Вера Турбина

             В субботу вечером Алексей Шатов поехал к кубинцам. Веселиться они умели: Мигель вдохновенно пел под гитару, Рохер был мастак по части выпивки. Впрочем, оба равно уважали ром, водку, вино и пиво.
Общежитие гудело. Кто-то занимался учёбой, кто-то развлекался. Алексей стремительно поднялся на второй этаж, улыбаясь в предвкушении встречи, но у самой двери его остановил умница Густаво, кубинец, живший в одной комнате с Мигелем и Рохером.

— Стоп, Алексей! Там Мигель с девушкой.
— С Олей?
— Нет, с другой.
— И что они делают? — простодушно спросил Алексей.
Умница Густаво пристально посмотрел ему в глаза.
— А! Понял! — хлопнул себя по лбу Алексей. — А где Рохер?
— Ушёл с Леной.
— Куда?
Густаво пожал плечами.

Пропал вечер! Алексей стоял в коридоре, оглядываясь по сторонам. Мимо него шмыгали студенты. Из дверей кухни, отпивая из кружки, вышел молодой араб с тонкими усиками на холёном лице. Сказочный аромат кофе и духов накрыл Алексея. «Тлетворная заграница!» — хмыкнул он, поморщившись, и отвернулся от араба. В отдалении звучала музыка. «Дискотека!» — встрепенулся Алексей.

Дискотека была в зале на третьем этаже. Обежав глазами толпу танцующих, Алексей не нашёл ни самого Рохера, ни его Лены. Взгляд задержался на девушке в бежевых вельветовых джинсах, стоявшей с краю: короткая неряшливая стрижка, обесцвеченные волосы, вся такая щупленькая, робкая. И лицо вполне обычное, если б не чувственный рот — он невольно притягивал к себе. Алексей пригласил девушку на танец и с неприятным удивлением обнаружил, что она была немного выше его. Они молча двигались в такт музыке. Он пытался поймать её взгляд, но она упрямо отводила глаза в сторону. Время от времени подобие улыбки пробегало по её губам. Вскоре Алексей привык к её лицу. «А вблизи она очень даже неплоха», — думал он, одобряя свой выбор.

— Классная аппаратура здесь, — заговорил Алексей. — Хорошо звучит.
— Любите музыку? — отозвалась блондинка.
— Ещё как! В армии страдал без неё.
— Работаете?
— Да! — подтвердил Алексей. — «Всю жизнь на коленях!» — это про нас, паркетчиков.
— Нравится?
— В паркетину с одного удара забиваю гвоздь. Навострился. Через пять лет квартиру обещают.
— Завидный жених.
— Нет уж. Женихом я уже был. Больше не хочется.
Они замолчали. Через минуту музыка закончилась. Алексей проводил девушку на место.

— Пригласите меня на следующий танец, — сказала она, подозрительно озираясь.
Алексей кивнул согласно и поскорей отошёл, чтобы скрыть ликование: он понравился ей! Знать, мы тоже не лаптем щи хлебаем. Он покосился на своё отражение в окне. Однако заматерел в армии: мышцы накачал, морду наел, усики деревенские зачем-то отрастил. У араба усы красивее. Да. И глядеть исподлобья надо отучаться. Но какая откровенная девица!
Зазвучала музыка. Алексей поспешил пригласить свою незнакомку.
— Не хочу, чтобы ко мне один человек приставал, — сказала она, как будто прочитав его мысли.

Человека, впрочем, не показала, и Алексей понапрасну вертел головой.
Они станцевали ещё пару раз, и блондинка сказала, что ей пора возвращаться к себе. Общежитие её было в квартале отсюда. Алексей стал провожать.
Листья на газонах блестели после дождя, и трудно было понять, где жёлтые, где красные, где зелёные. Голые деревья, казалось, были покрыты лаком. Темнота пряталась под арками домов. И только лужи радовали, отражая свет из окон.
— По правде, я думал, вы немка.
— Почему?
Алексей чуть не ляпнул, что у него есть знакомые немки-студентки, такие же лохматые, мужеподобные, умные, но вовремя извернулся:
— Вы непохожи на русскую.
— Вот ещё новость! — фыркнула она и, взглянув на него, сказала:
— Можно и на ты. Мне всего девятнадцать.
— Мне двадцать один. Почти ровесники.
— А зачем… тебе… понадобились немки?
— Говорить на немецком. Отупел в армии. Надо мозги прокачать.
— Не люблю немецкий. Только услышу — и хочется взять в руки автомат. Мои во Пскове были под оккупацией.
— Хм, «автомат»… А ты на каком факультете?
— Психологии.

— О! Я, кстати, вспомнил недавний сон об автомате. Рассуди как психолог. Будто вернулся я с войны в город. А город большой, как Москва или Питер. Всюду гражданские. Люди сидят в ресторанах, танцуют, поют, играют в шахматы на скамейках, смеются, выходят из трамваев, пускают воздушные шарики. И никому дела нет, что идёт война. Что моему товарищу оторвало ногу на мине, что мне осколком распороло брюхо. И такая обида взяла, такая вспыхнула злость, что сорвал я с плеча автомат и давай стрелять прямо в их улыбающиеся лица. Очередями во всех подряд. Будто зверь!

Алексей прервал свою пылкую речь, потому что ступил в глубокую лужу и теперь тряс ногой, вытряхивая воду из ботинка. Блондинка продолжала идти.
— Это армейская «дедовщина», во-первых, — сказала она ровным голосом, глядя себе под ноги. Потом обернулась и, метнув в Алексея короткий хищный взгляд, продолжила: — А во-вторых, человеку иногда нравится быть животным. Сбросить с себя запреты, приличия, правила и делать то, что делать нельзя, но очень хочется. У меня есть приятель, болгарин. Он действует так: пришёл, увидел, завалил.
Она опять многозначительно посмотрела на Алексея.

— Юлий Цезарь, Наполеон Бонапарт — были решительные люди. И как мужчины тоже…
Алексей растерялся: то ли она поощряла его, то ли уже осуждала. Но, кажется, всё вместе: и то, и другое. Они были уже возле общежития. На ватных ногах Алексей поднялся за ней на этаж, проследовал по коридору до двери под номером 43. Она махнула рукой:
 — Моя комната. — И прислушалась. — Никого нет. Пока.
Алексей было ступил назад, думая, что она прощается, но вовремя сообразил: «Никого нет пока» — она сказала о своих сокоешницах.

— Поначалу новый знакомый стоит у меня на определённой высоте, — начала девушка, отпирая дверь. — Если он не делает того, что должен сделать, то переходит на ступеньку ниже. И с каждым новым промахом опускается всё ниже и ниже, пока я не решаю порвать с ним.

Войдя в комнату, она обернулась и смотрела Алексею в глаза холодным, немигающим взглядом. «Будто в микроскоп разглядывает подопытную инфузорию», — подумал Алексей с неприязнью, не решаясь переступить через порог. И с каждой секундой он цепенел всё больше и больше… По коридору бодро приближались соседки.

— Давай я завтра загляну. Часов в семь.
— В восемь, — сказала блондинка и повернулась спиной.
Всё воскресенье Алексей думал о незнакомке. Девятнадцать лет и такой ум! Такая опытность! Нет, такой женщины в его жизни ещё не было. И чего там скрывать: если б она закрыла глаза хотя бы на миг, он бы переступил. Чай, не монах. Не отказывать же себе в удовольствии.

Наступил вечер. Алексей страшно нервничал. Беспрерывно встряхивал рукой, чтобы посмотреть на часы. Проверял рукой, гладко ли выбрит. Верхняя губа без усов холодила. Как дитя, радовался, что он не перепутал рубашку с  брюками и застегнул все пуговицы. Обгоняя свою тень, он уже подходил к общежитию, как вдруг свернул в продовольственный магазин. Купил бутылку марочного вина. Зачем? Никогда не ходил  с бутылкой на свидание, а тут — на тебе! И всё от волнения. Знакомую лужу обошёл стороной. А дальше — бегом. И вот он уже постучался в дверь под номером 43.

— Открыто! — раздался знакомый девичий голос.
— Привет! — сказал Алексей, войдя в комнату.
Девушка сидела на кровати. Ещё три стояли без своих хозяек.
— Ещё нет восьми. Без четверти, — она поправила тонкие часики на своей руке.
— Могу подождать, — обиделся Алексей.
— Я пошутила, — деловито сказала блондинка. — Возьми стул.
— А нож есть?
Алексей поставил на стол бутылку.
— Что такое? — она повысила голос.
— «Мускат Прасковейский».
Пожав плечами, она подала нож и поставила два стакана на стол. Алексей срезал пластмассовую пробку, наполнил стаканы.
— И какой у нас тост?
— За знакомство, — он поднял стакан и представился: — Алексей.
— Вера.

Они чокнулись. Сделав несколько глотков, Вера медленно облизнула верхнюю губу кончиком языка и взглянула на Алексея.
— Невеста была красивая?
— Что? Ах да, красивая. Очень красивая.
— Почему же не женился?
— Заявление подали, а меня в армию загребли. На два года. Она загуляла.
— Типичная история.
— Да я сам виноват. Скучно с ней было. Бывало, идём, я рассказываю что-нибудь, она молчит. Я и так и этак — она молчит. Всё равно что камни бросать в сухой колодец: ни всплеска, ни булька, ни отзвука. Психанёшь, бросишь её, а потом оглянешься — она бежит за тобой, как собачонка. И жалко её становится. Привыкаешь к человеку. Пойди потом порви с ним…
Алексей задумчиво барабанил пальцами по столу. Вера поднялась со стула и, вскинув руки над головой, потянулась всем телом, будто проверяя исправность своего организма. Под блузкой упруго обозначилась грудь. Что-то хрустнуло в пояснице. Девушка перешла к окну и обернулась к Алексею.

— Я знаю, что ты хочешь сделать, но мне интересно, каким способом ты будешь это делать.
Плотоядная улыбка сияла на её лице, а глаза обдавали холодом. Щёки рдели румянцем — то ли от волнения, то ли от вина.
Алексей вздрогнул, приподнялся на стуле, посмотрев на дверь, снова сел, наконец встал и подошёл к ней. Она подняла подбородок. Он взял её за плечо, потянулся к ней губами, она стряхнула его пальцы и проскользнула вглубь комнаты. Алексей погасил свет, нашёл её в темноте, обнял и увлёк на кровать. Она опять выскользнула и толкнула его на кровать. Он хотел подняться, но она уже навалилась на него и принялась обтираться о его ноги, живот, руки... Алексей дрожал от изумления. Голова шла кругом. Он уже тоже хотел вылезть из своей кожи, чтобы чувствовать всю её девичью плоть. Он тыкался губами в её губы, пока она не обхватила его рот своим. Казалось, они вместе полетели в бездонный колодец, ускоряясь с каждой секундой. И тут в дверь постучали.

— Вера! Турбина!
Они вскочили как ужаленные, поправляя одежду и причёску. Вера на цыпочках подошла к двери. Снова стучали. Потом послышались удаляющиеся шаги. Вера зажгла свет, высунулась в приоткрытую дверь и, обернувшись к Алексею, показала двумя пальцами: иди!
Он ещё задыхался от чувств, но злость уже закипала в нём. Протиснувшись мимо Веры, он кинул:
— Увидимся! — и пошёл по коридору.
Она криво улыбалась, провожая его холодным взглядом.
На улице шёл дождь, и казалось, темноту наискось рассекали иглы света. Тяжёлые капли скользили по голым веткам, срывались вниз. В лужах лопались пузыри. Алексей не замечал, что давно вымок с головы до ног. Он метал яростные шаги, вскидывая руки наотмашь. В голове лихорадочно пульсировал вопрос: что это было? Он терялся в догадках. Эксперимент? Разврат? Игра?