Автобиографическая статья. Юнгер, Эрнст

Автобиографическая статья Эрнста Юнгера (1895–1998), написанная от его имени
Кто я такой — и о чём эта статья
Меня зовут Эрнст Юнгер. Моя жизнь длилась сто два года — с 1895 по 1998 год, — и за это время я успел быть солдатом двух мировых войн, писателем, ботаником и энтомологом, наблюдателем эпох, о которых чаще всего говорят громкие слова, а я предпочитал молчать и смотреть. Одно предупреждение заранее: мои книги часто читали как прославление войны. Это самое известное и самое устойчивое недоразумение обо мне. Я писал о войне как о реальности, доведённой до предела, — но реальность эта никогда не была для меня идеалом. Об этом я скажу ниже.

Откуда я родом
Я родился 29 марта 1895 года в Гейдельберге в семье учёного-химика Фридриха Георга Юнгера. Отец был человеком аналитическим, точным, несколько отстранённым; мать — вспыльчивой и деятельной, из добившейся всего своим трудом семьи. Я рос в доме, где химию и педагогику считали серьёзными занятиями, а фантазию — в лучшем случае детской слабостью. У меня было два брата и сестра: брат Фридрих Георг стал моим спутником по литературе до конца жизни.

Я был упрямым, непослушным и убегал из школы несколько раз — в том числе я записался в иностранный легион, чтобы попасть в Африку, и отец вытащил меня оттуда за деньги. Тогда это казалось мне поражением; теперь я вижу, что в этом была вся моя судьба: покоряться миру, в котором не бегал бы, и при этом всё время порываться к бегству. Меня отдали в пансион — но уже в августе 1914 года мир сделал со мной то, чего не добились ни школа, ни отец: разбудил меня.

Первая мировая: школа без выпускного
Я пошёл на фронт добровольцем в первые дни войны, в Ганноверский стрелковый полк № 73. Мне было девятнадцать лет. Я сражался под Реймсом, у Камбре, при Лангемарке, на Сомме, под Пашендале; 31 марта 1918 года под Реймсом, уже ведя роту, я был тяжело ранен — и больше на фронт не вернулся.

Я был ранен четырнадцать раз за четыре года. Семь раз пуля, остальное — осколки; в конце войны мне вручили орден «Pour le M;rite» — высшую прусскую награду, которую для девятнадцатилетнего лейтенанта вручали редко. Но эти цифры — не самое важное. Важнее то, что я увидел: как романтика героического мгновенно сгорает в реальности огня; как человек живёт среди смерти, привыкая к ней так, как привыкают к погоде. Я описал это в первой книге, «В стальных грозах», которую издал сам в 1920 году за собственный счёт. Книга не была ни пацифистской, ни воинственной. Она была честной.

Впоследствии её упрекали в эстетизации войны — и по-своему справедливо: я писал красиво о страшном, потому что я был не только солдатом, но и художником, а художник видит форму даже в хаосе. Я хотел, чтобы читатель увидел войну так, как видел её я, — не «делом чести», а чудовищной школой, через которую прошла целая эпоха и которая определила XX век сильнее, чем любой мирный договор. Если ты прочтёшь меня правильно, ты не захочешь войны — ты захочешь разобраться в человеке, который воюет.

Между войнами: писатель, травянистый экспериментатор, наблюдатель эпохи
После 1918 года я вернулся домой, занимался ботаникой и морской биологией, изучал энтомологию, пробовал самые разные вещи — в том числе в 1920-е годы, по тогдашней моде среди интеллектуалов, я проводил опыты с опиатами; в моих мемуарах это упомянуто как факт той эпохи, не более. Для меня важнее был другой поиск: понять, что происходит с миром и с человеком, когда старый мир рушится, а новый ещё не построен.

В те годы я написал книги, ставшие выражением целого поколения фронтовиков: «Битва как внутреннее переживание» (1922), «Копьё и кровь», «Лес 125» (1925) — о том, как солдат находит в бою предельную форму себя. Позже я написал «Рабочий» (1932) — попытку описать господствующий тип эпохи: не государство и не класс, а «рабочего» — человека массы, который становится элементом технологического целого, будь то фабрика, партия или армия. Я предчувствовал, что и капитализм, и коммунизм, и нацизм — лишь разные лица одного явления: тотальной организации, где человек становится функцией. На это указывали мало, но я писал об этом всерьёз — и ошибался в том, что искал форму мифа, а не форму прямого анализа.

Я не вступал в нацистскую партию. Когда в 1933 году Геббельс предложил мне место в Прусской академии при условии публичной лояльности, я отказался — и это стоило мне репутаций, но я не жалел. Мой брат был замечен нацистами как «неудобный», моя квартира обыскивалась, и я предпочёл молчание и самостоятельность любому компромиссу.

Вторая мировая: Париж и тихое сопротивление
Во Второй мировой я служил капитаном и майором в оккупационной администрации в Париже. Официально я занимался цензурой и разведкой; фактически я делал то, что мог, чтобы сохранить людей и поведение достойным. У меня были знакомые в кругу заговора — в частности, среди тех, кто готовил покушение на Гитлера; я знал о заговоре и не выдал никого. Это не героизм в привычном смысле, а обыкновенный выбор порядочного человека: не помогать злу и не лгать о нём.

В 1944 году погиб мой старший сын Эрнстл — в Италии, в Пистое, в двадцать лет. Для меня это была самая страшная потеря жизни. Из боли родилась книга «Мир» — краткая, горькая, самая честная моя попытка осмыслить войну не как событие, а как разрыв, который не заживает.

А в 1939 году я написал «На мраморных утёсах» — аллегорию о тирании, о падении мира в насилие, написанную в форме идиллии. Книга была тайным манифестом внутреннего сопротивления, и Геббельс требовал меня преследовать; меня защитило одно лишь то, что я был кумиром солдат Первой мировой. Это тоже урок о том, как тирания боится не столько пушек, сколько метафоры, которая не поддаётся утилизации.

После войны: наблюдатель на границе
После войны я не писал воззваний и не занимался политикой. Я считал, что писатель должен быть «секстант», а не громоотводом: он показывает, где находится корабль, а не куда плыть. Я принимал гостей со всей Европы, проводил годы путешествий, изучал насекомых и растения, вёл дневники — семитомный труд «Изобилующие годы» я писал до девяноста лет. Мне делали предложение войти в Бундестаг — я отказался: считал, что после двух войн моя должность — за пределами партий.

Путешествия дали мне то, что не дала бы никакая философия: я увидел, что человеческий мир — лишь тонкая плёнка на поверхности нечеловеческой геологии, и чем старше я становился, тем отчётливее это чувствовал. Мои последние большие книги — «Стеклянные пчёлы» (1957), «Эвмесвиль» (1977), «Проблема Аладдина» (1992) — рассказывают о мире, где техника становится новой магией, а человек — камерой наблюдения за собственным обезличиванием. В 1996 году, за два года до смерти, я принял католичество — в сто один год; это решение не было эффектной жестом: это был долгий путь возвращения к вере, о котором я говорил редко.

О методе и принципах
Мой метод, если его назвать, — это наблюдение и точность. Несколько правил, которые я держал всю жизнь:

Смотри, а не оценивай. Суждение приходит само, если ты честно смотришь.
Не поддавайся эпохе. Каждая эпоха требует от человека, чтобы он был «современным». Лучший ответ — быть современным по-своему, а не как прикажут.
Верь не партиям, а деталям. Большие слова опровергаются деталями: бытом, мелкими людьми, мелкими вещами.
Держи дистанцию. Солдат, писатель, учёный — все они должны уметь не растворяться в событии, а видеть его со стороны. Иначе человек превращается в частичку той же машины.
Не бойся быть непонятым. Мои лучшие книги не понимали десятилетиями. Это их свойство, а не их недостаток.
Что обо мне помнят
Меня вспоминают по-разному. Одни — как великого стилиста и одного из самых точных пророков XX века. Другие — как противоречивого мыслителя, которого тянуло к военной эстетике и который ни разу публично не опроверг то, что его любили нацисты. Третьи — как беспощадного дневникиста, который описал свой век без прикрас, вплоть до дня собственной смерти в 102 года. Все эти взгляды имеют основания. Я не прошу выбрать ни один.

Если бы я мог сказать что-то молодому человеку, я бы сказал так: не будь солдатом эпохи — будь её свидетель. Держи дистанцию и не путай отвагу с жестокостью; не путай верность с послушанием. Мир, в котором вы живёте, будет предлагать вам «правильные» слова — не верьте словам, верьте деталям и собственному взгляду.