Ковчег

г. Владивосток, ноябрь 2020 г.

В душе я дизайнер, художник, женщина кроткая и нежная, но всю жизнь проработала диспетчером в порту среди докеров. У меня уже шестьдесят годков за плечами, и я дама с богатым жизненным багажом. Всякого я в жизни повидала, многое тяжёлое пережила, меня трудно удивить, но эпидемия затронула и напугала. Я почувствовала себя маленькой девчонкой на маленьком плоту, который несёт меня куда-то, бьётся о крутые берега и срывается в грохот водопада…
Разгар пандемии. Сижу дома, борюсь с астмой. Начинаю задыхаться всё больше и больше. Тут сестра зашла и говорит: «Ты чего сидишь? Вызывай скорую помощь, вдруг у тебя ковид. Ты у нас женщина крупная, дом без лифта. Кто тебя понесёт? Ты о чём думаешь?»
А я чувствую – умираю. Да ещё возраст для ковида у меня опасный. Собрала сумку с вещами. Вызвала неотложку. Жду.
Скорая приехала довольно быстро, а я в неё залезть не могу. Ступенек в машине нет, посадка высокая, а у меня колени больные. Да и тяжёлая я, не поднять меня. Тут водитель не растерялся и говорит: «Давайте я вам заднюю дверь открою, куда каталки завозят». Открыл, села я на пол машины, и так на полу и поехала в больницу. Врач мне говорит: «Женщина, вы так куртку себе испачкаете». А я ей отвечаю: «Мне сейчас не до куртки, я подняться не могу». Еду, и мне уже всё равно: что больной позвоночник, что невралгия стреляет в разные стороны тела, что подагра жизни не даёт, лишь бы довезли. Так захотелось ещё пожить. Вот и больница-спасительница. Впервые за несколько десятилетий мне делают МРТ, раньше не влезала в аппарат, не брали, берут мазки. Диагноз подтвердился, и меня везут уже в другой госпиталь и опять в машине без ступенек, сидя на полу. Привозят, кладут на кровать и дают подышать. Ночью падаю со скользкой высокой кровати. Всё как в тумане, голова плохо соображает. Лежу на животе, переворачиваться нельзя, спина ноет, в ногу стреляет, но главное – я дышу. Понимаю, что помощь пришла вовремя. Спасибо докторам. Дышу кислородом и чувствую, что легчает. Приходят санитары – молодые ребята, подмывают, меняют памперсы. Стесняюсь. Сначала пыталась как-то сама за собой ухаживать. Потом сдалась. Нет сил. Через несколько дней в голове стала появляться кое-какая ясность. Полегчало, и уже стала осматриваться вокруг. В палате нашей лежало восемь женщин, и все стояли в очередь к Богу за здоровьем.
Вспомнила рассказ племянницы о том, как её крестили в 90-е годы. Крещение в те годы приобрело массовый характер. Крестили сотнями одновременно. Вот и она с подружкой в рождественские морозы решила покреститься за компанию. Люди искали защиты у Бога. Пришли в церковь. Думали, что их будут крестить большой группой. Даже полотенца с собой брать не стали. А их завели на второй этаж церкви в небольшое помещение. Посреди комнаты стояла купель в виде большого чана. Желающих пройти обряд крещения было человек двенадцать: мужчины, женщины и дети, и стар, и млад. И тут батюшка говорит им: «Раздевайтесь». «Как раздевайтесь? – спрашивают они. – Хоть бюстгальтер с комбинацией оставить можно?» «Можно», – разрешил батюшка. «И вот стоим мы все перед Богом, родные: мужчины по пояс раздетые, мы полуголые, в зимних расстёгнутых сапогах со спущенными ниже коленей рейтузами, в руках держим свечи, и никому не стыдно», – поведала племянница.
Вот и я стала потихоньку приходить в себя и осматриваться.
В больнице лежали не только граждане разных рас, национальностей, но и разных «сословий». Мужики в трусах, как дома, расхаживали по коридору до туалета и обратно, и всем было до этого фиолетово, да и мы, женщины, выживали как могли. Главное – живы. Главное – оказаться в команде счастливчиков, потому что везло далеко не всем. Вирус не делил нас на богатых и бедных – «косил» всех без разбора. Больницы были переполнены, врачи работали на износ. Населению оказывалась экстренная помощь, и долечиваться отправляли домой, чтобы освободить койки для новых больных.
В нашей палате недалеко от меня лежала женщина, и звали её Людмилой. Она, как только немного пришла в себя, стала громко возмущаться: «Дайте мне отдельную палату, я заплачу! Что это такое! Что за условия! Хочу отдельную палату с телевизором и отдельным чистым туалетом! Не хочу я с этими убогими рядом лежать!» Ей объяснили, что она не на «Титанике» и спасательных шлюпок для богатых здесь не предусмотрено. Что все здесь, как на ковчеге – спасаются совместно, а кому не нравится – отправляются домой в свободное плавание. «Наверное, ей перед смертью важно посмотреть телевизор, ещё хоть одним глазком взглянуть на чужую жизнь и опорожнить кишечник в тишине на чистом унитазе», – мелькнуло у меня в голове. Хотя потом я поняла, что всё было не так просто и те, которых ковид лишил обоняния, невольно оказались в привилегированном положении. Люда сразу поутихла, да и врачи несерьёзно относились к таким требованиям, поскольку понимали, что болезнь повреждает человеку мозг. Хотя почему вирус и почему мозг? Может, души наши продырявились и превратились в сплошное решето ещё раньше?
Мы долго к этому шли и, наконец, пришли. Наши кладбища, где люди на общих тропинках ставят оградки, чтобы места на кладбище побольше занять. Так сказать, с запасом на будущее. Да такие, что не перелезть. А то, что другим людям невозможно потом к могилам родных пройти, об этом они как-то не задумываются. А тут взяли моду склепы строить с постаментами. Вскроют слой земли, и памятники с оградками в округе начинают заваливаться и кособочиться. А им что? Это же чужие могилы. Соберут мусор у «своих», и вместо того, чтобы вынести его куда положено, навалят на соседнюю могилу. А если рядом окажется заброшенная могила, то не поставят свечку, не положат на помин души печенье или конфет, а устроят свалку прямо на памятнике. Смотришь, и нет могилы, кого-то другого уже похоронили. Хорошо еврейским кладбищам, на них не положено перезахоранивать.
Помню, знакомой моей было за восемьдесят. Катаракта ослепила ей глаза, и она не могла самостоятельно передвигаться в пространстве. Наступили родительские дни, и она заявила детям, что поедет с ними на кладбище. Дети стали возмущаться: «Мама, ты как через оградки перелазить будешь? Мы сами еле-еле добираемся». «А я дойду, я перелезу. Вы за меня не переживайте. Вы только доведите меня, дети», – сказала она. И дошла, и перелезла, и помянула всех, и счастлива была её душа.
Как-то оказалась я у одной святой в склепе. Стоим, ждём своей очереди, чтобы к могиле прикоснуться, дань уважения отдать и спасибо сказать. Помещение маленькое, в углу ещё иконная лавка стоит. И вдруг вижу: заходит группа людей, такие верующие музейщики, и внаглую образуют вторую очередь, чтобы поскорее взглянуть и прикоснуться. Смотрю на них и думаю: «Да не поможет она вам. Это ведь очередь не за колбасой в магазине. Ладно, не обошли они три круга вокруг склепа, не помолились, не попросили о своём, не написали записочку и не бросили в костёр забвения. Всё это ладно. Может, не пришли ещё к вере. Не научились уважать себя и окружающих людей, так выходит тоже – не всем дано. Наглость для вас второе счастье – тоже бывает. А вот что не проявили они к святой элементарного уважения, не смогли даже очередь отстоять, чтобы просьбу свою передать – это уже слишком. Ничего не сказала я им, пусть проходят, раз спешат, а я ещё постою, ещё попрошу, ещё помолюсь за душу свою грешную».
Порой к нам в палату заходили мужчины или женщины и стояли в проёме, как зомби, как будто забывали, куда шли. А мы уже знали, что это амнезия, и просили санитаров помочь им найти их палату или помогали сами, как могли. Санитары были нарасхват. Как-то привезли нам бабушку в палату. Женщине за девяносто лет. Смотрю, в туалет бабушка не ходит, памперсы ей никто не меняет, лежит уже целый день в тёплом халатике и молчит.
«Ребята, – говорю санитарам, – сводите бабушку в туалет, а то человек от стеснения помереть может». «Спасибо», – тихо сказала мне бабулька. Вот так одним большим «колхозом» и выживали. И надо сказать, что народ наш настолько привык к цивилизации, что порой до смерти ею себя доводил. Привезли как-то раз из реанимации женщину молодую, только откачали, а она раз, и в душ побежала. Мы ей: «Какое тебе мыться? Лежи». Вышла из душа и упала без сознания. Её снова в реанимацию. Обратно уже не вернулась. Другую девицу выписали на лечение домой. Так она тоже сразу в душ мыться пошла. Вышла – температура поднялась. Оставили ещё на неделю в больнице. С ума все сошли, что ли? Воспаление лёгких! Какое мыться?!
Чувствую, выздоравливаю потихоньку, уже болтаю с соседками и юмор ко мне вернулся. А с юмором выздоравливать веселей.
Как-то подходит ко мне Людмила и говорит:
— Наташа, я вот всё понять не могу. Ты зачем колбасу на подоконнике хранишь? Думаешь, она на солнце полежит и вкуснее будет?
А я смотрю на неё и понять ничего не могу:
— Какую колбасу? Люда? Ты о чём?
Смотрю на подоконник, а там мой ободок для волос кожаный лежит. Беру этот злосчастный ободок и надеваю себе на голову. Народ вокруг чуть не умер от смеха от эстетического шока, который пережила Людмила. Грех смеяться над больными, но мы ведь все в палате были как в одной лодке.
Свой мешок с вещами я хранила под своей высокой кроватью, и не раз Люда покушалась на него и пыталась забрать себе. А тут выписали её. Я пошла в туалет, а она всё-таки добралась до моего мешка, вытащила вещи, разложила на своей кровати и с интересом, как на выставке дизайнерской одежды, рассматривает мою огромную юбку и при этом складывает мои вещи в свою сумку. «Да что ты будешь делать! Люда! Это ведь мои вещи. Нет, тащит и тащит! – говорю ей. – Ой, Людмила, дай Бог тебе здоровья!»
Выписали меня. На следующий день пришла ко мне на дом врач и принесла совершенно бесплатно пакет с лекарствами. «Выздоравливайте», – говорит. «Спасибо, – говорю, – я постараюсь». А сама прикупила себе маленькую скамеечку и поставила в прихожую. Чтоб уж в следующий раз в гости к Богу с комфортом поехать. Не дай Бог, конечно! Тьфу! Тьфу! Тьфу!
А тут недавно пошла я за усопшего мужа свечку поставить. Зашла в церковь и стала обходить иконы. Тут подхожу к иконе Николая Чудотворца и вижу мальчика в белой крестильной рубашке со свечой, а рядом с ним женщину. Мальчишке лет десять на вид. Понимаю, что крёстная подвела мальчишку в первый раз свечу поставить. Женщина ему говорит: «А теперь загадай желание и попроси Господа, чтобы оно исполнилось». А мальчик вдруг вслух заговорил, да так громко. «Хочу, – говорит, – чтобы мои близкие были живы и здоровы» и поставил в подсвечник свечу. «Да, какой великий муж пришёл в этот мир. Не за себя попросил», – подумала я.
Канон в церкви находился в самом углу. Осторожно наклонилась, ставлю свечку за упокой души и чувствую: запах палёного меха пошёл. Где загорелось – не вижу, но понимаю, что у меня где-то сзади загорелся мех на капюшоне. Пытаюсь обернуться, посмотреть, где горю. За мной стоит круглый подсвечник с горящими свечами, и на его фоне кажется, что горю я, вся в языках пламени. Слышу, женщина за мной стоит и вместо того, чтобы помочь мне затушить мех, причитает. «О Господи! О Господи!» – говорит. И в эту секунду пришло понимание того, что спасти себя могу только я сама. Изловчилась и стала наугад бить себя рукой по меху и затушила на себе пожар.
«Наверное, нагрешила. Прости меня, Господи», – подумала я.
Может, моя болтовня задела или обидела, так вы простите меня. Не со зла я, по глупости душевной.