Горчинка

Дед Степан прислонил палку к могильной оградке, сел на скамейку, поелозил костлявым задом по белесой от непогоды доске, выискивая для больной ноги положение поудобнее, примостил рядом яркий целлофановый пакет. Он погладил ствол рябины, неизвестно каким чудом выросшей у могилки:
- Ну, здравствуй, Катюша. Давненько я к тебе не заглядывал.
Дед посмотрел на выцветшее фото на скромном памятнике, скользнул взглядом по могилке.
- Ну, вот! У тебя гости, а ты не прибрана!
Он поднялся со скамьи, неуклюже кряхтя, опустился на колени и принялся вырывать жухлую траву, выросшую за лето вокруг могилы. Собрал ее и выкинул за оградку. Стоя на коленях, дед обтер руки о галифе, помнившее времена и получше. Пошарил в кармане, достал мятый не первой свежести носовой платок, тщательно вытер выцветшее фото, с которого смотрела на Степана молодая, улыбчивая женщина.
- Так-то лучше, - удовлетворенно крякнул старик и снова перебрался на скамейку.
Он притих, подняв сморщенное, изборожденное морщинами лицо в серое, неприветливое осеннее небо, наблюдая галдеж и суету ворон. 
- Вот дурак! Совсем забыл! Я же к тебе с гостинцем! – очнулся от забытья дед Степан.
Засуетился, зашуршал пакетом, извлекая из него чекушку и две рюмки. Смахнул с металлического столика, приваренного прямо к ограде, осенние листья, поставил рюмки, хрустнул крышкой, сворачивая ее с горлышка бутылки, и неспешно разлил водку.  Осторожно поднял рюмку, поднес ко рту и посмотрел на фотографию жены.
- Ты, не сердись, Катя. Устал я что-то, затосковал.
Дед ловко опрокинул рюмку в рот, шумно выдохнул, и понюхал обвисший желтый от табака ус.
- Вот ты все молчишь, сердишься. Всегда ты своенравна была, Катька… - Степан замолк, а потом добавил, - за то и любил.
Он наполнил свою рюмку еще раз. И снова выпил. Взял со столика несколько ярко-оранжевых ягод рябины и закинул их себе в рот. Пожевал беззубым ртом, растирая твердые ягоды деснами.
- И ты гостя без угощения не оставила. Хороши ягодки, спасибо, совсем как наша жизнь – с горчинкой.
Дед расслабленно откинулся на оградку, пошарил в безразмерных карманах галифе, достал пачку «Беломора», примял папироску особым своим способом, прикурил, и удовлетворенно выпустил в холодный осенний воздух сизые колечки дыма. Водка согревала нутро и душу.
- А помнишь, Катя, как мы с тобой поженились сразу после войны? Хорошее времечко было – сильное, ясное. Не те сейчас времена, не те - мелкие, мутные. И людишки все какие-то пошли сплошь гниленькие. А признайся, ты же нарочно мне всякий раз в деревне на пути попадалась. Видел, я как ты своими глазищами желтыми в след стреляешь. Да ведь было на что посмотреть. Таких молодцов, как я, на весь район один единственный! – Дед самодовольно хихикнул, приосанился, лихо поддернул седые обвисшие усы. – А и ты была чудо как хороша. Хоть и ростом невеличка, а прыткая, стройная, как степная кобылка. И норовом такая же – непокорная.
Дед рассмеялся сухим старческим смехом, прикрыл глаза ладонью, с длинными, все еще красивыми, хоть и скрюченными артритом пальцами и погрузился то ли в забытье, то ли в воспоминания.
Тем далеким теплым вечером Степан вернулся домой поздно – много было работы на сенокосе, а потом в конторе. И ему, управляющему отделением, не пристало бежать от работы к молодой жене под мягкий бок. 
Вот и сейчас стоило глаза прикрыть, как всплыл образ жены Катерины, да не такой, какой в последние годы свои была – толстая, с ногами тумбами, - а юной, бойкой, с вызывающе высокой грудью, с золотистыми прядями густых волос. Да ведь и он в ту пору жених на зависть был. С войны пришел не юнцом сопливым – мужчиной. Грудь колесом, вся в орденах, медалях, гимнастерка как влитая сидит, портупея поскрипывает, сапоги хромовые, как солнце сияют. А в городишке девок да баб вдовых пруд пруди. Мужики нарасхват, а такие, как он – орлы, самые, что ни на есть желанные для любой бабенки от пятнадцати и до пятидесяти. Тут и Катерина как раз в пору вошла. Приметил он, как она глазом карим, как у лошади влажным, да с искорками золотистыми в след ему косит. На ней и женился. Вот и норов у Катьки, как у лошадки степной, необъезженной был. Вспомнил, как пришел как-то с работы домой, на столе записка: “Ушла в кино. Приходи. Место займу. Щи в печке. Катя”. Да я-то приду, Катерина Матвевна. Только как ты без мужнина согласия по кино гулять пошла, хвостом вертеть.  Чай не девка уже. Место свое забыла? Так я напомню. Степан нашел в кладовке бутыль с самогоном, налил полстакана, не спеша выпил, и заел теплыми щами. 
       Народу в кино было много. Фильм, похоже, шел давно. Показывали картину с Любовью Орловой. Катя сидела в седьмом ряду. Платьице на ней крепдешиновое с цветочками, волосы в прическу уложены, только прядка упрямая за розовым ухом все равно выбилась, губы пунцовые от восторга приоткрылись, и такое на лице счастье, что Степану нестерпимо захотелось прямо сейчас на людях по этому лицу наотмашь ударить. Еле сдержался. Должность не позволяет прилюдно жену колотить.  По одну сторону от нее Клавдия сидит, у той лицо каменное, не поймешь, что думает, по другую, надо думать, на его Степановом месте, Сашка Корякин, тот стервец не на Любовь Орлову, а Катьке в вырез платья пялится. Убью суку!
Катерина, должно быть, почувствовала тяжелый взгляд мужа, счастливое выражение сошло с ее лица, заерзала на месте, головой закрутила, отыскала взглядом Степана в толпе, стоящей за рядами скамеек. Места многим не хватило. Катя улыбнулась немножко виновато и помахала рукой. Степан угрюмо поманил ее пальцем. Следом за Катериной повернула голову и Клава, увидела, как Степан зовет жену, и что-то быстро зашептала Катьке в ухо. Ясно что, мол, не слушай его, права не имеет притеснять тебя, не те времена. А эта дура слушает, Степану глупой головенкой качает, не пойду, мол. Так у Клавки своя корысть, она одну мечту давно лелеет, что посеет меж супругами раздор и Степан к ней не только на часок-другой заглядывать станет, а совсем придет. Что за дуры эти бабы!
        Степан снова поманил Катю. Даже отсюда видно было, как она побледнела, а все одно головой качает: нет, не пойду. Он пожал плечами, развернулся и зашагал домой. Придешь, милая, никуда не денешься! Дома, заложив дверь на засов и сняв штаны и гимнастерку, сел за стол в одном нижнем белье и снова налил в стакан самогона. Опрокинул его одним махом в горло и зажевал ржаным хлебом. Ох, и покуражимся мы сегодня с тобой, Катюша! Без злобы подумал. 
       Катя потеряла всякий интерес к происходящему на экране, еле дождалась конца картины. А Клава все нашептывала: “Не трусь! Прав не имеет. А побьет, иди в партком жалуйся. Там на него управу быстро найдут”. Домой Катерина бежала и тряслась вся, ознобом ее прошибало. Вроде и ночь теплая. Дыхание перевела у самой двери. Постояла немного, прислушиваясь – за дверью тишина. Робко толкнула. Заперто. Опять прислушалась. Ничего. Набрав в легкие воздуха, постучала. Вроде как, шорох какой. Опять постучала. “Степа, открой”. За дверью тихо, ни шороха, ни звука. “Степ, это я, открой!”.
        Степан еще в окно увидел светлое пятно Катиного платья, подкрался к двери и замер в ожидании. Он слышал, как она стучала, как просила открыть. Потом до него донесся тихий звук открывающегося окна, тогда он выхватил деревянный брус засова, распахнул дверь и выскочил на улицу. Катино белое платье метнулось от окна прочь.
       Катя бежала во весь дух, и легкое платье, как флаг, трепетало на ветру. Степан видел, как быстро мелькали ее длинные стройные ноги. Ему бежать было неудобно. Он был бос. В одной руке Степан держал деревянный брус, другой придерживал кальсоны. Тесемки подштанников развязались, и штаны все время норовили сползти. Но все же понемногу Степан настигал Катерину. Он уже занес руку с палкой, губы его растянулись в предвкушении того, как грубое дерево с силой опустится на сдобное, белое тело, когда невольно отпустил руку с кальсон, и те свалились с его поджарого зада. Исподнего на Степане не было. На несколько секунд все его мужское достоинство стало доступным для обозрения любому случайному прохожему. К счастью таковых не наблюдалось. Он попытался на бегу подхватить подштанники, запутался в штанинах, и со всего маха растянулся на земле, пропахав подбородком изрядную борозду на дороге. Палка отлетела в сторону. Катя тоже остановилась. Она метнулась за его же оружием и быстро подхватила. Степан вскочил на ноги. Взглянув в разъяренное, как у фурии, лицо Катерины, он понял всю серьезность ее намерений, и пустился бежать в обратную сторону. Катя с занесенной над головой палкой понеслась за ним. Степан бежал, поддерживая кальсоны обеими руками, задрав штанины выше щиколоток. На бегу ему показалось, что где-то хлопнула дверь. В первый момент он испугался, что кто-то мог видеть их, потом, живо вообразив весь комизм ситуации, стал смеяться. Бежать, смеясь, было трудно.
- Катька, остановись! Не могу больше! Я сдаюсь, - крикнул он на бегу и оглянулся.
Катерина неслась за ним, словно Немезида – богиня возмездия, лицо ее пылало праведным гневом, ноздри подрагивали, как у загнанной кобылицы. Теперь Степан хохотал во все горло. Он добежал до дверей дома и упал, едва переступив порог. Катерина заскочила следом, запнулась об него и тоже растянулась. Тут-то он ее и схватил. Катя испуганно вскрикнула, но он заглушил ее крик поцелуем. В ту ночь они зачали своего первенца.