Мария и Джоконда

Только руки, привыкшие к работе и ещё не забывшие, что такое чистота и порядок, делали по привычке своё дело. Они стирали, складывали постиранное бельё, мыли посуду, застилали постель, давно постигшую одиночество, холодную и не радостную от застиранных невзрачных простыней и одеял. А душе было всё равно. Впрочем, как и Марии, которая стала спокойна к своему неяркому облику и почти не смотрелась в зеркало. А что она там не видела? Выцветшие от времени и потерь глаза? Бледные губы, забывшие о помаде? Волосы с проседью, словно полосы её жизни - светлые, тёмные, светлые...? Но, все-таки, в глазах ещё улавливалось чувство живого человека - тихая лёгкая грусть.
           Мария не была совершенно одинока. Дети и внуки выросли и жили отдельно. Иногда они встречались, но встречи стали всё реже. Она никому не жаловалась. Что поделать? У них своя жизнь, работа, семьи. До матери ли? Но всё же они виделись и то, благодаря ей. Именно она, очень скучая, навещала их, но не часто, дабы не докучать лишний раз. Они редко рассказывали матери, как обстановка на работе, в школе, но по интонациям Мария чувствовала их настроение и понимала, всё ли у них в порядке.
            Вот и сегодня, возвращаясь от младшей дочери, мысленно разговаривала сама с собой, удивлялась и радовалась, как незаметно подрос внучок, и огорчалась одновременно, что он уже не бросается в её объятия, как прежде, не прижимается нежной щечкой к её и не говорит, как сильно её любит. Тяжело ступая, смахнула выкатившуюся вдруг из уголка глаза слезу, высморкалась в скомканный носовой платок и.… засмотрелась на сидевшую на углу её дома собаку. Мария знала всех дворовых собак, которые каждый день по нескольку раз лениво выгуливали своих хозяев. Она примечала и помнила приходящих из других дворов разных псин. Но эту никогда не видела раньше. Её светлая шерсть, некогда рыжая, а теперь выгоревшая, потрёпанная, свалявшаяся в некоторых местах в колтуны, не имела блеска, не лоснилась, как у сытых и ухоженных кобелей и сучек. Но пройти мимо этой собаки равнодушно, и не бросив взгляда, было невозможно. Что-то царственное, величественное было в её осанке. Голова на длинной собачьей шее была поднята горделиво и почти не двигалась, только глаза жили на её морде. Они осматривали прохожих и местность этого двора. Хвост спокойно, как и его хозяйка, кольцом лежал вокруг туловища на земле. Одна передняя лапа покоилась на другой. Челюсти были сомкнуты, уголки пасти чуть приподняты, что напоминало подобие улыбки.
- Джоконда! Вылитая Джоконда! - выдохнула Мария. - Как грациозна!
Она решилась подойти к собаке поближе и спросила:
- Ты кто?
- Как звать?
- И откуда?
- Таких не бросают. Сама, видно, сбежала от хозяина. Обижал, наверное?
Собака уставилась на Марию, слушая внимательно, словно понимая остановившуюся возле неё женщину. С последним вопросом поднялась и опустила голову.
- Бедная! Точно обижали, вон, как встрепенулась.
- Всё то ты понимаешь. Что же с тобой делать? Голодна?
Собака вновь вскинула голову и с такой грустью посмотрела на Марию, что та, не выдержав во внутрь проникающего взгляда, протяжно вздохнула, сочувствуя животному. Минуту помыслив, жалостливо кивнула:
- А пойдем-ка со мной, голубушка. - Я одна живу. Накормлю тебя, помою, а там посмотрим. А звать тебя буду Джокондой. Согласна?..
               
По дороге, обходя рытвины и ямки на асфальте, к своему подъезду шагали два живых существа - женщина и собака, по выпрямленным спинам и взбодрившимся осанкам которых было понятно, что Одиночество, замедлив свой шаг и приостанавливаясь, раздумывает, стоит ли теперь сопровождать их.