Обезьяны не то чем они кажутся

Крым, плато Караби-яйла. Мы были молоды, безрассудны и где-то бестолковы, и это было прекрасно.

На сегодня было запланировано моё первое погружение в таинственные недра земли. Сердце замирало, а руки мелко подрагивать от волнения и восторга.

Теоретическую базу я освоил на отлично, однако волнение никуда не исчезло. Подготовка к дебютному походу растянулась на долгие месяцы: я посещал обучающую программу старооскольского спелеоклуба «Штурм». Первые занятия проходили в цокольном этаже на Пролетарской, а позже мы переехали в подвал школы на Макаренко. За практикой мы отправлялись в лес, где отрабатывали навыки альпинизма на местных деревьях.

Излюбленным местом, заслуживающей отдельной истории, была заброшенная старая мельница на окраине деревни Сорокино. Это было внушительное пятиуровневое сооружение с зияющими пустотами вместо окон и полным отсутствием кровли. Спускаясь с верхнего яруса, мы представляли себя героями боевиков, штурмующими захваченный объект. В реальности же даже обычное попадание внутрь через окно было опасным испытанием, не говоря уже о попытках сделать это с оружием наперевес. Самым сложным испытанием был проход по периметру стены: мы двигались по тонкому бортику, цепляясь за зацепы (углубления), которые сами же расковыряли в кирпичной кладке. В ту пору скалодромов и специальных спортплощадок не существовало, и нам приходилось приспосабливать для саморазвития любые подручные заброшки.

Кстати, одним из таких тренировочных мест была стена школы №11, она до сих пор бережно хранит следы от наших пальцев на зацепах. Высота кантика от земли всего метра, но воображение рисовало совсем другу картину, и ты как будто всем телом прилипали к стене.

Всю прелесть подземного мира не уместить в рассказы или фотоснимки. Настоящую, нетронутую природу подземелий можно прочувствовать лишь там, куда спелеологи добираются с огромным трудом. Протискиваясь через коварные узкие шкурники в никуда, внезапно попадаешь в колоссальные залы. Их своды настолько высоки, что луч света просто тонет во тьме, не доставая до потолка. Вокруг - фантастическая архитектура: гигантские каменные наросты, сталактиты, сталагмиты, колонны-сталагнаты и причудливые минералы всех форм. Но самое сильное впечатление оставляет момент, когда фонарь гаснет из-за пустых батареек, и тебя посреди абсолютной темноты захлестывает первобытный, пробирающий до костей страх.

В то время, когда дефицит снаряжения заставлял нас быть изобретателями, мы самостоятельно сплетали проводку, собирали и спаивали блоки с батарейками для налобного фонарика, сами изготавливали снаряжение и в том числе карабины, вытачивали и гнули на станках в клубе, шили обвязку из жгутов и хобы из пены, походные сумки, одежду из списанного парашютного шёлка.

Прежде чем раскроить шёлк по лекалам, необходимо было его сварить в подсинивающем растворе, происходила усадка и подкрашивание. При раскрое, чтобы шёлк не давал стрелки, кто знаком с женскими колготками тот поймёт, пользовались паяльником. Для шитья, мне пришлось даже освоить швейную машинку. Для утепления использовали синтепон. Это был кропотливый труд, но зато в походе ты себя чувствовал на вершине блаженство. Такая одежда была теплой, легкой, не продуваемой и быстро сохнущей. Единственный минус – боялась открытого огня, из-за отстрелов костра, сразу появлялись дырочки. И как ни странно, лучшим швеём в нашем клубе был инструктор Володя и он с удовольствием делился секретами кроя и шитья.
Но вернемся в пещеру.

Внезапно вся группа сбилась в плотное кольцо, увлеченная каким-то скрытым от моих глаз зрелищем. Я тщетно метался вокруг сомкнутых спин, сгорая от любопытства, но сквозь эту живую стену было ничего не разглядеть. С трудом протиснувшись сквозь плечи товарищей, я наконец замер: прямо передо мной темнело естественное каменное углубление, до краев наполненное вязкой, влажной жижей. Не успел я толком осознать увиденное, как леденящий, скользкий мазок ожег правую щеку. Следом то же влажное прикосновение легло на кончик носа, скользнуло со лба на левую скулу. Так совершалось таинство: обряд посвящения в спелеологи через помазание густой пещерной глиной - той самой, древней и первобытной субстанцией, из которой, быть может, когда-то Творец вдохнул жизнь в первого человека.

Дружный хохот подхватили все, и я не стал исключением. Однако Борода никак не мог успокоиться: он продолжал настырно тыкать в меня указательным пальцем правой руки, а левой уже судорожно сжимал живот, содрогаясь от приступа веселья. Ситуацию требовалось срочно исправлять — иначе этот припадок грозил закончиться настоящими коликами. К тому же во мне начало закипать вполне понятное раздражение - почему из всей компании перепачканным шутом выглядел только я?

Веселье Бороды оборвалось на полуслове в тот миг, когда моя ладонь, густо покрытая влажной глиной, смачно отпечаталась на его физиономии. Замысловато чертыхнувшись, он тут же рванул за мной. Мы петляли в каменном лабиринте, огибая вековые сталагмиты, и теперь уже оба заливались безудержным хохотом. А слепящие лучи наших налобных фонариков судорожно метались по сводам подземелья, словно закружились в каком-то первобытном, шаманском танце.

Мы бродили среди исполинских залов, завороженные их первозданной мощью. Взбирались на террасы из застывших минеральных волн, а затем штурмовали узкие шкурники, с трудом протискиваясь сквозь холодные тиски скал. Настоящей наградой стала природная каменная чаша: ледяная влага, совершившая долгий путь сквозь земные недра, раскрывалась целой гаммой вкусовых оттенков, мы пили ее жадно, причмокивая и буквально закрывая глаза от упоения. Спасаясь от пещерного холода, мы на походной горелке, заварили наваристые кубики бульона и душистый чай. Пламя завораживало своим танцем, а ровный гул примуса, неизбежно навевал воспоминания о проделках неугомонного кота Бегемота из свиты Воланда.

Мы выбрались наверх как раз в тот момент, когда солнце уже спряталось за сопку, щедро плеснув на горизонт густого малинового варенья. В ожидании, пока подтянутся остальные члены группы, мы с Бородой устроили привал. Чтобы, не спеша насладиться открывающимися видами плато, мы уселись на еще хранившие дневное тепло валуны, предусмотрительно подложив под себя хобы.

Воздух неумолимо наливался сыростью, становясь вязким и плотным. Вдали, на самой границе обзора, с вершины сопки неспешно сползало нечто, напоминающее белоснежное пуховое одеяло, сброшенное с постели великана. Эта молочная масса быстро застелила низину и принялась расти, увеличиваться в объемах - словно чья-то скрытая рука методично взбивала гигантскую перину. Вскоре белая пелена поглотила и соседний хребет, а затем, неторопливо перевалив через него, устремилась в очередную долину, повинуясь лишь одной ей ведомому маршруту.

Буквально за несколько мгновений туман подступил вплотную. Он клубился и мерно дышал прямо у наших щиколоток, пугая сходством с разумным монстром со страниц романов Стивена Кинга. Впрочем, и имя этому природному явлению дали вполне одушевленное - «Обезьяны». Так здесь окрестили густую взвесь мельчайшей водяной пыли, рожденную вторжением теплого морского дыхания на остывающую сушу.

В дополнение к этой череде необъяснимых феноменов, лежащая внизу долина вдруг вспыхнула холодным серебристым сиянием, заставив каждую деталь рельефа проступить с пугающей резкостью. В полном замешательстве мы обернулись. Прямо за нашими спинами, из-за пологого склона сопки, на небосвод неторопливо наползала исполинская люминесцентная сфера, занявшая чуть ли не половину купола. Сравнение с персонажем Джима Керри, чья челюсть буквально падала на пол от шока, лишь блекло описало бы наше оцепенение. От этого космического тела исходила почти осязаемая, чуждая нашему миру гравитация: она парализовала, словно вдавливая в землю, и в то же время непреодолимо влекла ввысь. Сквозь звенящий, предельно разреженный воздух, будто через оптику фантастического телескопа, в мельчайших подробностях проглядывали очертания каждого лунного кратера.

Ночное светило поражало своим исполинским величием: истинная владычица тьмы и повелительница далеких созвездий, она торжественно вела свою сияющую колесницу вдоль серебристой ленты Млечного Пути.

Стоило сделать лишь один шаг в эту плотную молочную пелену, как в памяти тут же ожили знакомые с детства кадры старого мультфильма. Мгновенно проснулась тоска по тихому вечеру у живого огня: захотелось зажать в ладонях кружку с дымящимся чаем, пахнущим можжевельником, и непременно смаковать вишневое варенье с тонкой десертной ложечки.

Густая молочная пелена медленно поглощала тело: сначала в ней растворились ноги, а когда над этим белесым морем осталась лишь голова, возникло непреодолимое, почти рефлекторное желание набрать полные легкие воздуха и погрузиться туда целиком. Вокруг стояла глухая стена - дальше собственной ладони разглядеть что-либо было невозможно. Включенный фонарь не спасал, а лишь усугублял положение: его луч упирался в взвесь микрокапель, сокращая обзор вдвое. Единственной связующей нитью между нами оставались голоса - приходилось непрерывно перекликаться, двигаясь цепочкой след в след.

В какой-то момент я потерял ориентир, чуть вильнул в сторону и с размаху угодил в холодную воду. Туман немного расступился и в просвете неожиданно блеснула озерная гладь Эгиз-Тинаха, хотя этот водоём лежал далеко в стороне от стоянки и никак не мог оказаться на пути нашего следования. Это некогда полноводное озеро теперь медленно угасало, обратившись в мелководье, поэтому я легко отделался - пострадал всего один ботинок. Пришлось остановиться и сойти с тропы, чтобы вытряхнуть набравшуюся жижу и выкрутить насквозь промокший носок. Однако досуха отжать ткань не удалось: влажная материя намертво прилипла к коже, и промозглый, колючий холод еще долго сжимал мою ступню в своих цепких ледяных тисках.

Все наши отчаянные попытки дозваться «лошадки» не принесли никакого результата - мы окончательно сбились с пути. Главная же угроза, исходившая от тумана «Обезьяны», крылась в практически нулевой видимости и невероятном искажении звуков. Пространство вокруг словно сошло с ума: эхо вязло и многократно преломлялось в тяжелой, непроницаемой молочной массе, сплетаясь в диковинную какофонию. Этот хаос окончательно дезориентировал - крик, рожденный где-то по правую руку, вдруг громом отзывался слева, звенел прямо перед лицом или обрушивался прямо из-под самого неба.

 Молочно-белую пелену тумана внезапно распороли дрожащие лучи электрического света: из этой вязкой, словно пуховое одеяло, взвеси навстречу нам вывалились потерявшиеся соседи по стоянке. Собравшись в один отряд, мы продолжили шествие сквозь морок.

- Стой! Кто идет?! - хлесткий, точно удар кнута, голос в клочья разорвал тягучую безмолвность пространства.

Мы оцепенели. Липкий, обжигающий холодом ужас медленно пополз под куртки, сжимая дыхание. Самым собранным оказался наш инструктор Володя:
- спелеогруппа «Штурм»! - зычно отозвался инструктор, выводя нас из ступора.

- Сбились с тропы в этом молоке! - поспешил объяснить второй инструктор, Влад.

В тот же миг из плотной белесой завесы угрожающе вынырнули темные вороненые стволы. Пара караульных смерила нашу растерянную процессию тяжелыми, цепкими взглядами.

- Здесь закрытая зона, - отрезал один из них. - Поворачивайте назад.

Мы передали часовым координаты нашей стоянки. Выслушав нас, караульные порекомендовали вернуться обратно к озеру и подробно растолковали, в каком направлении двигаться дальше. Едва мы отдалились от водной глади примерно на сотню метров, как наткнулись на своих ребят, которые как раз выдвинулись из лагеря на наши поиски. Продвигаясь вперед, они через каждые десять шагов оставляли метки на тропе. Однако на завершающем отрезке пути подходящих подручных средств не нашлось, поэтому в ход пошли страницы, вырванные из блокнота, и даже шариковая ручка.

В лагерь вернулись за полночь, проплутав в тумане более двух часов.

Этот сюрреалистичный вид - стелющийся туман «Обезьяны» под светом исполинской луны - навсегда запечатлелся в моем сознании светлой вспышкой, став одним из самых прекрасных воспоминаний за всю жизнь.