как бы ни было плохо, рядом всегда был кто-то, кто может прийти на помощь — если не куском хлеба, то советом или просто добрым словом. А что такое быть изгоем, ребята даже не задумывались.

Изгои в общине вообще были редкостью. На памяти был только один — по имени Михолап. Тот когда-то был помощником кузнеца и обладал недюжинной силищей и крутым нравом. Так вот однажды, в нелепой ссоре с хозяином кобылы, который не позволил тому подзаработать и в отсутствии мастера самому выполнить заказ, кулаком так хватил сначала кобылу, а затем и хозяина, что одну пришлось пустить на мясо, а второй незамедлительно отправился к праотцам.

Острогов в общине не было, и перевоспитывать оступившихся никто не собирался: их просто изгоняли из своей среды в никуда, без права на возвращение. И Михолап, собрав в котомку нехитрый свой скарб (всё, что было ценного у него, забрали в пользу детишек погибшего), поклонился до земли всем, кто вышел его проводить, повернулся и ушёл.

Последнее время Некрас часто думал о нём. Но чаще он думал о том, что же будет с ними. Как такое могло случиться — и он тоже стал изгоем, да ещё втянул в это сестру, единственного близкого человека на земле.

Не ведая за собой никакого злодеяния, Некрас нисколько себя не оправдывал. Но за что бедствовала Малуша — это никак не укладывалось в голове. Всё её беззаконие в том, что она любит брата. Да и кого ей ещё любить-то?

А по дознанию волхва и общины вышло: он — тать, а Малуша его всячески ухичевает и не оглашает всей правды.

Когда Вервь порешила изгнать Некраса, Малушу заперли в доме у Лютого. Но она ночью, проделав лаз в соломе, выбралась тайком через крышу, прихватив в дорогу небольшой запас еды и выкрав свою же козу, отобранную общиной. И уже к утру нашла брата в заранее с ним оговорённом месте.

Времени было мало. Дядька Лютой наверняка уже обнаружил пропажу, и была большая вероятность, что он организует поиск беглянки — не потому, что ярился на девчушку, а просто во всём должен быть порядок: раз Вече приговорило, значит, так тому и быть, и нарушать кон не подобает никому — ни старому, ни малому.

Немного отдохнув и перекусив принесёнными продуктами, они решили двигаться не на закат, в сторону страны Атлань, где, по заверениям того же Лютого, находилось пристанище всех изгоев, а на полудень. Тому было две причины.

Первая: ребята надеялись вернуться и доказать свою невиновность, а из Атлани ещё никто не возвращался.

Вторая заключалась в одной из пластин с тайными рунами.

Была ещё и третья: в той стороне находился старый дом дальней родственницы их покойной матери, бывшей жены то ли двоюродного, а может, троюродного её брата. Брат тот, их дядя, давно умер. Но Некрас несколько раз навещал дальнюю тётку и её семью, когда, в основном по делам общины или по просьбе отца, приезжал на дальний хутор — в котором, по словам отца, они с матерью пережили катастрофу. И дом сей не был для него чужим.

Незадолго до кончины отец рассказывал Некрасу: если три дня идти вниз по течению небольшого ручья, протекавшего неподалёку от того дома — и куда они частенько ходили на родники за водой, — можно выйти к большой реке с названием Ария. Возможно, та самая Ария и была указана на одной из табличек, найденных в сарае. На правом берегу каковой когда-то располагался древний город Уличе, в центре же оного была пирамида с вратами междумирья.

К сожалению, читать координаты Некрас не умел, и о старом городе отец ничего не говорил. Посему куда плыть — вверх или вниз по Арии — юнец не знал. Но решил: разберётся на месте.

Труба старого дома показалась за небольшим лесочком на шестой день их вынужденного путешествия. Никаких важных событий не происходило: дорога была знакомой, крутых подъёмов и спусков на пути не было, погони никто не устраивал. Ночевать старались у воды, разведя небольшой костерок — благо кремень и подаренное ещё отцу Михолапом кресало были у Некраса всегда прибраны в походный мешок, который много позже назовут сидр, а тогда просто мещерка или узелок.

Кушали скудно: кусок хлеба, сыр, лесные дары, чашка молока утром и вечером, случайно убитая палкой зазевавшаяся врана. Да пару раз удалось полакомиться свежей запечённой рыбкой — когда случайно наткнулись на пересохшую заводь с несчётным количеством мелких хохликов.

Показавшийся дом, или даже скорее усадьба, был ещё довоенной постройки — и в отоплении в тот период не нуждался вовсе. На фасаде когда-то красовался небольшой балкончик, подпираемый снизу двумя колоннами, которые давным-давно развалились вместе с балконом. Из их кирпича внутри дома кое-как, наспех — в связи с полным отсутствием опыта и знания у строителя — была построена печь. Кривая труба её и высилась теперь над деревьями, как маяк. Сегодня почти каждый людин общины может сложить дома хорошую Ладонь, но, видимо, у хозяев, живущих вдали от верви, так и не дошли до этого руки: других забот было невпроворот.

А старая печь, несмотря на недостатки, грела исправно.

Мирина, так звали хозяйку маленькой общины, живущей на хуторе, была на два лета старше отца Некраса. Но, несмотря на их долгое знакомство, приняла племянника довольно сдержанно. Большую радость всё-таки выразила при встрече с Малушей, поскольку видела её последний раз ещё, можно сказать, в пелёнках. До неё уже дошли слухи о происшествии в общине и о том, какое место в этой неприглядной истории занимал её дальний сродич. Но скорее рассудительность хозяйки, нежели её нрав, вскоре переменили настороженность на участие. Ну, а мнения других никто и не спрашивал: на этом хуторе всем заправляла баба.


НАЙДЕН

Первый муж Мирины, троюродный уй Некраса и Малуши, погиб лет восемь назад на охоте. И она повторно, без особых над собой усилий, уступив напору, сошлась с приёмным сыном — с говорящим именем Найдён. Происходил он родом, вероятно, откуда-то из соседней общины и действительно был случайно найден мальчишкой во время охоты — сидящим на высоком дереве и, вместо объяснений, бессвязно мычавшим от страха. Только спустя месяц удалось выяснить, что примерно произошло. Но ни имени, ни места, где жил, он так и не вспомнил.

Найдён сильно заикался, был лет на десять-пятнадцать младше Мирины, и ему даже в голову не приходило спорить со строгой женой. Он всегда относился к ней как к матери. Но это, во всяком случае, не помешало им обзавестись, в придачу к двоим девочкам от прежнего мужа, ещё тремя сыновьями.

Младшая из первенцев, шестнадцатилетняя Алинка, очень приглянулась Некрасу — и позднее стала его катуной, родив двоих ребятишек: Первушу и Бажена.

Жили мирно, хозяйство вели справно. Корова, четыре овцы, куры, утки и пара собак, охраняющих от волков и непрошеных гостей, позволяли довольно сносно существовать столь далеко от общины. Лошади, конечно, не было — но и пахать было нечего: овощи сажали вручную, а хлеб выменивали в верви на глиняную посуду. В версте от дома, в овражке, располагалось удолие с превосходной белой глиной, которая в умелых руках Найдёна превращалась в великолепные горшки, черепки, кувшины, а также различные свистульки и игрушки, пользующиеся огромным спросом у неизбалованной забавами детворы ближайших общин.

МИХОЛАП

Выскочив от обаяльника и почти подбежав к привязанной возле острога лошади, Ждан, распираемый злостью, с остервенением начал вытирать выступивший крупными зеленоватыми каплями пот — грубой, грязно-серого цвета холстиной — с лица и, на удивление для столь крупной головы, тонкой шеи. Он пытался упорядочить поток нахлынувших мыслей.

Лошадь, толком не привыкшая ещё к новому хозяину, задрожала всем телом, выпучив от страха и без того огромные глаза. Она не могла успокоиться, пока маленький человечек не взял наконец её под уздцы. С большим трудом, непотребно ругаясь, он взобрался-таки в седло и направил поводья на тропу, уводившую прочь от дома колдуна — к затерянному в лесу старому зимовью, где нынче и обосновался этот блазень.

А мысли, как и само существо, их породившее, были скверными…

Подъехав к зимовью, ещё не спешившись, Ждан громко и звонко засвистел. Ответа не последовало. Тогда он свистнул ещё два раза — прежде чем раздалось громыхание засова и через приоткрытую створку высунулось заспанное, здоровенное, лохматое чудище с чёрной бородой до пояса, в старом суконном кафтане, широченных штанах и лаптях, наспех надетых на босую ногу.

— А это ты… Чё рассвистелся-то, как окаянец какой? Шумнул бы погромче — зараз и отпер бы, — проворчал Михолап, потирая глаза и щурясь от утреннего света, который резал, будто ножом по роговице.

— Вот дурья ты башка, ослоп Михолап! Упреждал же не раз, чтобы не высовывался: не должно про тебя никому ведать, и зреть тебя никто не след до времени. А посвист — это как гасло, чтоб горло не драть. Ужель туго упомнить? Расседлай коня, гряде в дом — говорить будем.

Ждан спешился, бросив поводья Михолапу, прошёл в надворье. Подойдя к умывальне, он долго смотрел на воду — будто в ней можно было прочесть ответ на то, что уже сделано и что предстояло сделать. Прежде чем стал умываться, видимо обдумывая некий замысел.

Михолап немного повозился с конём, затем налил из цебарки воды в поилку, задал в ясли охапку свежей конюшины и тихо подошёл к хозяину — язвясь потревожить задумавшегося Ждана. Наконец, устав от ожидания, тихо спросил:

— Чё хотел-то? А то пойду, пожалуй — дело стынет.

Ждан обернулся. Прежде медленно снял с умывальни рушник, скрутил его в тугой жгут, будто хотел выжать из ткани не воду, а саму усталость, и, вытираясь, начал:

— Какое дело — на лавке дрыхнуть? Послушай паче, что надлежит сделать поутру. Напещеваю, ты разумеешь, где живёт молодой пораченник цурки колдуна — кажись, Некраской кличут? У него ещё сестра меньшая имеется.

— Сиротский-то дом, конешно, ведаю. Отец минувшей зимой помер, так там двое дитяток остались — Некрас и Малуша. А пошто раченник чей — не слыхал. Ужоль таки и дщерь самого волхва охмуряжил? Вот охальник… Ему и годков-то почитай четырнадцать аль пятнадцать минуло только?

— Ну, сколь годков ему — это Ружанина прагма. Ты внимай лучше вот что. Поутру к ним явится Доброгнев, знаешь его? Это мой поперечник на выборах князя. Сколь он там пробудет — не ведаю, но уйдёт пешим. Аки всё сладится, так вот: в весь он воротиться не должен. Всё едино — как ужо сам решай. И вот ещё: постарайся сделать так, чтобы тень пала на этого Некраску. Уразумел? Ну, а я как стану князем — будь спокоен: в долгу не останусь. Ужо найду похитрее уловку воротить тебя в общину и к делу прилажу.

Ждан ободряюще похлопал, приподнявшись на мыски, по огромному рамену было совсем уже пригорюнившегося бородача — и прошёл в дом.

Внутри было темно, как в колодце на рассвете.

Подойдя к грубо сколоченному столу, расположенному посередине единственной в доме очень мрачной комнаты, не ведавшей уюта — на котором с трудом умещались, сваленные в кучу, стопки книг, грамот и свитков, — Ждан поднял с пола и придвинул к столу довольно высокий неказистый седак, видимо плод трудов одного мастера со столом, и ловко на него взобрался. Затем, вспомнив о чём-то, спрыгнул на пол, подошёл к большой печи, расплывшейся в углу комнаты, достал из горнушки толстенный огарок свечи, вернулся обратно, внове взобрался на стул и хитрым, одному ему веданым способом зажёг свечу.

Взял отложенный надысь пергамент и погрузился в чтение — периодически сверяя прочитанное с записями в памятной книжке, изменяя и дополняя её новыми письменами довольно странным предметом, появившимся невесть откуда, очень похожим на жало.

И пока пламя свечи дрожало, отбрасывая на стены кривые тени, Ждан думал о том, что вот он — итог полуторагодовалого пребывания на земле представителя касты серых: убийство своего проводника и присвоение его имени, выход на волхва через его червоточину и непомерную жадность, без пяти минут князь общины и муж Ружаны… И в дополнение — куча этой никому нужной макулатуры, ни на шаг не приближающей к развязке и цели его пребывания здесь.

СЕРЫЕ

Война за Мидгард-землю итак уж ужасно затянулась. Тактика серых — или, как их называли земляне, Кощеев — была такой же, как почти у всех завоевателей: как можно быстрее захватить очередную планету-землю, любую из ряда подобных, выкачать из неё все ресурсы, изъять технологии, разграбить богатства и уничтожить. И потом всё начать заново, совершая следующий акт агрессии против уже нового социума или другой цивилизации — и так до бесконечности, паразитируя на чудовищных звёздных войнах.

Покорив и аннигилировав жизнь практически на всех двадцати семи планетах, кроме одной, в Становище Млечный Путь, серые вновь подступились к истерзанной войной, покинутой светлыми иерархами, медленно умирающей Мидгард-земле — организовав небольшую базу на единственном из трёх существовавших ранее уцелевшем спутнике, луне с названием Месяц. Чтобы впоследствии перебраться на остров Атлань к своим союзникам.

Два других спутника Мидгард-земли — луны ФАТА и ЛЕЛЯ — тоже были некогда заняты серыми. Однако, предвидя дальнейшие события, они были сожжены и развеяны по всей галактике защитниками земли во главе со светлым иерархом по имени Тарх — вместе с неместными ордами паразитов-захватчиков.

Падение же на землю осколков ближайшей луны, ЛЕЛИ, и привело к ужасной планетарной катастрофе на Мидгард-земле. Половина материков погрузилась в пучину океана, что неминуемо вызвало гигантские волны — цунами, а также землетрясения и взрывы вулканов. После чего экология и лик земли полностью изменились. Кроме того, нарушилось качественное состояние пространства вокруг земли, которое создавали три луны вместе с оборудованием, помещённым в их недра, — сводящее на нет действие ночей Сварога и ускоряющее развитие проживающих на земле людей.

ЗЕМЛЯ ОТ БОЛИ ЗАХЛЕБНУЛАСЬ
И НА БОК НАКРЕНИЛАСЬ ВДРУГ,
И СУШИ В ВОДУ ОКУНУЛИСЬ,
НАРУШЕН БЫЛ СВАРОЖИЙ КРУГ…

Ночи Сварога наступали тогда, когда светлые иерархи по различным причинам покидали землю, уносясь в родные чертоги, — и земля оставалась без управления светлых сил. Катастрофа сделала Мидгард уязвимой для тёмных сил, так как в защите появилась огромная брешь, через которую они свободно могли действовать.

При этом на земле погибло огромное число людей, животных и растительности. Эта Ночь Сварога стала самой кровавой в истории земли: цивилизация была отброшена с межгалактического уровня до уровня каменного века и полной дикости — и погрузилась в длительную ядерную зиму. Всё пришлось начинать с начала.

Не многим юдольникам всё же удалось спастись — на космических кораблях, вайтманах и вайтмарах, или пройти через врата междумирья — и частично вывести с собой и спрятать в других мирах главную часть привезённого некогда на Мидгард-землю светлыми иерархами и помещённого в её недра ИСТОЧНИКА ЖИЗНИ — кристалла-генератора, необходимого развитой цивилизации для компенсации эволюционного перекоса. Это когда у слабого человека под воздействием внешних сил проявляется усиление агрессивности, жестокости, алчности, зависти и прочие пороки.

Потому серым упырям, в их охоте за Источником, пришлось в очередной раз — несмотря на бесчисленные потери — вернуться на умирающую планету: выяснить дальнейшую судьбу генератора и отыскать место нахождения врат междумирья, через которые вожделенный кристалл и покинул землю.

В этом им должны были помочь вожди Атлани — уцелев в катастрофе, перебравшись на остров и поработив там местных жителей. Они к тому времени, давно попавшие под влияние паразитов, решили жить по своим законам — став проводниками серых на Мидгард-земле, отказавшись от конов, по которым жили их предки и вся империя.

Продолжение следует…

СНЕГУРОЧКА. Часть 3

Некрас давно подметил: Найдён — не совсем обычный человек, непохожий на остальных сродичей. Любая страда и ремесло давались ему очень легко. Он мог запросто сшить калиги, капу или чиры, подковать лошадь или починить сложный механизм старых часов — тех самых, случайно обнаруженных им в повети сарая, где хранили сено. Стоило Найдёну чем-либо увлечься, как в его душе открывалась тайная дверь — и умение приходило самостоятельно в его разум и руки.

Он бы смог свободно управлять общиной и избраться князем, коли в том была бы нужда. Но детская травма, повлиявшая на его речь, не позволяла свободно общаться с чужими людьми. А для княжеской должности красноречие важно не менее, чем разум, могота и доблесть.

Так же не составило для Найдёна особого труда разобраться в табличках, привезённых на хутор Некрасом. Несмотря на разницу в возрасте, молодые люди сдружились на почве расшифровки древних рун — и часто проводили свободные от труда вечера в прочтении и разгадывании древних текстов, открывая для себя много интересной информации о жизни практически погибшей цивилизации.

Да и в целом, после двухмесячного пребывания на хуторе у Мирины, неожиданные гости достаточно гармонично влились в новую маленькую общину. У старшего брата несколько отлегло от сердца за невольно причинённые сестре страдания об их дальнейшей судьбе. Нахлебниками они не были: рукодельная и самостоятельная Малуша быстро освоилась на кухне, освободив Мирину от ряда простых, но необходимых забот. Некрас тоже не был колобродом — и его дополнительные мужские руки помогали крепнуть небольшому хозяйству дальнего умета, изгнавшего их мира.

И самое важное, что было в их теперешнем положении: тот старый мир не проявлял особого интереса к беглецам — погрязнув в своих новых бедах и заботах многотрудного бытия.

Именно в такие минуты — когда жизнь, кажется, наконец милует — судьба и заносит руку над головой.

***

— Ннннет. Ашуть всё это, не ссссыщем мы ту пир-амиду. Тттолько масло зря пе-рреводим. Воня стоит на всю х-хоромину — того и гляди, Мирина вняти. Она ведь нам ст-ррого-настрого п(ы)ретити брашно ттт-айком влечи, — Найдён с Некрасом, как обыкновенно вечерами, сидели в светелке за большим столом, разложив по кругу тёмные от времени и частого мокания в масло таблички с рунами.

— Да не язвись так, Найдён. Сыщем. Нужно только в то мыто попасть. Направление верное, и позицию ты справно посчитал. По весне сойдёт лёд — и на удачу, а? — успокаивал, или точнее — увещевал, Некрас родича-сковника.

— Поелику — всё едино. Кристаллы Т-а-ары нужны, без них не за-апустим. Да и не осталось т-там ничего. Бывал я в т-тех к-раях: пустошь там великая. Негли лучше все же ох-хабится, нежели ддо-ждаться с-свары с Мериной. Идём с-пать — утро вечера муд-ренее, — подытожил Найдён и задул нещадно чадящую дразгу.

Тьма накрыла светёлку — но не та тьма, что за окном. Та, что по ночам глядела на Некраса из-под вёдер тёплой воды: слова Доброгнева, сказанные с лютой усмешкой, ещё не забылись.

А Доброгнева уже не было на свете.

***

КРИСТАЛЛ

Роговладу шло двенадцатое лето, когда началась великая тяжба с серыми. Его отец в ту пору служил мимом Храма Богини Мары в культ престоле, каковой прозывался СОХРАН. Престол выполнял при храме задачи музея — там сберегались предметы, артефакты и произведения искусства прошлых культур, цивилизаций, в том числе инопланетных.

С началом нашествия народность Храма Мары — и без того самого богатого среди четырёх в русском ведизме — ощутимо возросла. Потому как помимо главной меты — молитвы о мироустройстве, установлении порядка и загробном мире — очень прибавилось число прихожан, молящихся об упокоении изгибших на войне: количество коих увеличивалось по мере разрастания противостояния. Все погребальные деяния, обучение и подготовка балии-лекарей, помощь сиротам, обездоленным и прочей голи — так же легло бременем на жрецов Храма. И, в добавок, ещё и выдача дозволения охотникам на добычу диких животных тоже входила в их повинность.

Когда пришло время повальной выводки всех произведений искусства и культурного наследия, отец практически перестал бывать дома: ночами составляя списки и архивируя тексты, а с утра до вечера отправляя предметы, свитки, книги и грамоты с вайтмарами в чертог Орла на небесном круге — под покровительство Перуна, светлого иерарха-предводителя воинов многих родов Рассы Великой, громовержца и повелителя молний, сына самого Сварога.

В ту пору Роговлад очень редко видел отца. Но однажды — где-то дня за три или четыре до катастрофы — жрец пришёл домой почерневший и осунувшийся, держа под мышкой чёрный короб. Подозвал сына, поставил короб на стол.

— Роговлад, сынок. Это должно остаться на земле — иначе МЫ не сможем вернуться. Мне нужно ещё ненадолго уйти. Если не вернусь — схорони до времени. Здесь находится ключ к НАШЕМУ возвращению. Инструкция у хозяина: придёт время — он явится к тебе. Узнаешь его по заветному слову. Отдашь ему ключ. — Он помолчал и добавил уже тише, словно боясь, что услышат стены: — Надеюсь, ещё увидимся. Береги себя…

После чего сильно, до боли, прижал к себе сына — так, что рёбра мальчика хрустнули — и вышел прочь.

Больше Роговлад отца не видел никогда.

***

Трудно сказать, помогли ли кристаллы Роговладу стать тем, кем он стал, или это его личная заслуга.

Иногда вечерами, разбирая старые книги и свитки, он нашёл способ, как сложить из раздельных кусочков кристалла некую фигуру, напоминающую двенадцати конечную звезду. Эффект был удивительный: если во время сборки загадать определённое желание или поставить какой-либо умысел, то по окончании сборки становился известен ответ — сбудется или нет.

Если задача осуществима, грани кристалла начинали подсвечиваться голубоватым цветом, показывая на узлы стыкования в нужных местах. Если нет — собрать пазлы было невыносимо трудно.

Роговлад в начале совершенно случайно обратил на это внимание — прокручивая в голове, пока собирал пазлы, различные варианты дальнейшего своего существования. А потом, получив результат, проверил его несколько раз — на разных вопросах и проблемах.

Ответ никогда не врал.

В дальнейшем он пытался применить данное открытие в корыстных целях. Но всякий раз получал ущерб, значительно превышающий полученную вначале прибыль, — и перестал рисковать, употребляя действие кристаллов только на нейтральные или заведомо, как ему думалось, благородные деяния. Количество коих, несмотря на положительное влияние ключа, постоянно уменьшалось — покуда не рассеялось вовсе. Видимо, чёрных помыслов у чародея с годами становилось больше, нежели светлых.

А впоследствии маг перестал пользоваться кристаллом окончательно — неплохо познав самостоятельно людские пороки и умыслы.

Но расставаться со столь дорогим и священным объектом в планы обаяльника не входило вовсе. И когда в его доме появился этот странный человек с серым лицом, более подходящим для гада, и назвал заветное слово — Роговладом овладела оторопь, будто повеяло чем-то замогильным, что могло нарушить его спокойствие и крепкое положение.

Ну, а уж после того, как существо огласило некоторые худые события из жизни колдуна — при которых это положение было достигнуто, — у него не осталось сомнения: с ключом придётся расстаться.

Однако каково же было его удивление, когда Ждан, как назвал себя гость незваный, внимательно рассмотрев кристаллы и перемешав их пальцами несколько раз, с досадой закрыл ларец и тихо прошипел:

— Книга утеряна. Должно, сыскать скоро. И ты мне в этом подмога. А это пусть буде тут до времени.

Открывать необычную тайну кристалла Ждану Роговлад не торопился. Размышляя:

— Всяко покуда нечисть будет рыскать по округе в поисках нужной ему книги — ключ будет у него. Да и не в том, что он может считывать помыслы, сила ключа. И без указивки всё равно не обойтись — ежели сыщем, сгодится для дела.

***

Между тем Ждан развернул довольно бурную деятельность. Сговорившись со всеми мало-мальски значимыми людьми в общине — коих блазнил речами маслеными, других ссудами да посылами нарядными, — он вошёл-таки в доверие и расположил народишко на свою сторону. И, вестимо, опосля смерти Доброгнева — единственного соперника на выборах военачальника — был единодушно поставлен князем громады.

Но не токмо это задачило волхва. А то, что этот шишь подкатывал свои серо-зелёные шары к его дочери Ружане.

Пока жив был Доброгнев, колдун в этом большой грозы для себя не видел. Но теперича всё вона как повернулось — и нужно держать ответ за бездумно брошенные слова.

Роговлад уже начал догадываться, что Ждан всё-тако как-то причастен к смерти Доброгнева. Но каждый раз гнал от себя такие мысли: зная горячность обоих обожальников своей дочери, он вполне допускал баталию между ними. Тем более что даже сестра Нежданки показала на их свору за половину часа до душегубства.

Ну что же — скидалось аки скидалось. Уже наутро он ждал сватов от Ждана. Но не алкал даже допустить помысла, что его Ружана станет катуной этого серо-зелёного гриба.

Колдун погрузился во мрачные мысли, прикидывая то эдак, то так. И в конце концов решил схоронить и дочь, и кристалл на самом дальнем хуторе — у горшечника Найдёнки. Пока суть да дело — а там ужо само разрешится. И способ избавиться от супостата найду. И сказать ему надобно: мол, не выдержала дуреха и за лелем своим утекла. Пусть ищет. С меня-то какой спрос? Любовь зла.

А когда ужель встанет вопрос об ключе — разведу руками. Давненько не проверял. Вероятно, с ним и убегла: с характером девка, кобенилась замужеству. Я с дурей башки ей рассекретил тайну сию — для поднятия важности положения её будущего мужа. Видимо, она для оберегу и прихватила сию полезность — не понимая всей значимости.

Предложение о побеге Ружане очень противилось. Но становиться женой Ждана хотелось ещё меньше. Да и уговоры отца — спрятать кристалл подальше от кошачьих глаз жениха — возымели своё действие. И уже этой ночью, в сопровождении помощника волхва, на одном коне (пропажу двух скрыть было бы практически невозможно), беглянка отправилась в дальний путь длиною в жизнь.

Вот уж воистину: сподобилось аки сподобилось. Роговладу даже не пришлось погрешить против правды, отправляя дочь туда, иде же скрывался Некрас, — убеждая Ждана, что его невеста сбежала за обожальником.

А в то же самое время обожальник тёмными ночами обдумывал план, как добраться до врат междумирья и разыскать заветный ключ — кристалл.

Не догадываясь, что он уже не за горами.

А на пороге.

***

На следующее утро, проследив за Доброгневом — и после на редкость удачной для злодея ссоры того с подставным душегубцем — Михолап выждал сердягу возле тропинки, прихватив из клети Неждана те самые вилы.

Сделав своё чёрное действо, он, прежде чем бежать, внимательно прислушался по сторонам. Оглядел всё вокруг, каждый вершок земли подле тела — не оставил ли чего, окромя мнимых следов борьбы. И только затем спокойно удалился к себе в зимовье, прихватив сорванный с шеи несчастного маленький медальон с портретом желанницы. С твёрдым намерением при случае подкинуть его — правда, он ещё не решил кому. И до времени спрятал кулон под рубаху.

Придя в зимовье уже ближе к вечеру и не застав хозяина в доме, он вымахал целый жбан пьяной березовицы и, завалившись на лавку, проспал до утра — как ни пытался его растолкать вернувшийся затемно Ждан.

Хотя особой нужды в этом уже и не было: о том, что произошло, знала вся община. Всё вышло как и задумал серый демон — должность князя у него в кармане. Оставалось только: жениться на Ружане, найти книгу и забрать ключ.

Из этих трёх нуждин первое и последнее казались самыми простыми.

Но жизнь, как оказалось, полна сюрпризов.

Через день после избрания он явился в терем колдуна. Первый подарок стался Ждану не самым приятным. Но второй просто привёл его в бешенство: он расстегнул дорогую застёжку на груди, распахнул вотолянный плащ, вытащил некий предмет, немного схожий на какое-то древнее оружие, и направил его на колдуна…

Но тут же получил сильный удар по темени острием топора.

Роговлад даже ничего не успел предпринять. Нет — он достаточно понимал, что только что мог расстаться с жизнью. Но продолжал неподвижно стоять и безразлично смотреть то на лежащего на тёсаном дощаном полу, покатым лосиной шкурой, Ждана, то на стоящего за ним с топором Михолапа. Тот виновато смотрел по сторонам, суетливо шарил свободной рукой что-то у себя под рубахой — и всё же представлял ещё вероятную угрозу.

А в голове у мага крутилась только одна мысль:

— А кровь-то у него и впрямь голубая.

Михолап покопался ещё немного и вытащил наконец круглый предмет, похожий на ладонку. Протянул его колдуну со словами:

— Он это… Некраска ни при чём. Евойный грех — и мой. Прости, маг: взяли меня в оборот — настрощали да ублажили. А как он провожатого своего кончил — тут и понял я, гряде и мой черёд. Не человек это — нечисть серая, супостаты душегубцы, что засели в о серёдке Атлань страны и козни по миру ладят. Нельзя був ждать — иначе много беды с ним в общину приде.

Роговлад молчал. В избе пахло свежей кровью и старым воском. И где-то на самом дне души — впервые за много лет — шевельнулось что-то похожее на облегчение.

***

С той поры минуло две зимы. Дела в общине без князя шли хуже некуда. Волхв взял всё в свои руки — но сам, между тем, совсем потерял голову.

Трижды он посылал самых опытных охотников и кметов к гончару и на поиски дочери. Трижды все воротились ни с чем: не было беглецов ни на хуторе, ни где бы то ни было. Не доехали. Никто Ружицу и её провожатого больше не видел — вернулась только лошадь.

Некоторые предполагали, что, вероятно, утопли при переходе ручья: из-за сильных дождей перед началом зимы поднялся небывалый паводок. Кто-то грешил на волков или медведей, коих становилось с каждым летом всё боле в лесах. Но ни тел, ни следов никому встретить не довелось.

И тогда колдун совсем залютовал — требуя за грехи увеличения количества пожертвований своим богам. Но с увеличением числа пожертвований дела обстояли только хуже.

А люди, запуганные и замороченные колдуном, продолжали ему убеждённо верить — и винить в своих горестях и бездолье только свою нерадивость и недостаточное усердие в молитве, за что небеса посылают на них испытания лишше и пуще прежних.

Единственным островком минимального благополучия оставался дальний хутор Мирины. Некрас обженился со старшей дочерью: Алина уже родила ему девочку — и внове была беременна, на этот раз по приметам опытной хозяйки ждали мальчика. Найдён постепенно втягивал подрастающих сыновей в нелёгкий крестьянский быт — и помощь двух старших была уже ощутима в хозяйстве. А младший довольно умело начинал обращаться с глиной — но ограничивался пока игрушками да свистульками.

Между тем следопыты уже совершили два недолгих похода к местам предположительного нахождения звёздных врат. Но окромя развалин и пожарищ пока ничего стоящего внимания не обнаружили. Тем не менее Некрас не терял оптимизма: в полутора днях пути в сторону общины оставались ещё обрушенные, вероятно мощным взрывом, военные казармы — которые он приметил ещё по пути сюда и указания на которые примерно вычислил по табличкам смекалистый Найдён.

Случилось так, что во время сильного дождя Ружица с провожатым, немного сбившись с пути, решили заночевать и переждать непогоду именно там — в тех развалинах, которые планировал посетить Некрас.

Выйдя к ним, когда уже совсем смеркалось, они случайно обнаружили лаз в удивительным образом уцелевший подвал, уходящий лестничными пролётами в зловещую темноту преисподней. Спускаться глубоко не решились — расположились под каменной лестницей первого этажа, нещадно с обеих сторон поливаемой водой. Лошадь оставили снаружи, а изрядно промокшие вещи забрали с собой — в надежде немного просушить их, если удастся развести небольшой костёр.

Ночью плиту, державшуюся на и без того основательно подмытом грунте, обрушило — похоронив под ней маленький костерок, с сушившейся поклажей… и мирно спящими людьми.

Утром, не дождавшись седоков, беспризорный конь с нескольких попыток оторвал нехитрую петельку повода, обхваченную за ногу и притороченную наспех к соседнему кусту. И вернулся — спустя двухнедельное блуждание — обратно в конюшню.

Один.

Без седоков.

Продолжение следует…

СНЕГУРОЧКА. Часть 4

ВРАТА

В этот раз Некрас не стал уговаривать Найдёна — занятого починкой ручной телеги для нелёгкой дороги. После долгой зимы возникла нужда во многих продуктах и особенно в зерне, а для пополнения запаса было необходимо отвезти в общину свои нехитрые поделки и по возможности там обменять. Да ещё и нанять возницу на обратный путь, коли поклажа покажется непосильной.

Потому следопыт и отправился один к старым развалинам казармы — невзирая на некоторое недовольство Найдёна, да и самой Мирины. Но поход был недолгий: всего три дня в оба конца, и ещё и по направлению в общину. Так что Некрас быстро убедил хозяев, что встретит Найдёна по дороге — и в деревню они пойдут уже вместе.

Придя на место примерно к вечеру второго дня, Некрас расположился лагерем у небольшой талицы со студёной водой. Разложил костерок и приготовил себе скромный ужин: квас, пресные ржаные лепёшки, кусок сыра и жареное мясо пойманного ещё днём неизвестного зверька, похожего на суслика. И прилёг — постелив прихваченную из дома рогожу на еловые ветки, положив под голову мешок и укрывшись зипуном. Для того, чтобы хорошо отдохнуть и уже с утра начать своё исследование.

Уже засыпая, он приметил, как над одним из провалов периодически возникает некое слабое голубоватое свечение. Но не придал этому значения — решив, что утро вечера мудренее, — и крепко уснул, насколько позволяли проходные условия и ночная тревожность.

Поутру, первым делом, набрав воды в освободившуюся из-под кваса глиняную кубышку — подаренную Найдёном, — Некрас долго и с удовольствием умылся весенней водой. Раздул угли и подогрел на слабом огне, нанизав на веточку, остатки вчерашнего суслика с хлебом. Быстро всё съел, запил глотком воды из кубышки, собрал пожитки в мешок и, готовый к новым вешам, направился к провалу, над которым приметил ночное свечение.

Подойдя ближе, он наткнулся на хорошо проторенную звериную тропу — по всему волчью — и с осторожностью спрыгнул вниз на каменную плиту, под которую уходил довольно широкий лаз.

— Видимо, всё же логово, — подумал Некрас — и несколько раз попрыгал на плите, громко гукая: опасался всё же услыхать под ней признаки жизни.

Никакого ответа не было.

Осмотрелся вокруг. Ничего нового — обычные развалины из рваного камня, ощетинившегося торчащим во все стороны металлом, каких он уже не раз повидал в предыдущих своих путешествиях.

Покопавшись в котомке, достал плюм и приторочил его к небольшой коряге, обнаруженной им тут же под ногами. Кремень и кресало доставать не стал: вернулся к костру и, запалив получившейся нехитрый пламенник, полез под плиту — выставив вперёд руку с огнём и держа на готове большой резак, на всякий случай.

Протиснувшись почти ползком вперёд, горе-волчатник понял, что никакого логова тут нет и не было. А было здесь — судя по разорванным в клочья остаткам одежды и обглоданным костям — настоящее звериное гульбище. Причём довольно давнее: как минимум пара-тройка лет.

Посвятив по сторонам и споткнувшись взором о знакомый предмет, у Некраса содрогнулось всё его сознание, а затем оторвалось от материального и полетело куда-то камнем — в тёмную глубину небытия. И, вдруг внезапно остановившись на уровне груди жгучим комом, вывернув все нутро наизнанку, вырвалось наружу — вместе с остатками вчерашнего суслика, хлеба и кваса.

Тряся головой, бессвязно мыча и отплёвываясь, Некрас не мог оторвать глаз от остатков некогда шёлковых локонов — а сейчас скомканной копны пакли — и остатков кос с вплетёнными в них серебряными усерязями, которыми он так часто любовался, примечая каждый завиток на рисунке, поглаживая и целуя волосы Ружицы.

Некрас попятился назад — но неожиданно земля под ним ухнула, и он провалился в междулесничный проём. Сильно ударившись о каменный пол и некий твёрдый предмет с острыми углами, растеряв при том все свои вещи, включая пламенник и нож.

Огонь погас — но в помещении было достаточно света, чтобы осмотреться.

Он лежал на ступенях, головой вниз, уходящих куда-то в темноту. Потолок и стены тоже были каменные и очень сырые: видимо, первый этаж регулярно заливало водой. Между ног, на боку, лежал предмет в виде шкатулки или ларца — а рядом были рассыпаны прозрачные камни причудливых форм. Именно они и излучали этот странно голубоватый свет.

Приподнявшись и случайно уперевшись на ушибленную руку, Некрас закричал от боли — и опять рухнул на пол. Крик гулким эхом улетел по коридору и охнул, отозвавшись где-то глубоко под землёй. Рука, а точнее плечо, вероятно, было сломано или вывихнуто.

Повторив попытку ещё раз, ему удалось-таки подняться. Левая нога при том тоже нестерпимо саднила — и наступать на неё он пока не решился.

Поискал глазами свои вещи — а когда увидел, приблизительно оценил расстояния до ножа и котомки. Факела он почему-то нигде не обнаружил: скорее всего, тот улетел при падении дальше вниз, на следующий этаж.

Обхватив перила и кое-как присев на корточки, начал собирать здоровой рукой рассыпавшиеся камни обратно в шкатулку. В помещении заметно потемнело — поэтому Некрас не стал её закрывать, полностью откинув крышку.

Уже догадавшись — помня по описанию из табличек и от посланников колдуна, перерывших весь хутор, включая отхожие места, искавших некие дивные камни, убранные в ларец, что оберегала его пропавшая дочь, — он уже начал понимать, что могло попасть в его травмированные руки.

— Первым делом нужно разобраться, сильно ли повреждена нога, — подумал горемыка. Присев на ступени и придвинув ларец ближе — тем самым осветив и оценивая варедь.

На первый взгляд ничего особо страшного не было: кость вроде цела. Но содранная кожа, повисшая лоскутом вместе с рваными штанами, выглядела удручающе.

Снова поднявшись, Некрас захромал сначала к котомке, затем к ножу — и, вернувшись обратно на ступени, приступил к обработке раны. Задрав штанину, промыл водой из кубышки. Затем, изловчившись как смог, обмочился на ногу — и ножом приладил кожу на место. Отрезав от рубахи длинный лоскут, замотал прореху и, по возможности на крепко затянув концы — помогая руке зубами, — опустил штанину. Откинулся к мокрой стене, сделал несколько глотков из кубышки.

— Да… Незадача. И сподобило же меня, — произнёс вслух калечный. И продолжил уже про себя: — Ну, ничего. Хлеб есть, вода есть — и время есть. Найдён вышел не раньше сегодняшнего утра, да с поклажей — значит, будет дня через два. Что-нибудь придумаю.

Покопавшись в котомке, вытащил верёвку и, обмотав больную руку несколько раз, привязал её к туловищу, согнув в локте. Высота рухнувшего пролёта была чуть больше косой сажени — при здоровой руке проблемы не составляла. Но теперь нужно было хорошо обдумать, как выбираться.

Но любопытство всё же пересилило — и Некрас в начале решил посмотреть, что же находится на дне.

Немного отдохнув, успокоившись и набравшись силы, он начал — осторожно ступая на больную ногу — спускаться по ступенькам, ведущим вниз. Пролёт за пролётом — иногда ему казалось, что им не будет конца.

Уже через два-три он обратил внимание: кристаллы, лежащие в шкатулке, как бы просыпаясь, начинают светиться ярче — с каждым поворотом. Первое, что пришло ему в голову: возможно, это происходило от сгущающейся темноты подвала.

Когда же наконец ступени закончились, перед ним открылись два параллельных коридора, уходящих в никуда. Некрас наугад шагнул в левый — и, пройдя по нему чуть ли не четверть версты, по тому, как потускнели камни и сгустился сумрак, заподозрил, что путь выбран не тот. Немного помешкав, он повернул назад — и свернул в другой коридор.

Кристаллы отблагодарили его за это, добавив зелёных — и чуть позднее оранжевых — тонов на мрачных стенах подземелья. Правда, в некоторых местах приходилось идти уже по колено в воде: видимо, этот проход располагался чуть ниже предыдущего. И если бы всё осталось без изменений, то вскоре блудиле пришлось бы плыть — или возвращаться ни с чем.

Но то ли на удачу, то ли на беду — коридор снова раздвоился. И на этот раз он, ни чуть не мешкая, выбрал правильный путь, выведший его в итоге в большой зал, посередине которого находилось нечто похожее на арку из множества тонких струн — соединяющую две колонны.

Кристаллы вспыхнули всеми цветами радуги, раскрасив волшебным светом стены и потолок зала. В нише, расположенной у левой колонны приблизительно на высоте роста Некраса, было углубление с открытой дверцей — сверкающее подобно самому кристаллу. Он понял: именно сюда и должно поместить собранные воедино камни, причём каждая выемка соответствовала определённому цвету, повторяясь дважды.

Если бы не рука, задача собрать все камни — без практики, только по памяти инструкции на табличках — в один кристалл была бы трудной, но вполне выполнимой для молодого и пытливого ума. А так — одной рукой — можно было уже начинать впадать в отчаяние.

Удрученно сев тут же возле колонны на каменный, как и во всём подземелье, пол, чаявший пытатель высыпал камни и стал в задумчивости медленно перемешивать их между собой. Причудливые фигурки, соприкасаясь, изменяли цвет. Обратив на это внимание, Некрас начал прикладывать их друг к другу гранями с одинаковым цветом. Поначалу было трудно — но вскоре, наловчившись, у него начало получаться. И к вечеру, с двумя перерывами на перекус, ему всё-таки удалось собрать двенадцати конечную звезду, поместить её в нишу дрожащей рукой и осторожно прикрыть дверцу.

Зал погрузился в зловещую темноту — такую, что Некрас испугался потерять не только выход, но и саму колонну, возле которой он продолжал неподвижно стоять, опираясь на лихорадочно трясущиеся ноги.

Спустя несколько мгновений, казавшихся вечностью, пленник мрака стал нервозно ощупывать колонну на уровне лица, пытаясь отыскать дверцу. И, не найдя её, почувствовал, как быстро намокает его спина.

Внезапно откуда-то с верху начал распространяться гул, похожий на жужжание тьмы шмелей или майских жуков. Воздух в зале наэлектризовался, как перед грозой, — и казалось: щелкни косточками пальцев — вспыхнет огонь. Гул становился невыносимым, и от него не было никакого спасения.

Вдруг всё внезапно смолкло — и через миг, одновременно со вспышкой в виде молнии между колоннами на арке, раздался оглушительный треск.

Ноги Некраса не выдержали напряжения, и он упал на пол, прижавшись спиной к колонне. Зал наполнился озоном. На его стенах и потолке одномоментно рисовались картины прошлого, настоящего и будущего — так, во всяком случае, чудилось невольному зрителю этого действа. А между тем вспышки и грохот нарастали.

Некрас невольно зажмурил глаза, закрыл здоровой ладонью одно ухо и приготовился к смерти. Ему казалось, что жизнь утекает через все отверстия в его теле.

Внезапно всё смолкло. Время оборвалось и замерло. Зал осветился нежным голубоватым свечением, исходящим из стен и потолка.

Некрас раскрыл глаза — и увидел вайтману, парящую между колоннами. Точно такую или очень схожую с той, на которой летал, по описанию отца, его дед. Только эмблема на боковой двери была иной — не торговой. На ней изображался серебристый корабль-матка вайтмара, от которой в разные стороны разлетаются вайтманы поменьше — в перекрестии двух синих молний на фоне большой золотой планеты или звезды.

Молодой человек никак не мог понять или вспомнить, откуда ему знакома эта эмблема.

Раздалось шипение — и от вайтманы в разные стороны, направленными пучками, разбежались сгустки сжатого воздуха, похожие на туман. С правой стороны, снизу вверх, приоткрылась дверь, выполненная в виде крыла стрижа или ласточки, — и появилось вполне заурядное, даже небритое, но чем-то весьма озабоченное лицо пилота.

Беложилье Некраса не выдержало — и он от усталости и всего пережитого потерял сознание.

Очнувшись, он ощутил себя уже не на полу в странном зале, а лежащим в тесном боксе — причём абсолютно голым. И бокс при этом заполнялся некой вонючей субстанцией, напоминавшей прозрачный кисель.

Супротив головы, через стекло, на него смотрело почему-то очень узнаваемое улыбающееся лицо — знаками и мимикой показывая, что волноваться не стоит. Когда же субстанция достигла рта и носа невольного пациента и начала заполнять лёгкие, Некрас вновь провалился в небытие. А в голове промелькнуло что-то про обряд жертвориношения.

Пробудившись в третий раз, он ощутил себя настолько разбитым и усталым, что ему показалось: прошло лет сто. Он попытался подняться — но странным образом знакомый голос тихо, но твёрдо приказал не двигаться.

— Кости ещё не срослись. Потерпи минуту. Как тебя зовут, бедолага? — спросил тот же голос — тембром, напомнивший родные нотки отца.

— Некрасом кличут.

— Некрас… Так звали моего внука. Некраска — он, вероятно, давно погиб с родителями. Я тогда был далеко, не смог вернуться, спасти их. А потом… всё. Так как же тебе удалось запустить врата, Некрас?

— Отец… он был сыном такого же, как Вы, только эмблема другая — торговая. Он оставил мне дощечки и научил читать. Вот я и…

— Постой, Некрас, не части. Дай отдышаться. А он жив — отец твой? А мама? Мама жива?

— Нет. Мама умерла почти сразу, как родила Малушу. А отец — три года назад, зимой. Болел он очень.

— Как же вы выжили?

— Да по-разному.

— А Малуша где? Малуша с тобой была?

— Нет, она на хуторе осталась, на хозяйстве. Мы на хуторе живём теперь — у дальней родственницы, у Мирины.

— Мирина? Нет, не слыхал. А что за родственница? По матери?

— Да, жена маминого брата — только троюродного, кажись. А почём вам знать, кто есть кто? Вы что, из местных будете?

— Да… Как тебе ответить, сынок. Ты ж по батюшки Белеславич — не так ли?

— Да.

— А он Аланыч, стало быть. А я и есть тот Алан. Выходит, ты — мой внук, а Малуша — внучка.

У Некраса снова закружилась голова — но он усилием воли удержал разум, не позволив тому погрузиться в подсознание.

— Отдыхай, — сказал дед. — Время у нас ограничено, но ещё малость имеется. Мы сейчас находимся в поле действия кристаллов — и ещё не понятно, что происходит снаружи. Там может быть всё по-другому: время может замедлиться или ускориться, а может и оставаться на месте. Это зависит от того, как был собран ключ и какая вершина указывает на заход. Так что, выйдя из него, ты можешь пропустить половину жизни — а может, ничего и не изменится.

Остаётся только надеяться…

ЖЕРТВА

Алан ещё не успел договорить про время, как Некрас почувствовал, что его тело снова перестаёт принадлежать ему. Не от боли — боль он знал и умел терпеть. Это было хуже: будто кто-то медленно вытягивает из него тепло, как воду из колодца, — капля за каплей. Он хотел схватиться за край бокса, но пальцы не слушались.

— Не шевелись, — голос деда звучал теперь не мягко, а жёстко, как приказ, который нельзя ослушаться. — Поле кристаллов сейчас работает. Оно не спрашивает, готов ты или нет.

Некрас сжал зубы, чтобы не застонать, — и вдруг увидел, как по прозрачной стенке бокса побежали тонкие голубые прожилки. Точно вены, наполненные светом. Они пульсировали в такт чему-то, чего он не слышал, но чувствовал кожей.

— Что… со мной делают? — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, далёким.

— Это не пытка, — Алан смотрел на него сквозь стекло, и в его глазах было столько боли, что Некрасу стало не по себе — будто он сам виноват в этой боли. — Это стабилизация. Ты запустил Врата, но не был готов к тому, что они возьмут взамен. Кристаллы не любят спешки. Они берут плату.

— Плату… — повторил Некрас, и слово застряло в горле, как осколок льда.

Алан кивнул, не отводя взгляда.

— Время здесь течёт иначе. Иногда оно берёт годы. Иногда — дыхание. Иногда — память. Мы не знаем, что именно. Но ты жив. Это уже многое.

В этот момент свет внутри бокса вспыхнул — не обжигая, но ослепляя. Некрас зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что дед больше не улыбается. Его лицо стало строгим, почти каменным.

— Слушай меня внимательно, — сказал Алан. — Сейчас поле начнёт менять пространство вокруг Врат. Если снаружи кто-то есть — он почувствует это. И если этот кто-то не друг — он придёт сюда. У нас мало времени.

Словно в подтверждение его слов, где-то далеко, за стенами зала, раздался глухой удар — будто кто-то ударил по камню тяжёлым железом. Звук прокатился эхом, и Некрас невольно вздрогнул.

— Ты слышал? — спросил Алан, и в его голосе впервые проскользнула тревога.

— Да, — выдавил Некрас. — Это… может быть Найдён. Он должен был выйти сегодня. Или… или кто-то ещё.

Дед резко повернулся к панели управления — пальцы забегали по светящимся меткам, которые вспыхивали под его прикосновениями.

— Если это Найдён — хорошо, — пробормотал он. — Если нет…

Он не закончил. Не нужно было.

Ещё один удар — ближе. И теперь к нему прибавился скрежет, будто кто-то пытался сдвинуть каменную плиту, перекрывавшую вход в подземелье.

— Они знают, — тихо сказал Алан. — Кто-то следит за Вратами. Всегда следил.

Некрас попытался приподняться, но тело по-прежнему не слушалось. Он чувствовал себя рыбой, выброшенной на лёд: беспомощной и обречённой.

— Я должен… — начал он, но Алан резко оборвал его:

— Ничего ты не должен. Ты уже сделал больше, чем мог. Сейчас ты мне нужен живым.

И тут Некрас понял: дед боится. Не за себя — за него. Эта мысль обожгла сильнее любого света.

Скрежет стал громче. Послышались голоса — низкие, хриплые, чужие.

— Серый отряд, — процедил Алан, глядя на экран, где вспыхнули красные метки. — Они идут по следу кристаллов. Знают, что Врата активированы.

— Кто они? — спросил Некрас, хотя уже догадывался.

— Те, кто не хочет, чтобы Врата открылись. Те, кто хочет, чтобы этот мир оставался закрытым.

Голоса приблизились. Теперь можно было разобрать слова:

— …здесь. Чувствуешь? Поле гудит, как натянутая струна.

— Значит, кто-то уже внутри. Доберёмся до источника — и всё закончится.

Алан метнулся к двери бокса — но она не поддалась.

— Проклятье, — прошептал он. — Поле заблокировало выход. Пока стабилизация не закончится, ты не сможешь выйти.

— А ты? — спросил Некрас.

— А я могу. Но если я выйду — они поймут, что здесь кто-то есть. И тогда…

Он не договорил. В этот момент дверь в зал распахнулась с таким треском, будто камень не выдержал напряжения и треснул сам по себе.

На пороге стояли трое. В серых плащах, с лицами, скрытыми под капюшонами. В руках — оружие, которого Некрас никогда не видел: тонкие стержни, пульсирующие тусклым светом.

Один из них шагнул вперёд и тихо произнёс:

— Источник обнаружен. Подготовить захват.

Алан рванулся к панели — пальцы замелькали быстрее, чем прежде.

— У нас есть шанс, — бросил он, не оборачиваясь. — Я могу перенаправить поле. Оно вытолкнет их наружу. Но это… это может повредить и тебе.

— Делай, — прохрипел Некрас. — Лучше боль, чем…

Он не успел закончить. Алан ударил по последней метке — и зал содрогнулся. Свет внутри бокса вспыхнул ослепительно ярко, и в тот же миг серые фигуры отлетели назад, будто их швырнула невидимая волна. Один из них врезался в колонну и рухнул, не шевелясь. Двое других, шатаясь, поднялись и бросились к выходу — но дверь уже закрылась сама собой, словно её никогда и не было.

Тишина обрушилась на зал — тяжёлая и звенящая.

Алан обессиленно прислонился к стене.

— Получилось, — выдохнул он. — На время.

— На сколько? — спросил Некрас. Голос его звучал уже твёрже.

— Минуты. Может, час. Поле нестабильно. Оно само решит, когда снова откроется.

Некрас посмотрел на деда — и вдруг увидел в нём не просто старого воина, а человека, который столько лет нёс на себе груз вины и надежды.

— Ты искал меня, — тихо сказал он. — Все эти годы.

Алан медленно кивнул.

— С тех пор, как узнал, что твой отец погиб. Я думал, что опоздал. Что вы все погибли. А потом… потом почувствовал, как дрогнуло поле. И понял: кто-то снова коснулся Врат.

— И ты пришёл.

— Я всегда был рядом, — прошептал Алан. — Просто ты меня не видел.

В этот момент бокс начал медленно открываться. Прозрачная субстанция стекала вниз, собираясь в лужицы на полу, — и с каждым мгновением Некрасу становилось легче дышать.

— Теперь ты сможешь встать, — сказал дед. — Но не торопись. Тело должно привыкнуть.

Некрас сел, свесив ноги, — и впервые за долгое время почувствовал твёрдую опору. Холод камня приятно обжигал кожу.

— Мы должны уйти отсюда, — сказал он. — Пока они не вернулись.

Алан покачал головой.

— Нет. Мы не можем уйти, пока не поймём, что случилось с полем. Если мы просто сбежим — они найдут Врата снова. И в следующий раз будут готовы.

— Тогда что? — спросил Некрас.

— Тогда мы должны закрыть их. Навсегда. Или хотя бы до тех пор, пока не найдём способ сделать это безопасно.

Некрас посмотрел на арку между колоннами. Струны, соединявшие их, теперь мерцали тускло, почти угасая.

— Как? — спросил он.

— Есть способ, — ответил Алан. — Но он… непростой.

Он замолчал — и в этой тишине прозвучало то, что он не хотел говорить вслух: способ потребует жертвы.

Некрас почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от холода, а от понимания.

— Скажи, — потребовал он.

Алан посмотрел ему прямо в глаза.

— Чтобы закрыть Врата, нужно разорвать связь между кристаллами и полем. Для этого кто-то должен остаться здесь. Внутри контура. И… и позволить полю поглотить себя.

— Поглотить? — переспросил Некрас.

— Да. Это не смерть, — быстро добавил Алан. — По крайней мере, не в привычном смысле. Это… растворение. Переход в другое состояние. Тот, кто это сделает, станет частью поля. Его память, его воля — всё останется здесь, чтобы защищать Врата от тех, кто хочет их использовать.

Некрас молчал. Слова висели в воздухе — тяжёлые и холодные, как камни.

— И кто должен это сделать? — наконец спросил он.

Алан не ответил. Но его взгляд сказал всё.

— Нет, — резко сказал Некрас. — Ты не можешь. Ты только нашёл меня.

— Я искал тебя всю жизнь, — тихо ответил дед. — И если я смогу защитить тебя этим — значит, я не зря жил.

— Но есть другой способ! — почти крикнул Некрас. — Должен быть!

Алан устало улыбнулся.

— Может, и есть. Но я его не знаю. А времени у нас нет. Слышишь?

И в этот момент где-то вдалеке снова раздался скрежет.

Серые возвращались.

Продолжение следует…

СНЕГУРОЧКА. Часть 5

ЖЕРТВА

Прождав Некраса два дня в условленном месте, Найдён не решился оставлять телегу с поклажей на дороге, чтобы уже налегке отправиться на поиски друга. Как там всё сложится — можно было только гадать, а семью кормить надобно. И утром третьего дня, наспех перекусив и собрав пожитки, он впрягся в телегу и, медленно, сберегая силы, зашагал в сторону общины — не переставая надеяться, что с Некрасом всё будет в порядке, и уповая на его скорое возвращение на хутор.

По новому указу князя-чародея половину поклажи стражники отобрали уже на въезде. И возница с облегчённой телегой зашагал в сторону торгбища.

Настроение в общине было унылое, как и состояние домов и улиц. Крайняя зима прошлась и по лицам, и по жилищам обывателей тягостным поветом. Базарные ряды опустели: люди продавали последнее в надежде дотянуть до урожая — а чашки да свистульки, привезённые горшечником, кушать не будешь.

Пробыв три дня в общине и истратив последние припасы, Найдён засобирался домой практически ни с чем: мешок ржи, лагвица с льняным смальцем, крынка мёда, пара щепоток соли — вот, как говорится, и вся мошна. Оставлять непроданный товар тоже не стал: схоронил в лесу у дороги — в надежде на лучшую годину.

— Нет достатка, но мечту не отнять, — повторял ломовик всю обратную дорогу, как наговор. И добавлял: — Да лошадка бы мне не помешала, — преодолевая очередной подъём или лыву.

Так он отгонял от себя тем самым дурные мысли: про то, не дай Бог — ежели Некраса на хуторе не окажется; и про то, почему он не встретил его на дороге; и про то, как он будет смотреть в глаза евойной жене — своей приёмной дочери — оправдываясь, по какой такой причине не стал его искать; и про то, что сам всё одно сходил в общину почти что впустую.

Как и следовало ожидать, Некрас на хутор не воротился. Ни до прихода ярмарщика, ни после.

Едва перешагнув через порог — не успев толком разобрать покупки и отдохнуть, — Найдён засобирался в обратный путь, на поиски товарища. Коря себя за нерадение по отношению к другу — и впервые в жизни пойдя супротив настойчивых условий жены: обождать ещё пару недель и закончить весенние работы на поле.

Промотавшись впустую эти две недели, облазив вдоль и поперёк все развалины, дважды спускавшись в тот подвал и не найдя ничего, кроме остатков пламенника и старого кострища, Найдён возвратился с дурными вестями к жене и детям Некраса. И с двойным тщанием взялся за просроченную работу.

Дома о нём не говорили. Дома о нём просто молчали — и в этом молчании было больше грома, чем в любом плаче.

Алина выходила к дороге каждый вечер. Вставала на пригорок, откуда виден лес, и стояла, пока не стемнеет. Потом забирала ребёночка и уходила. На третий месяц она перестала выходить. И эта тишина была страшнее любой надежды: надежда ещё ходит к дороге — отчаяние уже не выходит из избы.

***

Лето выдалось ужасное. Целыми днями лил дождь, а ночами, как назло, небо очищалось — безжалостно пожирая остатки тепла. Урожай обещал по себе навьи проводы, а людей ждала неминуемая бескормица и мор.

Снег выпал рано — на седьмом месяце, почти сразу после праздника Радогощь.

Колдун расстарался, как мог, задабривая Велеса остатными дарами, собранными со всей округи, — начиная за неделю до праздника и заканчивая неделей позже. Только медовый пирог, испечённый на праздник, вызывал больше маловерие, нежели радость. А ритуальный вопрос Волхва, ставшего позади него, — «ВИДНО ЛИ МЕНЯ, ДЕТУШКИ?» — кроме мрачного зубоскальства, ничего не вызвал. Все понимали: общину ждёт скорая беспроторица.

Беда в дом Мирины пришла в канун Карачун-дня.

Долго колдун откладывал умысел — то ли читанный им когда-то, то ли полностью выдуманный, — принести угождение злому Морозу. Ужо всё казалось ему мало. Он и сам давно поверил в его пользу. Как одержимый духами, он разносил по деревням свои намерения: обезопасить жизнь общины от лютой зимы, принеся жертву в виде снегурочки.

Для этого выбрали самых слабеньких девочек от трёх до пяти лет — которые и без того лишались упования по многим обстоятельствам пережить надвигающуюся зиму.

Большой беды в этом никто не узрел. Чем умереть с голоду да болезни — лучше быть подарённой дочкой злому Морозу. Глядишь, он и смилуется над иными чадами, дарует им своё прощение, не будет так лют — и позволит общине спокойно дожить до весны.

Так шепчут люди, когда страх становится умнее совести.

Из десяти выбранных детей по жребию выбор пал на дочку Некраса. Но, скорее всего, без изнарка колдуна тут вряд ли обошлось: Первуша была самой младшей из всех — и к тому же росла без отца: тот сгинул ещё ранней весной. Да и старая зазлоба на него у Роговлада таилась.

Несмотря на протесты хозяйки хутора Мирины и слезные стенанья Алины, кустодия колдуна, ничего толком не объявив, забрала девочку из семьи — и доставила в общину, в дом Волхва. Здесь уже вовсю шли приготовления к жертвоприношению.

Алина бежала за санями до самой околицы. Ей никто не велел молчать — она и так молчала. Просто бежала. А когда ноги перестали держать — упала в снег и осталась лежать, глядя, как полозья уводят её дочь туда, откуда их уже не вернёт ни один бог, которого она умела просить.

Мирина не побежала. Она стояла у ворот, выпрямившись, как стояла всю жизнь, — и только руки её, вцепившиеся в ограду, выдавали, что происходит внутри. В тот вечер она впервые отослала сыновей из горницы и осталась одна. Хозяйка, заправлявшая всем хутором, не могла застеречь одну девочку — и это знание она пронесёт через себя, как носят в груди осколок.

***

Мастерицами были пошиты длинная холщовая рубашка ниже колен, украшенная вышивкой по вырезу круглой горловины и по подолу и рукавов; шерстяная юбка с пришитыми металлическими пластинами; короткая накидка, отороченная беличьим мехом; круглая меховая шапочка и сапожки из куска кожи — тоже с мехом и ремешками. Ко всему этому прилагались ожерелье, бусы, серьги с подвесками, браслеты и прочие украшения из серебра, золота и меди.

Подручники волхва, выкупав и хорошенько накормив ребёнка, обрядили её по всем правилам — и с торжественным видом привезли на поляну, где уже полыхал большой костёр.

Девочка не плакала. Ей объяснили, что её наряжают — как на праздник. И она верила, потому что ей не было ещё и четырёх лет. А четырёхлетние не умеют не верить взрослым.

Спрятав свои лица под личинами лесных зверей и птиц, её оставили привязанной к большой ели, украшенной цветными лентами и различными съестными гостинцами и игрушками, — под пение гимнов Чернобогу. С мольбами и просьбами, чтобы он принял дар сей и забрал из общины все беды, обиды и тяжести, негативные помыслы — и перенёс несчастных поселян в новый день с добром, и возвеличил не гнев свой, а благость свою к несчастным людям.

В самый торжественный момент, в маске Бера, в центр празднества вышел сам колдун. И, пока горел костёр, продолжал читать заговоры: на удачу, защиты от нечисти, супротив всех ненастий, раздора, бесхлебицы и истощения рода.

Свежевыпавший снег поднимал к небу первый пар. Поляна горела огнями. И только одна маленькая фигурка у ели не участвовала в празднике — стояла привязанная, гладила глазами ленты на ветках и ждала, когда её поведут домой.

Когда всё закончилось и все разошлись по дворам, Волхв трижды, как и положено по обряду, посылал нарочных — с первыми, вторыми и третьими петухами — с вопросом к снегурочке: «ТЕПЛО ЛИ ТЕБЕ, ДЕВИЦА? ТЕПЛО ЛИ ТЕБЕ, КРАСНАЯ?» — проверить, принял ли дар Мороз-Карачун.

Первый раз девочка ответила: тепло. Второй — не ответила ничего. К третьему нарочному она уже молчала — и мороз уже говорил за неё.

И только после того, как он убедился от них, что девочка замёрзла на смерть, распорядился внове собрать людей на поляне — и сжечь тело при народе тут же на костре. И, пока горела детская плоть, объявил Вервив: жертва принята — и посему объявляется Коляда, торжество, олицетворяющее победу света над тьмой.

Народ кричал «слава». Люди всегда кричат, когда кричат другие — особенно если молчать страшнее, чем кричать.

***

Помогла ли участь Первуши перенести ту зиму с малыми лишениями или нет — трудно сказать. Но преподносить каждый год Морозу в дочки новую снегурочку практически вошло в традицию общины.

А в традицию колдуна вошло присваивать себе дорогие украшения после завершения обряда.

И похоже, традиции сии пришлись более всего во благо обаяльнику, нежели всей остальной общине. А чрезмерное богатство может приносить не только власть и пользу — но и частенько сулит помрачением разума и появлением завистников и недругов.

Поэтому с должностью князя Волхву пришлось вскоре расстаться — и возложить её на одного из своих наиболее преданных запятников. Коим стал небезызвестный Михолап — уже однажды спасший жизнь Роговладу.

Правда, тому пришлось положить на это немало усилий, а колдуну — весь свой авторитет.

Нужно отдать должное: Михолап принялся исполнять обязанности нового своего положения с особым рвением — наводя в общине железный порядок и всячески на корню пресекая все разногласия на мироуправство супротив воли Волхва. А миряне, зная характер и крутой нрав новоизбранного князя, попрятались по дворам — и на Вервив старались держать языки на короткой верёвочке, нежели было принято ранее.

Так ночь Сварога обрела у них лицо и имя.

И это лицо было знакомо каждому.

Продолжение следует…

СНЕГУРОЧКА. Часть 6

ПО ДЕЛАМ ВАШИМ…

Даже если бы Некрасу рассказали, к чему могут привести его поиски, он всё равно бы ни за что не поверил. Ведь то, что с ним произошло дальше, было каким-то кошмарным сном или чародейством — от которого нет пробуждения.

Где-то глубоко в уголках души, отправляясь на поиски врат, он лелеял надежду узнать о судьбе деда. Но чтобы так внезапно оказаться с родным человеком друг против друга — смотреть на него, говорить с ним, и не в мечтаниях, а здесь и сейчас, — во всём этом было что-то невзаправдашнее или мистическое.

Как вообще могла сложиться такая картина мира, что его родной дед не сгинул где-то давно, в чертогах вселенной, а случился в аккурат на этом корабле?

Такого подарка от удачи счастливчик никак не ожидал.

Но Недоля есть богиня коварная: что-то даёт, а что-то отбирает. Подарив Некрасу возможность осязать рядом с собой ещё одного родного человека, она отобрала гораздо более — а именно ровно половину жизни.

Ребёнка и жену.

Алина не вынесла потрясения: заболела и тихо умерла этой же зимой, оставив годовалого младенца с именем Бажен на попечение сносливой Мирины и её мужа.

Шансов выжить у Бажена так же было очень мало. Но круглосуточная забота деда — и особенно бабки, у которой, вопреки всем законам природы, появилось грудное молоко, — сделали своё святое дело. Мальчик выжил — и всю свою недолгую ещё жизнь считал своими родителями Найдёна и Мирину.

Почему — узнаем позже.

***

Когда Алан говорил Некрасу, что времени у них ещё есть, он не просто ошибался — он ошибался катастрофически.

Из мыслящего пространства поступили новые данные. И они со вторым пилотом, раскрыв на панели матрицу управления вайтманой в эфире, погрузились в расчёты. Тут корни волос у обоих зашевелились и побелели от ужаса, граничащего с истерикой, — хотя люди они бывалые и повстречали в своей жизни немало того, от чего обычные люди могли просто сойти с ума.

Оказалось, что шансов выхода на землю — без потерь, несовместимых с жизнью, — у обоих не оставалось вовсе. Да и вернуться домой, в свой чертог, была задача чудовищно нереальная.

Алан повернулся к внуку — бледный, с капельками выступившего на лбу и висках пота и дрожащими губами — и почти прокричал:

— Подымайся, Некрас! У нас беда. Оставаться здесь мы больше не можем.

Второй пилот тем временем уже транслировал на базу сигналы об их срочной эвакуации. Затем Алан, уже более спокойно, продолжил:

— Сынок. Ты должен сейчас же решиться: или мы телепортируемся все вместе — или ты остаёшься здесь один. Работа врат нарушена. Кристалл мы вынуждены забрать с собой: слишком много на земле желающих его заполучить. Прости и уразумей: маленький шанс выжить здесь есть только у тебя. Но потеря по возрасту, если останешься, может быть колоссальная — счёт идёт уже на миги. А мы немедленно должны покинуть землю.

Пока он это говорил, помощник мысленно набрал какой-то код — всё вокруг заиграло радужными полутонами, и раздался знакомый уже Некрасу протяжный, монотонный гул.

Если бы у Некраса было время подумать, он мог бы, вероятно, и остаться с дедом.

Но в голове не было никаких мыслей. Только лица: Первуши, Алины и Малуши.

И он спокойно поднялся и, ничего не говоря, указал на дверь.

Дед схватил его, крепко прижал к груди, поцеловал и крикнул:

— Береги себя! И детей!

Открыл дверь — и вытолкнул внука из вайтманы наружу.

Пока Некрас падал на каменный пол зала, он на секунду посмотрел вниз — чтобы удачнее приземлиться.

Этой секунды было достаточно, чтобы вокруг вновь воцарился мрак.

Вайтмана исчезла навсегда. А он из двадцатилетнего юнца превратился в старика.

***

Сколько времени Некрас пролежал на полу и сколько брёл почти наугад по длинному тёмному коридору — может, день, может, месяц, а может, целую вечность — он почти не понимал.

Спасло его только то, что при падении точно под рукой оказалась котомка: с сальной свечой и кресалом, а также постные ржаные лепёшки, сыр и вода. Бедняга даже не сразу обратил внимания на то, что сыр превратился в камень, лепёшки — в сухари, а вода приобрела вкус болота.

Поднявшись наконец по ступеням до провала, с которого начались его злоключения, он пожалел, что не отыскал в зале верёвку, которой была примотана к телу его сломанная рука. Хотя вероятнее всего — она уже далеко от Млечного Пути.

С этой мыслью он, обессиленный, прислонился к стене и уснул.

***

Проснулся Некрас от того, что кто-то сильно и болезненно трясёт его за плечо. Открыв глаза, он увидел перед собой двоих незнакомых ему людей, одетых так, как одеваются охотники — но почему-то в зимнюю одежду. На них были шапки и меховые вотолы — как обычно, мехом внутрь; на руках — меховые рукавицы, а в широкие с жёстким голенищем сапоги были вставлены меховые чулки.

Некрас догадался, что это видимо кто-то из дружины князя или подручных волхва. И скорее всего — затевавшаяся повсюду весна временно снова уступила свою законную, уже по времени, власть зиме.

Несмотря на то, что со дня пропажи дочери прошло уже достаточно много времени, Роговлад не терял надежды найти хотя бы её останки. Прознав от охотников, что где-то неподалёку от хутора горшечника есть руины, колдун приказал Михолапу направить туда дружинников, чтобы те провели искание как можно приметливее.

Они-то и наткнулись там, в обрушенном подземелье, на спящего Некраса.

— Очнись же, маракуша! Сонный мухоблуд, захухря! Разуй зеньки — люди к тебе обращаются! Чё ты мычишь, как тёлочка недородок? Отвечай немедля: кто таков и что ты тут делаешь? — бранился первый дружинник, дёргая и тряся Некраса за плечо.

Второй, прислонив к стене тяжёлую палицу железным набалдашником вниз и поставив рядом светловой лук, забросив кожаный колчан со стрелами себе за спину, внимательно рассматривал его котомку.

— Меня зовут Некрас. Я сын Белеслава, что помер прошлой зимой, и внук пилота Алана. На хуторе живу — у горшечника Найдёна, — промямлил еле пробудившийся Некрас не своим голосом, вяло отмахиваясь от нападавшего.

— Что ты мне тут лудишь, лябзя? Какой Некрас? Тот, что Доброгнева порешил и в бега подался? Да ты на рожу-то свою погляди, старый ты вяжихвост — кого дурить вздумал? Тот юнец совсем был, а ты — фетюк псоватый! Кому говорю: отвечай скоро, кто таков ты есть?

Пока первый чинил Некрасу допрос, второй дёрнул первого за рукав плотного шерстяного кафтана и позвал по имени, протягивая тому кресало, что ранее достал из котомки.

— Слышь, Горан… Князя нашего вещица. Вот и клеймо Михолапово.

И, повернувшись уже к Некрасу, спросил:

— Откуда это у тебя?

Некрас, вырвавшись наконец из цепких рук Горана, запинаясь, проговорил:

— Дар это. Помощник был кузнеца нашего — Михолап звали, помните? Он ещё Дубыню насмерть пришиб — и кобылу евойную тоже.

Горан с маху ударил Некраса по лицу. Тот повалился навзничь, больно ударившись об влажную стену.

— Облыжничать вздумал, сквернавец?! Ты на кого свою пасть брыдлую раскрываешь?! Я те покажу, как на князя побрёхивать!

И вновь замахнулся, чтобы посильнее ударить сердягу. Но второй дружинник перехватил руку и спокойно проговорил:

— Погодь, Горан. Забьёшь ещё старика — разобраться надобно.

И, уже обращаясь к Некрасу, протягивая тому конец верёвки, добавил:

— Вставай, горемыка. Вяжи конец — кверху подыматься будем.

***

Спустя две недели Некрас всё ещё сидел в порубе у колдуна — после пережитого потрясения и допроса, учинённого ему лично Роговладом.

По прибытии в общину дружинники во главе с князем не очень-то поверили в измышление странного старика, выдающего себя за Некраса. Многие знавали юношу прежде — как и сам Михолап — и потому поверить в чудное преображение казалось всем чрезвычайно невообразимым, несмотря на то, что с момента его бегства и прошло немало лет.

Доложив Волхву немедля о сих результатах похода, тот лично решил учинить предметное разбирательство.

Роговлад за эти прошедшие без малого десять лет не сильно изменился. Единственное, что бросилось Некрасу в глаза, когда его привели к чародею, — это то, что его прежде чёрная борода с проседью стала совершенно белой. А всё остальное — особенность расположить собеседника, манера держаться, как с неразумным, но любимым чадом, спокойный доверительный тон и даже одежды — остались прежними.

— А скажи-ка мне, Некраса. Как так оно получилось, что ты Доброгнева упокоил? И почему решил вернуться в общину — или внове задумал баламутить народ, настраивая языце супротив правды и меня?

— Нет, Роговлад. Негоже тебе блясти на меня. Я сюдой силой привезён дружниками княжьими — и в общину сам не сподоблялся. Ничего не утаивая, прямо всё речил: что тогда, что сейчас. Не повинен я в смерти Доброгнева. Только вот недоверие великое к словам моим — что у тебя, Волхв, что у дружников твоих. Вот и стою внове перед тобой, как и в прошлую годину.

— Да, всё у тебя складно да ладно. И по речам твоим ты и впрямь схож с тем негораздком, которого знавали мы все ранее. Но как же ты растолкуешь мне твоё чудесное обращение из вьюнца да в седого старца — за те десять лет, что отсутствовал в общине?

— Сам того не ведаю. Ты — чародей, ты и разъясни мне, как такое могло произойти. Помню одно: заплутал я в подземелье том, из которого был привезён до тебя, Волхв. А о тех летах, что ты мне тут толкуешь, — слыхом не слыхивал. Само большее недели две и кануло всего — как я провалился в преисподнюю.

— А для чего, мил-ближник, ты туда полез? Что тебе там сыскать то сподобилось?

— Так на охоте я был. Шёл по следу волчьему, на камень прыгнул — тот и обвалился. А выйти назад не смог: руку и ногу сильно повредил. Вот гляди — и рубец извечный на мне.

Роговлад крепко задумался. Долго смотрел на старика, будто взвешивал на невидимых весах. И велел прибрать пока загадного беседчика под замок — в поруб, до принятия решения о его лихе.

***

Тем временем к миру приближался очередной канун Карачун-дня — и в общине к нему сызново вели подготовку. И к последнему в жизни Волхва жертвоприношению тоже.

Случилось так, что на этот раз жребий пал на сильно нездоровую дочь самого князя Михолапа. Та занемогла ещё по осени, на новый год, — и всё это время Волхв лечил её разными снадобьями, молитвами и заговорами. Но лучше ей не становилось — и исцеление ей видимо уже не привечало и вовсе.

Михолап ходил мрачнее тучи — виня себя, Чародея и всех богов вместе взятых за свалившееся на него злополучие. Он очень поздно обженился — и в маленькой дочери не чаял души. Но пойти против Верви, принявшей решение открыто, всё же не решался. Он сам многие годы своими силами и авторитетом добился справедливого, как он себе разумел, порядка в общине — и не мог в час пагубы сам разрушить то, что создал в большом многотрудье.

Михолап знал, что в порубе у колдуна сидит человек, выдающий себя за Некраса. А первой снегурочкой в общине как раз и была евойная дочь.

Но когда он решил навестить поимника и поговорить с ним — то никакого умысла супротив Волхва у него ещё не было. Просто он от безысходности метался по селению, ища выхода и поддержки у кого угодно — хоть у самого Карачуна.

Михолап хоть и князь теперь, но относился с большой опаской к Волхву — впрочем, как и все в общине. Потому и просил разрешения у того самолично: на посещение — и, в случае нужды, забрать мнимого Некраса к себе на допрос.

— Зачем он тебе сподобился? — полюбопытствовал Роговлад.

— Привечал его, когда тот ещё юнцом бывал. Вот пытливость свою проверить хочу. А что — тревожность от него какую вещишь, Маг?

— Нет, не то, что тревожность. Пока отроком был — баломошничал много. А тут просто диво: был отрок незрелый, а сегодня — сверстник наш с тобой стал. Уразуметь надобно, что с ним делать, чего ждать. Но отпускать с миром рано, пока.

— Ну, пожалуй, и я на что сгожусь. Потолкую пока с ним.

— И то дело. Потолкуй — может, что и прознаешь.

Распорядился Волхв — и Михолап направился к Некрасу.

***

Отворив толстую дверь в низкий поруб, князь с ходу спросил у повернувшегося в его сторону, сидящего на лежаке сильно изменившегося Некраса:

— Ну что? Сидишь?

— Сижу, — ответил узник.

— А пошто сидишь — ведаешь? — продолжил Михолап.

— Ведаю. Чародей приказал — вот и сижу.

— А меня узнаешь? И ведаешь ли, кто я есть такой?

— И про тебя. Ты Михолап — бывший изгой, а ныне князь местный. А дотоле — помощник кузнеца Звяги и добрый содружник отца моего, Белеслава.

— Да, был случай. И пахота была. Мы с твоим отцом — да и тобой, вьюнцом, — бывшие тружники. Только ты вот, по указу Волхва, в порубе сидишь, а я — в княжеском доме. Выходит, теперь мы в его невольные яремники сподобились. И вся община вместе с нами — гуртом туда же. Хошь не хошь, как не крути — а верно, да?

— Верно или нет — про то не мне судить, рядить. Я сегодня узник твой и Чародея. И что тебе ни скажу — мне всё во вред может быти. Так что ты сам уж решай, как себе думаешь. А меня отпусти от суда твоего и опальных слов — даже если сказанное тобой от души твоей идёт, без утайки и умысла лукавого.

— Ишь ты… А умом тебя Род не обделил. И впрямь — в прямое семя Белеславово. Только зря ты от меня грозу ожидаешь. Я к тебе со своей невзгодой пришёл. Слыхал верно, что у нас теперь в общине деется? Каждый год, в Карачун-день, жертву людскую Чернобогу-Морозу лютому приносим — в виде дочери, Снегурочки.

— Нет. Где ж мне слыхать? Я в порубе третью неделю уже — почитай, безвыходно сижу. Откуда мне ведать, что ныне в общине творится? Нежель Роговлад убедил-таки Вервь в необходимости сего живоглотства? Куда же Князь да Роды влиятельные смотрели? Неужто все так столковались?

— Не было Князя. Волхв один всё решал. А зима лютая была — и недород тому поспособствовал. Вот и сладились. Сегодня осьмой год уже будет, как сладились.

— А твоя невзгода в чём, Князь?

— В том, что дочь моя занемогла. Сильно занемогла. Вот на неё жребий-то и упал. А я не могу смириться с тем, что её Карачун к себе заберёт. Уж лучше к Маре — как все мы. Чем морозу лютому на забаву да поругание.

— А от меня-то ты что хочешь, Князь? Внетие или умысел какой имеешь?

— Не ведаю. Веришь — места себе не нахожу. Может, внетие твоё, иль совет какой дашь. Помню, ты и раньше был смышлен не по годам. Потом Волхв и тебе дорожку заторил. Ведь первой Снегурочкой твоя отроча стала. Занедужила она тогда — не так чтобы очень сильно. Но Колдун её выбрал. На тебя всё досадовал — и в погибели Ружицы обвинял: яко бы она за тобой в след пустилась — и пропала.

Некрас сидел потрясённый сказанным — и почти машинально, сквозь поток нахлынувших переживаний, бессмысленно, в оцепенении, проговорил:

— Не пропала. Камнем её придавило. Подмыло камень водой — а она там под ним и осталась. Я видел. Надобно сказать о сём Чародею.

— Не надо. На тебя он вину всё едино и положит — тогда совсем от суда дороги не будет.

Некрас вышел из оцепенения — и твёрдо произнёс:

— Домой мне надо. Неотложно домой. Поможешь?

— Некуда тебе теперь спешить. Умерла жена твоя. Сестра оженихалась давно — в соседней общине живёт. Вёрст пятьдесят с гаком будет.

— А сын родился? Алина мальчика ждала.

— Не ведаю, веришь? Даже если и родился — без матки вряд ли выжил. Тяжкий год был.

Такого удара Некрас не выдержал — и горько, по-мальчишески, расплакался.

Слишком тяжек был груз. И зачем только он подобрал эти проклятые пластины? Зачем втянул Найдёна в их разбирание? Для чего погнался в те развалины — когда все были против?

Но оказывается, не зря наши женщины любят всплакнуть — даже по малозначительному поводу. Как следует прорыдавшись, Некрас почуял значительное облегчение — и решил незамедлительно действовать.

Ведь у него ещё оставалась любимая сестра Малуша. Да и, хоть маленькая, но всё-таки вероятность: если сын выжил — видимо, живёт с ней. И он во что бы то ни стало отправится к ним.

Другое дело — нужно теперь помочь и Михолапу в его беде. И как-то избавить общину от Колдуна.

Развернувшись лицом к Князю — который в начале оторопел, видя, как пожилой человек расплакался как ребёнок, а потом-таки присел на скамью и по-отечески гладил Некраса по голове, приговаривая:

— Поплачь, поплачь, сынок. Легче станет…

— Вот что, Князь. Расскажи-ка мне, как обряд сей проходит.

Михолап на коротке передал Некрасу всё, что знал.

— Ага, значица так. Как будут обряжать Снегурочку — ты не противься, а прояви всяческое усердие. Только прихвати с собой одёжку да потеплее — и рогожку какую на подстил. И когда выглянет такая возможность — укутай дочку понадежней. Сегодня морозы не сильные — не замёрзнет. Когда воротишься — открой поруб. Тут не далече, скоро обернусь. И постарайся всё время быть на глазах у Волхва. Сам же я проведу подмену так, что никто до времени не спохватится. Нам бы ещё подумать, где укрыться со Снегурочкой твоей, пока суть да дело. Людей-то я облисить смогу — а с Колдуном как поступить, видно будет, ужель на месте.

Обговорив ещё некоторые подробности, крамольники ударили по рукам — и разошлись. Михолап вернулся в княжеские хоромы, а Некрас — на свою лежанку, ожидать следующего дня.

Поутру начались долгие приготовления к ночному торжеству. Девочку доставили в дом Чародея — и передали в надёжные руки песнопевцев-палачей. Михолап с ночи ещё приготовил и прикопал возле ритуального дерева необходимые вещи — цебарку, топор и нож, — и старался весь день быть под приглядом Колдуна, стремясь ничем не выдать своё волнение и не вызвать какое-либо недоверие.

К ночи всё было приготовлено. Девочку привезли на поляну — и всё было как всегда. Кроме того, что костёр запалили чуть ближе к дереву — и Михолап умудрился одеть снегурочку чуть теплее обычного, ссылаясь на её сильную ослабленность и нехватку моготы у ребёнка дожить до конца обряда, сорвав тем самым торжество момента.

Колдун не придал этому значения — поглощённый упоением собственной значимости и величия: кувады жертвоприношения самому Чернобогу.

***

По окончании церемонии Князь первым вернулся в поселение. Отпер дверь поруба, в котором сидел сготовившийся Некрас. Передал тому заранее пойманного и посаженного в мешок живого кочета. И без промедления направился в дом Колдуна.

У Некраса в запасе была половина ночи.

Всё нужно было сделать скоро — до первых петухов, когда гонцы Чародея в первый раз должны заявиться на поляну и вопрошать согласно ритуалу. Главное — успеть отнести и оставить ребёнка в условленном месте, где бы ей ничего не угрожало. Вернуться — и изготовить куклу из снега, нарядив её снегурочкой.

Первая часть затеи прошла удачно. Девочка была жива — и, как показалось Некрасу, на щеках у ребёнка ожил румянец. Не зря всё-таки Михолап убеждал дочку, что всё происходящее с ней необходимо для оздоровления — и внушение отца подействовало положительно на детский организм.

Оставив снегурочку под присмотром кормилицы — матери у неё не было: она умерла ещё при родах, — забрав всю верхнюю одёжу и украшения, лукавец что было сил снова заспешил на место будущего плутовства.

Мороз крепчал — и изготовить куклу из рыхлого снега не представлялось никакой возможности. Но он прихватил с собой небольшую цебарку, припрятанную Михолапом. Забежав по дороге на колодец и стараясь не скрипеть колесом, осторожно набрал воды — и двинулся дальше.

Придя на место, он первым делом затушил остатки костра. Снег вокруг кострища основательно подтаял — и это была настоящая удача. Слепив голову и натолкав в костюм снегурочки липких снежных комьев, он привязал куклу к украшенной дарами ели. Прилепил голову к туловищу, надел на неё меховую шапку и кокошник, навесил украшения — и угольком нарисовал лицо.

Получилось очень похоже — если только не разводить огня.

Хорошенько всё сбрызнул водой — и, чуть обождав, когда всё подмёрзнет, притаился за деревьями, ожидая нарочных Чародея.

Те явились, когда не то, что кукла — но и сам Некрас уже основательно промерзли. И, не соблюдая никаких ритуалов, просто подошли к кукле и стали её осматривать. Угли костра затухли — и зажечь пламенник было не от чего. Не став заморачиваться с кресалом — и на ощупь убедившись, что жертвование совершено, — они развернулись и направились назад к Колдуну.

Сообщив тому, что Карачун принял дар, они добавили: костёр погас — и есть вероятность, что дикие звери могут попортить поднесение. Чародей не обратил на то должного внимания — велев им только ещё дважды, по ритуалу, наведаться на поляну, со вторыми и третьими петухами.

Но кому ж охота морозиться по ночам? И те, обещав выполнить наказ, знамо, никуда не ходили.

А Некрас между тем не сидел сложа руки. Он, разодрав ножом и топором куклу, вытряхнул из одежды смерзшиеся комья. Достал из мешка — и зарубил кочета. Обильно всё залил его кровью. Затем оставил кровавый след, тянущийся в чащу, — по пути подкидывая золотые и серебряные украшения. После чего вернулся в избу кормилицы — ожидать Князя, коли тому удастся отлучиться из дома Чародея до третьих петухов.

***

Получив от гонцов весть о смерти дочери, Михолап немного погодя испросил разрешения Волхва вернуться к себе в княжие хоромы — до назначенного часа объявления празднества Коляды. И тут же направился в дом кормилицы, к Некрасу.

Там, узнав, что дочь жива и всё прошло благополучно, сообщники ещё раз обсудили свою задумку. От мысли отправить кормилицу одну в дальнюю поездку — чтобы спрятать больного ребёнка на хуторе у Найдёна — пока отказались: слишком велик риск не довести цурку живой. Некрасу тогда бы вновь пришлось возвращаться в поруб — с неизведанным заглядом. Да и скрывать девочку долго от Чародея в общине тоже не удастся.

Потому решили, как и ранее: избавляться от колдуна завечно.

Урядили так: в засаде спрячется Михолап — а Некрас будет его безопасить подле.

Может, всё сошло бы и удачно. Но, прибыв на жертвенное место, Волхв, обнаружив окровавленную поляну, пошёл по кровавым следам не один — а с двумя подручными. Что было не вполне ожидаемо.

Заговорщики были почти убеждены — уповая на алчность Колдуна, — что он один отправится по следу, с разбросанными всюду дорогими украшениями: опасаясь и не доверяя своей гриди.

Но его осторожность пересилила скупость.

И пока Михолап возился с этими двумя запятниками — то получил сильный удар от Колдуна посохом в спину, который чуть ли не проткнул его насквозь.

Тогда пришлось ввязаться притаившемуся с топором Некрасу.

И он сам закончил начатое Михолапом дело.

                ***

Ёлку в эту зиму обряжать гостинцами задумали не в лесу вовсе — а у всех на обозрении. За то сговорились: на становой Верви, на которой присутствовала почитай вся община, — и установили её в аккурат супротив княжеских хоромов.

Да и традицию принесения в дар Морозу дочки-Снегурочки нарушать не стали. Облачив по всем правилам торжества — вместо живой души — снежную бабу, и посадили её под лесную красавицу, привезённую ко времени Некрасом и его названым внуком Баженом.

Те, воротившись ещё засветло, были встречены очень весело — в большом волнении и в ожидании праздника многими общинниками. Больше всех, конечно, радовалась их возарaщению приёмная дочь Некраса — которую все жители поселения называли не иначе как Снегурочка.

А поутру, в знак окончания самой страшной годины — когда Карачун ходит по дворам с большим мешком и собирает с обитателей общины дары, — бравое слово о победе добра над злом и света над тьмой сказал и поздравил жителей сам новый Князь общины — Найдён.

Причём нисколько не запинаясь.

Вероятно, всю ночь с Морозом свариться пришлось его катуне Мирине — а он тем и занимался, что разминал непослушный свой язык.

  ЭПИЛОГ или Часть 7 в процессе редактирования частично по своей инициативе сгенерировано Алисой  жаль было выбрасывать, пришлось адаптировать. Кому любопытно ради прикола можете ознакомится и понять почему сегодня автором может стать любой неуч даже вроде меня.

СЛЕД МОРОЗА

После Коляды в общине будто выдохнули — впервые за долгие годы не пришлось прятать глаза, когда кто-то спрашивал про Карачун. Ёлка стояла на становой Верви, как часовой: высокая, прямая, с лентами и глиняными свистульками вместо дорогих подвесок. А под ней — снежная баба в меховой шапке и с ожерельем из сушёных ягод. Дети бегали вокруг, кричали, смеялись, и смех этот звенел так громко, что, казалось, отгонял даже тень старого страха.

Но Найден знал: тишина после бури бывает обманчива. Он стоял на крыльце терема, не в княжеской одежде, а в простой суконной рубахе, с топором за поясом — как раньше, когда собирался в самую чащобу. И смотрел не на ёлку, а на лес, где деревья стояли, будто прислушиваясь к чему-то.

— Что с тобой? Такой праздник, а ты как небо перед грозой — тихо спросила Мерина, подходя и накидывая ему на плечи тёплый кожух. — Нерадуйса раньше срока. Мороз не любит, когда его забывают., — ответил Найден.
— Пусть так, но дай людям минуту. Пусть поверят, что зима теперь не такая злая. — возразила Мерина, и в голосе её не было упрёка — только усталость, которую не спрячешь ни под какой кожух.
— Пока да, — сказал Найден. — Пока мы стоим. Но вот что я видел сегодня во сне, да и сон ли то был, послушай.

Буд то бы в тот же день, в разгар праздника, когда солнце уже клонилось к закату, к нам пришёл Некрас. И не в праздничной суете, не с поздравлениями, а молча, тяжело ступая, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он сел на лавку у порога, снял шапку, положил её на колени и долго молчал.

И ты буд то бы спросила его .
— Что-то ты бледный, — Садись, поешь. Бажен как раз лепёшки пёк, всё норовил сам в печь ставить, чуть пальцы не опалил.
— Спасибо, — кивнул Некрас. — Не голоден. Просто… сердце не на месте.

Я тогда сел напротив, оперся локтями о колени.
— Говори.

Некрас поднял глаза — и в них было не столько горе, сколько холодная уверенность, от которой становилось не по себе.
— Следы не замёрзли, — сказал он. — Я ходил к поляне. Туда, где раньше дерево стояло.
— И что?
— Снег там будто дышит. В одном месте — проталина. В другом — лёд, но не обычный, а будто изнутри светится. И на нём… следы. Не звериные. Не человеческие. Будто кто-то шёл, не касаясь земли, и снег под ним не проминался, а… темнел.

Ты Мерина села рядом, крепко сжала руки в кулаки, спросила.
— Ты хочешь сказать, что он не ушёл?
— Я хочу сказать, что он и не приходил, — тихо ответил Некрас. — Он всегда оставался здесь. Просто раньше мы его не видели.
Тогда я встал, подошёл к двери, и выглянул наружу. Сумерки уже легли на крыши, и воздух стал густым, тяжёлым, как перед метелью.
— Значит, надо готовиться. Если Мороз не принял жертву, он придёт за другой. Или за той же самой.

И уже к утру следующего дня стало ясно: беда не заставила себя ждать.

Первой тревогу подняла Снегурочка. Она прибежала в наш дом, когда ещё даже петухи не пропели, и, задыхаясь, выпалила:
— Бажен пропал! Я только на минуту отвернулась, чтобы воды набрать, а он… его нет!

Я выбежал во двор, ты Мерина — за мной. Снег был чистый, без единого следа, кроме её маленьких, торопливых отпечатков. Но у самой калитки, там, где снег лежал плотнее, виднелась странная полоса — будто кто-то протащил что-то тяжёлое, не оставляя ясных отпечатков, а лишь слегка пригибая снежные кристаллы.

— Я , наклонился и проводя пальцем по этой полосе понял — Это не человек…  это холод.

Мы бросились к лесу. Следы вели прямо к старой поляне — туда, где когда-то стояла ель, а теперь остался только пень, чёрный, будто обожжённый изнутри. Вокруг него снег был не белым, а серым, словно покрытым пеплом.

И посреди этого серого круга, на пне, сидел Бажен.

Он не плакал. Не кричал. Он просто сидел, выпрямившись, и смотрел прямо перед собой, а вокруг него кружились снежинки — не как обычно, а будто живые, будто они сами выбирали путь.

Рядом с ним, опираясь на посох, стоял Роговлад.

Его борода была бела, как снег, но глаза — чернее самой тёмной ночи. На плечах у него лежал плащ из инея, и от него веяло таким холодом, что даже воздух вокруг казался стеклянным.

— Вот и встретились, — спокойно сказал Роговлад, не глядя на нас, а всё так же глядя на Бажена. — Я знал, что вы придёте.

— Отпусти его, — Мой голос  звучал достаточно твёрдо, но в нём промелькнула едва заметная дрожь — от холода или от страха, никто бы не разобрал.
— Зачем? — спросил Роговлад. — Он ведь и есть та самая жертва, которую вы так старательно подменили. Только теперь она настоящая. Потому что он — внук Некраса. Сын Алины. Кровь, которую ждал Мороз.

Некрас шагнул вперёд, сжимая в руке топор — тот самый, которым рубил куклу.
— Не смей трогать его, — сказал он, и голос его был глухим, как удар по камню.
— А ты думаешь, я его трогаю? — усмехнулся Роговлад. — Я просто стою рядом. Это он тянется ко мне. Чувствуешь? Он слышит зов.

Бажен медленно повернул голову. Его глаза были ясными, но в них не было ни страха, ни узнавания — только спокойствие, от которого становилось страшнее любого крика.

— Бажен! — крикнула Алина, и её голос сорвался. — Бажен, посмотри на меня!

Мальчик чуть вздрогнул, будто услышал, но не обернулся.

Роговлад поднял посох. Лёд на его поверхности засиял, и от этого света потемнело даже небо.
— Время пришло, — сказал он. — Зима забирает своё.

И в этот момент из леса вышел Михолап.

Не как князь, не как хозяин, а как человек, который знает, что терять ему больше нечего. В руках у него был не меч и не копьё, а простая верёвка — та самая, которой когда-то привязывали дрова.

— Ты забыл одну вещь, чародей, — сказал Михолап, останавливаясь в нескольких шагах от пня. — Ты забыл, что мы — не твои рабы. Мы — люди. И мы решаем, кого отдавать Морозу.

Роговлад медленно повернул голову, и на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Ты? — спросил он. — Ты, который столько лет держал их в страхе? Ты теперь против меня?
— Я всегда был против этого, — спокойно ответил Михолап. — Просто раньше я думал, что порядок важнее совести. А теперь понял: без совести нет никакого порядка.

Он шагнул вперёд и набросил верёвку на посох Роговлада. Резко дёрнул — и посох вылетел из рук колдуна, покатился по снегу и рассыпался на ледяные осколки.

Роговлад закричал — не от боли, а от ярости, и этот крик был похож на вой ветра, который рвёт крыши и ломает деревья. Он бросился к Бажену, но Некрас уже был там — схватил мальчика, прижал к себе, закрыл собой.

А Я и Михолап встали по бокам, плечом к плечу, как наши родители, когда вместе ходили на медведя.

— Уходи, — крикнули мы все, и в нашем голосе не было угрозы — только твёрдость, которую нельзя сломать. — Уходи, пока мы ещё можем тебя отпустить.

Роговлад замер. Его фигура начала расплываться, как отражение в воде, и через мгновение его не стало — только остался след на снегу: не человеческий, не звериный, а будто тень, которую ветер не может унести.

Снег вокруг пня начал светлеть, и вскоре на нём не осталось ничего, кроме чистого белого покрова.

Бажен прижался к Некрасу, дрожа, но уже не от холода, а от того, что наконец-то понял, где он и кто его держит.
— Дедушка, — прошептал он. — Я боялся.
— Теперь всё хорошо, — сказал Некрас, гладя его по волосам. — Теперь мы вместе.

Алина подбежала, обняла их обоих, и слёзы её падали на снег, превращаясь в крошечные льдинки, которые тут же таяли.

Михолап подошёл, посмотрел на них, потом на меня.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь мы строим новый порядок. Без страха. Без жертв. Только труд, хлеб и правда.

***

— Не кручинься Князь думается мне это был добрый сон. — Сказала Мирина.
— Ни что не проходит без следа, но я чувствую, что в этот раз зима отступила уже достаточно, что бы люди могли спокойно вздохнуть. Решай сам поведать люду, али утаить, но думаю не всем ненужно знать, что  произошло на той поляне. Зело много страха в глазах людских, могут и переиначить на недобрый лад.


Вечером, когда все собрались у большого праздничного костра, Князь сказал:
— Сегодня мы празднуем не победу над Карачун-Морозом. Мы празднуем победу над страхом. Потому что долгие лета нашим богом был сам страх и не кто иной, живите с миром в душе и отвагой в сердце и будет удача с вами в пути и покой вашем  доме.



Январь 2023-26 г. Москва.


Рецензии