«Михайловы и Чупины. Двести лет на службе Отечеству»
Масштабная семейная хроника, охватывающая более двух веков российской истории через судьбы двух соединившихся родов — русских дворян-воинов Михайловых и потомков древних алтайских ханов Чупиных.
От кровопролитных сражений времен Суворова, Отечественной войны 1812 года и Кавказа — до сибирской ссылки, золотых приисков, Первой мировой войны и трагедии раскулачивания 1930-х годов. Написанная 84-летним автором по семейным преданиям и личным воспоминаниям, эта книга рассказывает о простых и сильных людях, которые, несмотря на все потрясения и несправедливость властей, сохраняли честь, трудолюбие и верность своей земле.
Пролог
Стойкость государства зависит от стойкости его отдельных граждан и умных правителей. Если государство имеет большие размеры и, соответственно, граничит с другими, оно обязано заботиться о границах: приходилось давать отпор нападавшим, расставлять на границах кордоны. История не знает примеры, когда бы государству не приходилось защищать свои дома, свою землю, и оно обязано за всё это стоять стойко. Правители должны заботиться о защитниках, доверять им, тогда и граждане будут доверять государству.
В нашей стране был девиз: «За Бога, царя и Отечество». За Бога — значит за веру. Вера — это сущность народа, его моральные, христианские ценности. За царя — это за то, вокруг чего должно быть единение, сплочённость народа. За Отечество — то, что создано поколениями: отцы, деды, предки. Это за землю, где живём сейчас, где жили, где созданы ценности поколениями.
Русский мир не может без этого. Каждый понимает, что один не может углядеть за всеми. Правители нужны. Однако за века привык русский, в конечном счёте верить одному царю. Потому у нас и остаётся царь в голове при наших огромных расстояниях. Как у моих родственников по материнской и отцовской линии.
Михайловы
Барин — «батюшко»
Ипполит Платонович ехал в коляске по селению. В коляску был впряжен сивый крупный мерин. За последнее время застоялся он, накопил лишнего жирку. Надо его было хорошенько прогнать, потому впрягли его одного, без напарника: пусть понапрягётся. Было за два часа до пополудни. День выдался не жаркий.
Надо было проверить коляску: вчера велено было сделать шире ободы колёс, поставить пружины под сиденье, чтобы парусиновый верх можно было откидывать назад в хорошую погоду.
Когда ранее договаривались с кузнецом, Фёдор заверил Ипполита Платоновича: всё будет сделано, как он выразился, «чики-брики» — это в его понимании очень хорошо. Ипполит решил испытать это «чики-брики».
Давнишний слуга, сподвижник и друг Иван вырулил мерина на улицу.
На улице поселения по сторонам дороги стояли аккуратные дома поселенцев: бревенчатые мазанки, побеленные и сложенные из золошлаковых прокалённых От земли дома были приподняты не менее чем на локоть (так велел «батюшко»). Крыльцо к дверям дома — из широких досок, в полторы четверти; над дверью обязателен навес для отвода дождя. С улицы дома обнесены решётчатым заборчиком (обязательно аккуратным, выкрашенным настоем из крапивы или листьев бузины). Двор тоже разделён на две части и обгорожен: меньшая часть — для людей, а большая, отделённая заборчиком, — для загона и выгона вглубь усадьбы скота. Ворота должны обязательно быть украшены резьбой: цветами или контурами диковинных зверей (так велел «батюшко»)
На улице ни одной гуляющей коровки овцы, или козы, или собаки. Лишь вдали две старухи собирали лопатками толи конские катышки, толи коровьи «лепёхи». Барин не выносил на улице без присмотра животных, а собаки должны нести свою службу на привязи. Он особо приходил в сердитость, когда улицу гадили животным дерьмом.
Желания барина вначале не нравились селянам. Для вразумления пришлось нескольких отвезти на конюшню и дать прочувствовать пять ударов ременных вожжей на голой спине. Далее другим стало нравиться, когда идёшь по улице, разинув рот, заглядишься на летящую ворону и при этом не вляпаешься в коровье дерьмо.
Годом ранее Ипполит Платонович зашёл в кузницу к Фёдору, чтобы договориться о решётке на могилу предков. Заказ был принят. Кузнец посетовал: будь у него такое и такое «оборудование», он мог бы ковать интересные поделки. Вскоре Ипполиту потребовалось быть в Орле для переговоров с купцами и заводчиком. Там он купил «такое и такое» оборудование и отдал кузнецу. Фёдор обрадовался покупке, как мальчишка, орловскому крупному прянику и чуть ли не прыгал по кузнице от радости. Ипполит очень зауважал кузнеца за преданность делу.
Мерин «Сивый» вёз коляску на другой конец селения. Коляска катилась ровно, сзади приподнятый верх не пропускал ветер, седушка при толчках не поддавалась. Только Иван был недоволен: ему не пришлось использовать бич, чтобы огреть собаку или козу.
— С крыльца поспешно сбегала жена кузнеца, яркая черноволосая брюнетка: «Батюшко» — князь, как вовремя, только что вынула грибной пирог из загнеты Такой духмяный и румяный: буду рада угостить.
— Все хвалят твои пироги, Ульяна.! Угощай, очень хочу отведать.
Широкий деревянный стол с резьбой дивной работы, по толстым разлапистым ногам стола поднимались и спускались диковинные змеи и рыбы. Скамейки у стола тоже были украшены.
Зашёл кузнец Фёдор, коротко поклонился. Ипполит подал руку, похлопал по плечу. Тем временем маленькие ребятишки, пыхтя, залезли к барину на колени, самая малая вскарабкалась ему на плечи. Ульяна подала на глиняной тарели нарезанный румяный тёплый рыбный пирог. В таких же кружках — простоквашу: густую, со сметаной.
Фёдор из шкафа достал берестяный, украшенный резьбой туес и налил в кружки напиток. Запахло особо. — Настойка перегонного, первача — на сосновых шишках и листьях брусники. Настой показался крепким (очень!) и средней терпкости. — Славный у тебя, Фёдор, напиток, будучи в Турции, не пивал такого!
— Пришлю боярину туесок.
Тем временем ребятишки, исследовавшие боярский костюм, начали слезать. Ипполит, придержав их, каждому дал по длинной, в обёртке, конфете, и они укрылись в углу.
Пирог оказался на славу вкусным. Ипполит отёр губы и руки расшитым полотенцем, проковылял к хозяйке (на левой ноге был протез в сапоге), надел ей на шею янтарное монисто. Хозяйка вспыхнула как маков цвет, подошла к окованному медными полосами сундуку и достала из [неразб.] широкий шарф из белой овечьей шерсти, расшитый красными маками.
— Примерь, боярин! От всей души!
Боярину рассказывали, как крестьянки трёх деревень, которыми он владел, хвалились одна другой:
— А у меня гостил боярин. Я его угощала пирогом, другая, солёными грибами, третья - щами (другая — щами, третья, четвёртая, пятая и т.д.).
— А мне подарил монисток (другой — бусы, следуюейя — колечко и т.д.).
— А вот я ему выдала то-то и то-то.
Этого «то-то и то-то» у неё скапливалось, и он, бывая в городе, передавал в дом престарелых солдат, отставленных от службы в армии…
* * *
И сейчас, возвращаясь к себе в усадьбу, ему вспомнилось прошлое… Его отец, Платон Михайлов, служил при императрице Елисавете в Семёновском полку. В сражении с пруссаками, в Кунерсдорфском сражении, стойко держал оборону. Уже стоя по щиколотку в крови, вытекавшей из раны, не отступил с позиции ни на шаг и сдержал пруссаков. Впоследствии за этот подвиг указом императрицы велено было носить в полку красные сапоги. В том бою Платон получил тяжёлое ранение, и службу пришлось отставить.
В 1783 году генерал Румянцев (впоследствии Румянцев-Задунайский), проездом в Задунайскую армию, посетил своего сослуживца Платона Михайлова в его имении. Случилось так, что два дня ранее из офицерского училища на побывку приехал сын Платона — Ипполит, поручик. Генералу понравился поручик: рослый, почти богатырь, приятен мужеской красотой. Справился о приёмах единоборства.
— Штыком владею, стреляю хорошо. Я двуручный, могу биться обеими руками.
— Я, Платон, забираю молодца. Послужит у меня порученцем полгода, далее будет видно.
Шла война с турками: шестая или восьмая по счёту. Генерал определил Платона своим порученцем.
Шло сражение на р. Рымнике. У турок было превосходство в численности войска в три раза. Русскими командовал Суворов А. В. Румянцев направил ему в помощь 12 тысяч человек и послал Ипполита с пакетом, где рекомендовал Суворову подождать подхода резерва.
Более чем за версту впереди было видно: идёт бой. Наверное, бригадир Васильчиков, стоящий с полком в арьергарде, отбивался от откуда-то напавших турок.
Конь, внезапно потянув в сторону и Ипполит увидел лежащего на земле турка в офицерском френче, рядом пасся конь. — Похоже, как и я, порученец, — подумалось Ипполиту. Осмотрев турка увидел пулевое ранение под левой лопаткой. Не повезло ему. Под френчем в кармане обнаружился пакет тёмного цвета, в нём — лист желтоватой бумаги с каким-то текстом арабской вязью. В штабе разберутся, — решил Ипполит, обыскивая далее. Слева к брючному ремню был привязан тонким кожаным ремешком мешочек из плотного зелёного сукна. Развязав, Ипполит был изумлён: золотой песок, мелкие золотые кольца с изумрудами — примерно весом в два фунта.
— Тебе, Махмет, это уже ни к чему, а мне пригодится.
Забрав находки, Ипполит догнал неспешно ехавшего ординарца…
Наехали на роту солдат-пехотинцев, стоящих как бы неприкаянно.
— Я поручик Михайлов, еду с поручением к генералу. Почему прервали поход?
— Вон из того лесочка выскочили две роты черкесов. Пришлось принять бой. Черкесов отогнали, но командир и ещё два офицера погибли. Мы остались без командиров.
— Ординарцу приказал: «Возьми пакет. Всячески таясь, превратись хоть в воробья, но доставь пакет генералу».
— Принимаю над вами командование. Капрал, слушай: воинов надо расставить в три колонны по два человека в ряд. Между колоннами — две сажени. Меньше будет потерь от пуль. Знамя полка — в середину. Барабанщики вперёд. Ружья зарядить, штыки примкнуть! Выпить по глотку воды. Впереди бой — поможем своим. Шагом! Штыки наперевес! Слушай мою команду. За мной, шагом! Пошли…
Ипполит, имевший сильный басовитый голос, вдруг громко запел:
— Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваши деды?
— Из колонны ответил баритон:
— Наши деды — громкие победы. Вот где наши деды!
— Ипполит прибавил басовитости в голосе:
— Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваши жены?
— И уже два баритона ответили из колонны:
— Наши жены — ружья заряжены. Вот где наши жены.
— Ипполит гаркнул во всю мощь, басом:
— Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваши детки?
— В ответ гаркнула вся колонна:
— Наши детки — сабли, пули метки. Вот где наши детки.
Уже впереди, в пяти саженях, турки стеной навалились на каре Васильчикова…
— Залпом, пли! — С полсотни турок упало. — Барабанщики — бой! Знамя охранять! За мной, в штыки!!!
Ипполит выхватил свой палаш, содрал саблю, у убитого турка
Усатого турка встретил скрещенными палашом и саблей, откинув штык турка вверх. В тот же миг носком сапога сильно пнул неприятеля под коленную чашечку. Кажется, у того треснуло колено… — О, алла! — закричал он и упал, извиваясь. Пробегавший Иван саданул страдальцу штыком в живот.
А на Ипполита навалился здоровенный турок с выпученными чёрными глазами. Ипполит палашом сильно повёл штык турка в сторону и, придерживая штык, скользнул за плечо и рубанул саблей. Отлетело ухо «правоверного» и половина щеки… Сзади Ипполит получил штыковую рану в левое бедро… Развернувшись, обеими руками сильно ткнул турка: сабля вошла тому в глаз, а палаш — в открытый рот…
Получив неожиданную помощь, Васильчиков развернул каре, и теперь уже с двух сторон русские навалились на турок. — Бей лихоимцев, бей уродов! — орали солдаты, орудуя штыками, как цепями при молотьбе. Чувствовалось, что турки начинали приходить в смятение. Ипполит был в светлом френче. Опознав в нём офицера, несколько аскеров навалились на него. Двуручный и сильный, он отбивался. Ещё несколько аскеров получили от него удары саблей и палашом, и всё же какой-то турок штыком пробил ему правую ногу под коленом. Показалось, что ударили здоровенной кувалдой, и он упал, потеряв сознание. Его тотчас окружили солдаты, над которыми он принял командование: зарядили ружья и, когда набежали другие аскеры, встретили их ружейным огнём. Частой дробью забарабанил барабан, раздался новый залп — и турки побежали. Васильчиков велел их провожать залпами, а сам быстро подошёл к скученной группе…
С тела Ипполита стаскивали двух аскеров [неразб.].
— Кто это?
— Ваше благородие! Он назвался поручиком Михайловым. Ехал куда-то с ординарцем, когда увидел нашу роту. Мы к тому времени остались без командиров — убили в бою с черкесами. Поручик послал далее ехать ординарца и передал ему пакет, а сам принял над нами командование. Мы поспешили к вам на помощь. А как он пел, пока торопились к вам! Гаркал, как поп в церкви!
— Как во время вы нас выручили. Я видел: дрался он лихо. Герой! Двух коней сюда. Носилки сюда!
— Ты кто?
— Солдат Иван Тихоступ, вашбродь!
— Вижу, в руку ранен. А ты кто?
— Солдат Семён Вожжев, вашбродь!
— Тоже ранен. Только в другую руку. Видите: за той горушкой тополя торчат. Там госпиталь. Туда отвезите поручика, и вас там будут лечить. Не отходите от него ни на шаг. Проследите, чтобы все личные вещи поручика были сложены ему под подушку, чтобы ни чего не исчезло на стороне. Через день лично проверю. Вот вам по золотому. На первое время хватит. Возьмите эту фляжку. В ней по четыре глотка. Взбодритесь и поспешайте.
Очнулся он в госпитале во время перевязки. Ногу сохранить не удалось: отняли ниже колена. Ивану ниже локтя отняли левую руку, Семёна вылечили, и он отправился служить далее.
Во время лечения госпиталь посетили генерал Румянцев и полковник Васильчиков.
— Сожалею, что так случилось, — сказал генерал. — Ты представлен к награде — офицерскому Георгию. Все, кого ты привёл в бой, награждаются солдатскими Георгиями и деньгами. Возьми: здесь тысяча рублей. Деньги большие. Поезжай домой, хозяйствуй грамотно. С людьми обходись строго, но справедливо. Сделай так, чтобы твои люди не бедствовали. Кому неотложно — помоги.
* * *
Как только обрубок правой ноги стал затягиваться кожей, врач полевого госпиталя сказал Ипполиту, что долечиваться ему будет правильнее в лечебнице города.
— Ты, Иван, одинок, и я одинок. За время пребывания здесь мы привязались один к другому. Предлагаю и далее жить вместе. Ты со мной будешь свободным человеком, я тебя выкуплю от крепостной зависимости, и мы, оба инвалида, будем помогать один другому.
— Быть вольным? Благодарю, боярин. Всю жизнь мечтал.
— Вот возьми два золотых. Найми надёжного перевозчика с коляской. Поедем в город Орёл. В десяти вёрстах от города — имение моего отца. Долечимся в городской больнице и затем будем жить в имении…
Орловская лечебница, кроме основного большого здания, располагала десятью домиками на две комнаты, один из которых мог нанять состоятельный больной на время лечения. Ипполит так и сделал. Среди приходящих врачей Ипполит отличил еврея Абрама. С ним он был приветлив, восхищался его знаниями. Они, помимо врачебных манипуляций и консультаций, вели беседы о мироздании, на литературные темы, просто о жизни.
Как-то Абрам сказал:
— Боярин Ипполит. Я умею делать протезы. Сделаю и тебе. Но чтобы на нём ходить — предстоит трудная процедура наращивания толстого рубца на культе. Достигается это длительным битьём кожи, обтягивающей культю. Я покажу, а Иван в течение трёх месяцев тебя мучить. Зато позднее, пристегнув протез, ты будешь похож на человека.
— Я согласен. Несколько месяцев мучиться.
— Абрам Саввич! Познакомь меня с твоей женой и дочкой. Привези их сюда. А я с Иваном позабочусь об угощении.
* * *
Кабатчику было хорошо заплачено, и он постарался требуемое доставить в лучшем виде. Шоколадного цвета венский овальный столик на шесть персон на гнутых ножках. Такого же цвета гнутые венские стулья с высокими спинками. Чудо-самовар цвета белого золота с торчащей вверху чёрной трубкой для выхода дыма и снизу топочным устройством. Устройство заправлено кубиками сухих дров, между ними всунута бумажка… Спичкой подожги бумажку, прикрой изящную решёточку — дрова охватит пламя и будет нагревать три литра чистейшей воды. Закипит вода, выскочит пар из-под краника, раздаётся приятный свисток, приглашающий наливать кипяток в чашки. Чайник китайского тонкого фарфора, и в нём три щепоти чёрного чая: заваривай. Под цвет самовара — фарфоровые чашки. В продолговатой низкой вазочке уложены кубики рахат-лукума — восточной сладости (прикрыто сеточкой из стеблей золотой соломы). Сахар в изящной сахарнице. И (о радость очей моих!) — пышные французские булочки. Мелко колотый, чуть слегка желтый сахар
Этот же кабатчик прислал парикмахера, который всерьёз поработал над Ипполитом. Промытые волосы на голове, просушенные маханием полотенца, были взбиты особой щёткой, где надо подстрижены. Соломенного цвета с уклоном к рыжему, густые и волнистые волосы, рассыпались на голове. Накоротко стриженные баки и усы тёмного золота. Белая украинская рубашка с вышивкой красного цвета крестиками. Такого же цвета густоватые брови и мощная фигура мужчины.
Тот же Абрам Саввич привёз своих в экипаже. Перед этим он предупредил их о состоянии Ипполита, и они не были удивлены тем, что их не встречают у входа. У Розалии Ефимовны (ей было чуть за 35 лет) из-под откинутой вуали показалось смугловатое лицо приятной красоты и (как ни странно) с синими волоокими глазами. Небольшой, правильно очерченный рот. Фигура чуть полноватая, с высокой грудью. Подошедши к Ипполиту, подала руку для поцелуя, что он и сделал, чуть-чуть придержав. Только тогда она пристальнее взглянула на него. На неё глядел красивый богатырь с буйными, как бы слегка хмельными глазами. Мощная длань, задерживавшая её руку, густые соломенные кудри, стриженные черноватые усы и баки, ослепительные белые зубы — и она поразилась мужской мощью…
— О, mein Gott! — только и смогла сказать Розалия.
Дочка Эмма — миловидная девушка с еврейского разреза глазами карего цвета, сделав книксен, отступила чуть в сторону.
Ипполит, не лишённый светского воспитания родителями и офицерской школой, направлял беседу. Узнав, что Розалия увлекается цветоводством, одобрил это и добавил, что у него отец выращивал душистые сирени, а мать тоже любила выращивать розы. Восхитился, что Эмма любит рисовать, и тут же подсунул ей лист толстой бумаги и графитный карандаш, попросив набросать профили его и её отца. У неё получилось, и Ипполит попросил девушку оставить рисунки на память. Эмма была тронута.
Между разговорами мужчины опустошили бутылку рома. Пустел самовар, ополовинились французские булочки и рахат-лукум, вторая бутылка рома пошла на убыль. Розалия Ефимовна объявила, что хорошего было достаточно и пора честь знать…
Ипполит попросил её приблизиться, и чуть наклониться, и надел через голову серебряное монисто дивной работы. Розалия вспыхнула розовым цветом; надел на палец узенькое золотое колечко с малым изумрудником, Ипполит поблагодарил за приятное знакомство, и они расстались.
* * *
Лекарь Абрам ещё велел Ивану не жалея колотить по культе боярина: дощечку увесистую, специальную, липовую держать в руке удобно, так посоветовал этот гад – лекарь Абрам. Иван колотил сильно. Уже третий месяц пошёл, как ежедневно, по часу, Ивану приходилось этим заниматься. Боярин лежал, в зубах полотенце, исходя потом и проклиная турок. Тогда, ещё после боя, у Ивана, кроме покалеченной левой руки, пришлось зашивать три штыковых глубоких реза на спине и один на бедре, а у боярина два на спине и один на бедре. Позавчера этот гад выдергивал нитки из заживших швов! Было больно: оба костерили на чём свет турок и их Аллаха, а Абрам, этот, посмеиваясь, говорил:
— И правильно костерите. Видно, ваши гневные слова доходят до небес. Война, слышно, подходит к концу…
Вот ведь гад какой: всему причину.
Ипполит заметил, что на третий месяц Ивановых истязаний, потрогав на ночь культю, стал меньше чувствовать надавливание на неё. Это значит, приходило то, чего добивался Абрам Саввич: наращивалась толщина рубца, чтобы при давлении на протез меньше чувствовать боль.
Абрам уже многажды приносил протез, примерял его на культе, намечал места пристёгиваемых ремней, заставлял стоять на нём. При этом культя побаливала, но терпимо. Сегодня Абрам надел протез, пристегнул плотно к ноге и торсу, заставил Ипполита снова проделать то же, пока Ипполит не научился делать нужное: несколько раз пристегнуть, сделать обратное.
— Пробуй шагнуть! Смелее.
Ипполит сначала сделал шаг здоровой ногой, подтянул ногу с протезом. Далее, чуть навалив тело на культю, быстро перешагну\л на здоровую ногу, подтянул другую на протезе, переставил вперёд, с трудом но вышло.
— Смелее. Пробуй далее.
Чуть поддерживаемый Абрамом, проковылял по периметру комнаты. Присел. Культя давала о себе знать.
— Надо учиться ходить. Ты пока ещё как тот ребёнок, что начинает ходить. Научишься. Всему требуется время. Отдохни полдня. Пробуй сегодня ещё раз. Дорогу осилит идущий.
— Абрам Саввич! Я благодарен тебе, что поставил меня, урода, на ноги. Возьми сто рублей. Это хорошие деньги. Семье достаточно, чтобы прожить год безбедно.
— Мне надо ехать домой! Что-то во мне зовёт, не даёт покоя. Я очень прошу тебя поехать со мной на месяц. Обратно вернёшься в купленном для тебя экипаже: конь, крытая коляска…
Возьми вот эти деньги: на необходимые лекарства, много, два чемодана, когда приедем в имение, возможно, нужна будет неотложная помощь. Придётся лечить больных в сёлах.
Вот это кольцо и браслеты передай от меня своим женщинам. Я в восторге от их посещения. Уезжаем через три дня. Иван наймёт экипаж, закупит продукты, вина, ром и прочее.
* * *
В Прохоровку, имение отца Ипполита, приехали в четыре часа после полудня. Встретили их пожилой, бравый, слуга отца Поликарп и немногочисленная дворня, оставшаяся верной хозяевам. Пережив сообщение о смерти родителей от мора, выкосившего в уезде много народа, Ипполит посетил фамильный склеп, поклонился двум навершиямс крестами и поставил свечи. Далее, вручив сыну Поликарпа, 15-ти летнему подростку изящную тёмно-зелёную курточку (подошла в пору) и фуражку с красным околышем, дал ему поручение, сходить к старосте и попу, чтобы они пришли к семи вечера. Парень ушел, а Ипполит продолжил расспрашивать Поликарпа о последних новостях. Ко времени прихода вызванных, картина сложившихся обстоятельствв Прохоровке и ещё в двух поселениях начала проясняться.
Первым за полчаса ранее явился староста. Представился Желтовым Ипполитом Сидоровичем, кузнец. Это был выше среднего роста, широкоплечий, подбористый мужик с грозными синими глазами. Черноватая окладистая, кое-где подпаленная борода и окладистые до плеч, стянутые узким ремешком волосы.
Ипполит тяжело сделал ему навстречу шага два, поздоровался за руку. Рука была сильная, жилистая. Ипполит пожал посильнее, потом ещё. Кузнец принял игру, как всякий мужик меряющийся силой…
Пригласив старосту-кузнеца к столу, налил по половине стакана рому, выпили, закусили пирогами, начался разговор..
Явился попик. Худенький, с умными глазами, с серебристой козлиной бородой до пояса. Одет по-светски: тёмная шапка, обшитая снизу беличьим мехом; кафтан тёмно-синего сукна с крупными костяными тёмными пуговицами. Виден был крест на цепочке. Ипполит, опираясь на плечо Ивана, сделал несколько шагов, принял благословение.
— Пройди, святой отец, к столу. Пока у нас светская беседа Я — Ипполит, сын умерших дворян Михайловых. Мне 25 лет, учился в офицерском училище Воевал, под командованием генерала Румянцева, получил тяжёлое ранение (отняли ногу по колену), кроме того три ранения на спине и бедре. Воинское звание — премьер-майор, награждён боевым офицерским Георгиевским кресом. Из-за ранения принял отставку и приехал принять родовое наследство.
Поскольку у нас светский разговор отец, давай выпьем рому и побеседуем. Беседа шла более трёх часов.
Ипполит обратился к попику:
— Отец Виссарион! Вчера, проезжая мимо церкви, я увидел, что приличный флигель в ограде пустует. Возьми эти 25 рублей — деньги немалые — и организуй в нём больницу. Поручи прихожанам всё до блеска отмыть, отскрести все внутри и снаружи. Закупи в городе койки, тумбочки, посуду, урны, постели, простыни и одеяла на 5-7 мест. Местные умельцы пусть сделают стол, табуреты, приведут двери, полы, окна в порядок. Заплати им.
К тебе прибилось трое монахов, вириги надели, якобы грехи отмаливают - замаливают… Лгут! Есть пословица: «Богу молись, а монахам не верь». Сбежали из монастыря, чтобы там не работать. Поручи им уход за больными. Со мной лекарь приехал хороший, он их научит многому, пока здесь будет и лекарства оставит на первое время. Больничку иметь — деньги нужны постоянно. Прихожане на церковь жертвуют, делись и воздастся тебе от Господа. Общество тоже выделять на содержание и лечение.
Прикормились у церкви якобы нищие и убогие. стыдно видеть у святого храма скоморохов. Накажи их как следует, за скоморошество, а староста поможет с удовольствием; [неразб.]. Застав их ремонтировать церковную ограду, выметать мусор, сажать вокруг храма красивые деревья и далее ухаживать за ними. Да мало ли какой ещё найдется работы. Того, который закатывает глаза и притворяется незрячим сказителем, заставь былины о подвигах наших воинов сказывать, пусть научиться играть на инструменте, правильно петь в хоре, оживлять уменьем совим свадьбы и праздники. Тогда некогда будет закатывать глаза, будто незрячий.
Всем надо трудиться в поте лица на пользу себе и людям. Об этом я скажу завтра, на сходе.
Вернулись староста, Иван и старый слуга. После острижки кузнец стал похож на молодого половецкого вождя (кто знает, может, он действительно потомок тех половцев-христиан?), и был очень доволен своей внешностью, увидевшись с зеркалом. Слуга подобрал ему пальто и шапку из гардероба бывшего барина — скромно, но достойно.
Ипполит приказал попику и старосте собрать общий сход назавтра на время пополудни.
На площади у церкви собралось более двух сотен человек. Стоял лёгкий гул. Подъехал в коляске Ипполит. Вышел из экипажа и, опираясь на плечо Ивана, бодро пошагал к столу в центре сходки. В парадной офицерской одежде, с открытой львиной головой и чеканным лицом. Иван тоже был одет в полуофицерскую военную форму, на голове фуражка с красным околышем, красные лампасы, тоже высокий и представительный. Их сопровождали священник в церковном облачении, староста, одетый в подаренное строгое пальто, неузнаваемо постриженный и с грозными глазами, и доктор Абрам Саввич.
Взойдя на помост, Ипполит сел в кресло; сзади расположились сопровождающие. Ипполит сказал громко, басовито:
— Я Ипполит, сын умерших год назад ваших хозяев. Многие здесь могли забыть меня: прошло десять лет. В связи с тяжёлым ранением воевать далее не могу, вынужден уйти в отставку и принимать наследство родителей.
Здесь я застал плохую картину. Мужики спились, бьют своих жён и детей, дворы и усадьбы заросли лебедой и крапивой, дома разваливаются, в загонах запустение. Чтобы жрать сладко, пьянь дорезывает свой скот, нажравшись и напившись, валяется в блевотине. Их ребятишки и старики брошены и кое-как выживают. Мне сказали, что мужики не хотят работать на барина. Я тоже не хочу, чтобы всякая пьянь на меня работала, мне много не надо. Я найму хороших 4-5 работников, буду им прилично платить, и они будут выполнять то, что не сможет сделать десяток деревенской пьяни.
Все семь дней в неделю вы будете работать на себя, на нужды общества и Отечества. С завтрашнего дня!
С завтрашнего дня с рассвета до заката работать без праздников каждому на своей земле и усадьбе. Пока не поправится хозяйство.
Если найдутся те, кто не опомнился, для них я вызову карательную команду из города, и она спустит с них шкуры до мяса. Сделаю я это с большим удовольствием. Команда будет присутствовать и спускать шкуры до тех пор, пока пьянь не опомнится. Не исключаю, что кого-то запорет до смерти, если он не хочет работать на себя, а не на барина.
Староста Ипполит! Подбери сейчас двух надёжных помощников. Это будет правление селения, чтобы решать общие вопросы: ремонт моста, дороги, оказание помощи погорельцу или помощь тому, у кого дом очень старый и трухлявый. Много будет вопросов.
Ваше священство, отец Виссарион, выберите из селян пятерых судейских — для решения тяжб, наказания обидчиков и лодырей, для примирения. Судейские будут судить под вашим присмотром.
Жёны пьяни! Придя домой, вылейте всю бурду, которую ваши мужики пили и не заводите новую ни под каким нажимом,
Сей час я еду в два соседних селения, где обстоятельства мало отличаются от здешних. Вернусь в понедельник. Если, вернувшись и застану то же, что сложилось сейчас, и окажутся неработающие, прибудут каратели и засвистят кнуты по спинам пьяниц. Выбирайте: работать на себя и государство и жить в достатке или терпеть удары нагаек.
Пять суток Ипполит с Иваном и Абрамом Саввичем пробыл в Сосновке и Харитоновке. На сходах он произносил такие же речи, что и в Прохоровке, грозил карателями и нагайками. В Харитоновке сменил старосту и заменил мужиком, чем-то схожим с прохоровским старостой. Сход подобрал ему двух помощников (правление селения). Тут же избрали из числа селян пять судейских и под присмотром Ипполита провели прилюдное наказание мужика, избивавшего жену и детишек. Постановили отлучить от церкви на время, какое церковник увидит достаточным, а другого за воровство присудили к телесному прилюдному наказанию. Ипполит одобрительно покивал, сказав: «Так поступать и в дальнейшем».
Правление обсудило неотложные дела. Порешили: миром провести ремонт моста через речку и помочь крестьянину в ремонте крыши после пожара. Ипполит одобрил решения, сказав: так держать и далее. В Сосновке пронаблюдал, как правление решило поставить в селении кузницу и нашло кандидатуры кузнецов. Площадь сходов решено обсаживать саженцами плодовых деревьев.
В начавший работу суд, как и в Харитоновке, вошли две женщины. Судили женщину-мать за пьянство. Порешили изолировать её на 10 дней, посадив на хлеб и воду. Высказали порицание попику за то, что не строго наставляет спивающих мужиков и ни одного за долгое время не отлучил от церкви.
Ипполит одобрил, прогудев: «Так держать». И отбыл в Прохоровку. Теперь поселения у него под пристальным присмотром и руководством.
В Прохоровке экипаж остановила группа женщин:
- Чего вам милые?
— Батюшко-боярин, не вели приезжать карателям. Мы всю бурду вылили, кадушки проветриваются, а мужиков выпарили в бане.
— Хорошо пропарили-то?
— Хорошо, батюшко: двумя вениками — дубовым и пихтовым.
— Это правильно — дурь выгнали. Пусть пока прибираются по домам своим: на подходе время пахоты и сева, до зари трудиться придётся. Тебя как зовут, милая?
— Марьей, батюшко.
— А по отчеству?
— Матвеевна.
— Ты сама, Мария Матвеевна, такие красивые варежки вяжешь? Свяжи и мне к осени, но чтобы указательные пальцы отдельно были. Да свяжи ещё 3-4 пары. Продадим в городе на рынке: денежка у тебя будет… А теперь садись на козлы и правь к своей усадьбе.
У ворот возились мужик с подростком. Подросток придерживал ворота, а мужик толстой жердью утрамбовывал землю вокруг столба; часть столба, что в земле, была обложена берестой.
— Подойди сюда, любезный! — пробасил Ипполит.
Когда «любезный» подошел, Ипполит, обхватив его за шею, прижал сильно к экипажу. «Любезный» засеменил ногами.
— Ты, дрянь, почему бьешь ребятишек и жену? Смотри: какая она у тебя [видная, да умелица! Жену надо любить, миловать и хвалить. Она за это сама себя изжарит и тебе принесет! Ещё раз услышу, что бьёшь жену — руку у тебя вырву из плеча и собакам скормлю, хочешь посмотреть?
Мужик понуро смотрел то на жену, то на барина….
— А ты, Марья, тоже хвали мужика, не ругай и подбадривай, если он делает что-то правильное. Видишь, как по-хозяйски делает: низ столба обложил берестой, чтобы не гнил в земле. Долго ворота будут стоять
Бас Ипполита разносился по округе, поселяне рядом слышали и мотали себе на ус.
Проезжая мимо церкви, остановились — Иван, сходи за попом. Скажи ему, что мне ещё трудно ходить. Он поймет, пусть выйдет.
— Отец Виссарион! Ты хорошо знаешь поселян. Приведи завтра подростков, склонных к рисованию и живописи, пусть захватят свои работы. Да приведи завтра же трёх девиц, которые поют славно.
На следующий день, когда молодёжь пришла, рассматривали рисунки трёх подростков. Вот цыган ведёт медведя на цепи, а пахарь склонился над плугом, который тащит конь. Вот пейзаж: ивы склонились над речкой и рыбак в лодке.
— Отец Виссарион! Ты в город собрался — свечи, воск, утварь всякую прикупить. Возьмешь с собой подростков, экипаж я дам. Вот тебе рубль золотой. Заедешь к моему знакомому художнику, я тебе записку для него дам. Пусть он покажет мальчишкам свои работы Деньги ему отдашь, пусть он на них кисти, краски, инструмент для резьбы по дереву купит, бумаги плотной также, не забудьте. Я напишу ему, что бы он мальчишкам урок по рисованию не большой дал. — Так пацаны, вы сегодня свободны! Идите, готовтесь завтра к поездке…
— А теперь послушаем певиц. Девицы со звонкими голосами пропели [— про мороз, чтобы не донимал путников; про черного ворона, чтобы он не вился над головой; как во-поле березонька стояла…
— Отец Виссарион! Вот тебе ещё золотой и серебряное монисто. В городе найдешь певицу Марицу. Скажешь ей, что Ипполит Михайлов, поклонник её таланта, ей кланяется. Передай монисто и золотой, пусть приедет к нам сформировать хор и поучить девушек и парней хорошо петь. Передай, что труды заплатим хорошо.
Так в поездках и заботах провел Ипполит последующие три года. Жили по Христовой заповеди, в поте лица добывали хлеб свой насущный, у селян появился достаток. Поликарп ещё более постарел, но строго управлялся с нанятыми рабочими. Монахи при церковном флигеле поднаторели в лечении больных и уходе за ними.
Правления и судейские поселений набирались опыта и всё толковее наводили порядок. Дома поселян гляделись весело: в палисадниках деревья и цветы, дорога замощена мелким гравием с песком, стёкла окон обложены тонкими липовыми рисунками-дощечками; живописцы творили, и их творения охотно развешивали поселяне в домах. Образовался хор в 30 человек: по праздникам и [его послушать приезжали даже из города Орла. Первого декабря распределяли собранный налог: 1/15 приходилась Ипполиту (чуть более одной тысячи рублей), 4/15 — на общественные поселенские нужды. Сто рублей церкви, остальное — государству, которое принимал приезжий казначей с воинской охраной. Ипполит свыкся с протезом, ему стало легче ходить. Он стал чаще посещать город, расширил круг знакомств среди дворян, светских властей, посещал театр, бывал на раутах. В магазинах закупал новые книги на русском и французском языках, много читал, на всё имел своё мнение, но не спешил высказывать его без спроса.
Наружностью он всё более напоминал молодого льва. Прическу оставлял не высокой, выстриженной на чубе и висках; подбородок выскабливал бритвой,
Пришла пора подумать о налаживании личной жизни.
* * *
— «Что вы подсовываете мне Тредиаковского? Сами читайте его на ночь, не боитесь, что заболят зубы», — ворчал смугловатый изящный мужчина в чиновной форме, перебирая книжки на широком столе в книжном магазине. Продавец, с оливковыми глазами и характерным лицом еврея, подал ему ещё две книжки — вот Сумароков и Ломоносов. — Неплохо оформлены, прошу Вас посмотрите!
Мужчина присел с книжками рядом с Ипполитом.
— Я вижу, вы разбираетесь в чтении. Я бы посоветовал Вам наказывать подчиненных, когда они в чем-то повинны, заучиванием Тредиаковского, хотя бы по пять строф за неделю, и чтобы они потом читали Вам это по памяти. Хуже нет наказания!
Чиновник весело расхохотался
— Точно. Это будет круто и изящно. …Что это у Вас?
— Это англичанин Даниэль Дефо. Занимательно пишет. Одна книга про негоцианта, силой обстоятельств попавшего на остров и выжившего, а другая — про историю пиратства. Первую мне заказал мой боевой товарищ — солдат. Мы не так давно оба получили тяжёлые ранения и долго находились на излечении. За это время я его выучил грамоте и чтению. Малый оказался толковый, и теперь мне хороший помощник.
— Давайте познакомимся: Зугдиди, Павел Сергеевич. Я помощник уездного предводителя. Не удивляйтесь грузинской фамилии. Предки были грузинами, из азнауров или дворян. Ну а мы: дед, отец ия. Обрусели.
— Михайлов, Ипполит Платонович. В прошлом премьер-майор, а сейчас Бог знает кто: имение моё в десяти верстах от Орла.
— Я наслышан о Вас, причём любопытно, на многих поступают жалобы, и приходится их разбирать. А на Вас — ни одной.
— Я доволен, что не создаю лишних хлопот.
— Время к обеду. Мой дом недалеко. Прошу Вас на обед. Пойдемте?
— Ходить мне затруднительно: на одной ноге протез. Согласен побывать у Вас, а экипаж мой нас подвезет.
* * *
— Аглаюшка, доченька, встречай нас! я привел гостя. Это Ипполит Платонович Михайлов; его имение в десяти верстах от Орла, он такой же книголюб, как и я, и его крестьяне самоуправляются, не посылают на него жалоб и на удивление живут в достатке.
Перед Ипполитом стояла высокая девица с изящной фигуркой и смуглым строгим лицом, какое можно увидеть на грузинских иконах Богоматери. Ипполиту, когда он бывал на раутах, говорили, что она отказала трём претендентам на её руку, хотя и пребывает в критическом возрасте, и уже нет рискующих засылать сватов…
Ипполит был в офицерской одежде премьер-майора с пришпиленным орденом Георгия (предписывалось награды носить постоянно), шагнув вперед, приложился к руке. Рука была красивая, с длинными пальцами; чуть, придержав ручку, распрямился…
Молодой лев глядел в большие синие, чуть со смешинкой глаза.
— Батюшка Ваш представил меня оригиналом, А я всего лишь скромный дворянин и помещик. Что касается крестьян, не посылающих на меня жалобы, это наверное, от того, что много работают и богатеют. Им не до меня, а я скучаю: не приходится отписываться от чиновников на жалобы. Вот и шляюсь по книжным магазинам.
— Папа! Я распоряжусь на счет обеда.
Во время обеда на вопросы о себе, Ипполит ограничивался краткими ответами, зато пел как кенар, говоря о сослуживцах, о друге солдате Иване, который нередко подменяет его Ипполита в его в селениях, является грозой для тех, кто работает с ленцой, наставляет правление и судейских. И как он, Ипполит, избегает попасть ему под горячую руку… Аглая Павловна понимала его шутки, оживленно поддерживала разговор, чему папа её удивлялся.
В течение последующих двух месяцев Ипполит ещё дважды приглашался к Зугдиди: один раз какой-то был раут, другой — отмечалось награждение Павла Сергеевича.
Немного времени спустя, выбрав момент, когда Павел Сергеевич был на службе, Ипполит позвонил в дом Зугдиди…
— Аглая Павловна! Мне ведомо, что Вы отказали трём претендентам на Вашу руку. Если Вы прямо скажете, что и мне не нужно засылать сватов, я, хотя и калека, но остаюсь воином, перенесу.
И неожиданно услышал ответ:
— Сочту за счастье выйти замуж за Ипполита Платоновича Михайлова!
* * *
Аглая Павловна Михайлова верхом на кобыле и в сопровождении деревенской девицы, аллюром мчались в Харитоновку. В селении неделю назад крестьянка Аглая (тёзка) родила двойню: мальчика и девочку.
В избе, с добела выскобленными полами, чуть в стороне стояла аккуратная русская печь, вымазанная синеватой глиной и прикрытая медной заслонкой. Пахло щами и топлёным молоком. На полу — толстенные конопляные половики, обшитые по краям яркими льняными полосами. Стол, буфет, табуреты и скамья, покрытые резьбой. В соседней горнице Аглая Петровна поцеловала свою тёзку, слегка прислонилась к лобикам малюток…
— Какая ты молодец, Аглаюшка. Вот в этих свертках простынки и костюмчики для малюток. Переменяй чаще простынки, там же мази: смазывай, где надо. Это тебе меховое пальто: берегись, не простывай. А когда надумаете крестить малюток — дай мне знать: буду крестной.
— Спасибо тебе, матушка, за твою заботу. Дуня (обращается к 15-ти летней дочери) — вынь из сундука. Развернули полотенце льняное, лимонного цвета, расшитое дивно красными и голубыми маками: — Прими, матушка, от чистого сердца. Да испей молочка. Страсть как натомилось, с пленкой сливочной.
Во всех трёх селениях у матушки Аглаи Петровны завелись несколько десятков крестников.
В селениях она лечила больных; когда надо, велела везти их в церковную больничку под присмотр поднаторевших монахов.
Во всех селениях сформировала хоры по 15 человек. Два раза в год (1 октября — праздник урожая и 18 марта — день равноденствия), сбирался сводный хор в Прохоровку на концерт. Съезжались поселяне из соседних поместий, из города. Павел Сергеевич привозил видных чиновников и армейских офицеров. Женские голоса светлым ручьём нежно текли, мужские грозно гудели. Пели о морозе, чтобы не донимал путников и ямщиков, о рябине, стремящейся перебраться к дубу, об орле, который стережет небо, о солдатушках — бравых ребятушках, у которых деды — славные победы, и других явлениях русской жизни. Темнело, загорались звезды, а песни продолжали свой рассказ о Волге-матушке и Днепре быстром, о славных победах под Полтавой и на Дунае, об ямщиках и царице Екатерине. Наполнялись корзинки, куда гости складывали конфеты, пряники, сахар для артистов. По окончании концерта они хвалили артистов, их красочные костюмы и целовали «матушке Аглае» ручку…
Как-то бывший на концерте уездный предводитель выделил 100 рублей, а бывшие с ним гости, собрали ещё столько же. Было велено выстроить в Прохоровке клуб для занятий и концертов, в котором вывесить работы живописцев, которые здесь, на площади, видели гости.
* * *
Иван полгода мучил харитоновских кожевников, жил вместе с ними, пока не добился, чтобы кожи получались мягкие, красивые на вид: из которых изготовлялись офицерские и солдатские ремни, уздечки и конская сбруя, украшенные латунными бляшками, хомуты, седла. Шились сапоги, сандалии, ботинки. Этому чили других деревенских, где население возрастало, как и их мастерство. Увеличивалась общественная казна.
Семидесятилетний бывший слуга умерших хозяев пока оставался крепок. Близ Сосновки разросся большой массив липовых деревьев. Часть из них достигала предельного возраста. Ипполит и староста Сосновки (тот, что с суровым лицом и грозноватыми глазами) вручили ему хорошие деньги. В городе он, взяв двух древосеков, закупили пилораму, пилы, топоры, рубанки и фуганки. Построили обширную мастерскую, цех для пилорамы, наняли работников с могучими ломовыми лошадями. Выбирали липы предельного возраста, валили, волокли к цеху, распиливали. Поликарп следил, чтобы сучья, обрубки перерабатывались в дрова, чтобы оставшиеся на вырубке липы получали пространство для роста. По пятому месяцу стали получать доски и дощечки, в том числе отструганные и отфугованные, разной длины, ширины и толщины. В городе они шли нарасхват. Вызванный Ипполитом художник и резчик по дереву учил местных своему мастерству. Художники брали доски (особо фугованные) для писания икон и лубочных картин. Пошли деньги. Ипполит и Сосновская казна получили свои вложения с прибавкой, а тридцать молодых мужиков, коим не находилось места в отцовом хозяйстве, приобрели постоянное место работы. Так Ипполит, не подозревая, что распочал зачатки капитализма, о котором позднее писали двое сумасшедших евреев.
Поликар уехал в Прохоровку дать отдых уставшим костям.
Через два года после свадьбы у Ипполита и Аглаи в 1786 году родился сын Федор. Получив необходимое домашнее образование, был отправлен в Петербург в офицерскую школу. Сослуживцы Ипполита (уже генералы) способствовали Федору поступить в Семеновский полк — тот, где его дед когда-то по щиколотку стоял в своей и сослуживцев в крови, текшей из ран, и отбивался от пруссаков.
Сильный и волевой, как отец, обученный им приемам самообороны, он в нескольких схватках с сынками голубых княжеских кровей «выбил им челюсти и руки из плеч», чем заслужил уважение остального офицерства.
Посланный в войска Кутузова командовать батальоном, на марше помог Милорадовичу разгромить корпус турок, получил легкое ранение в спину (о, эта спина — место ранений Михайловых) и боевое оружие за храбрость…
А меж этим, неминуемо. вступал в свои права в 19-й век Федор (тремя годами ранее).
ФЕДОР (тремя годами ранее)
— Какие у тебя симпатичные «фонари», какое загляденье! «Мне только один раз пришлось иметь такое украшение», — говорил отец Ипполит, разглядывая у 14-летнего Федора сине-багровые «сливы» под глазами. — Вечером хорошо будут светиться.
Матушка Аглая Павловна, всхлипнув, потащила рослое «чадо» на другую половину, смазывать побитые места и прикладывать медные пятаки…
Чуть в стороне, в кресле, покуривая глиняную трубочку, сидел отставной сержант. Был он среднего роста, спортивная фигура, желтые с прищуром глаза, красивая полоска коротко стриженых усов и лысеющая голова.
Как-то, заехав на ярмарку в Орёл, где люди Ипполита продавали сработанные в его селениях кожи, витиеватые кузнечные изделия, липовые и пихтовые гладко отфугованные доски различных размеров и толщины, заготовки с искусной резьбой и лубочные картины на липовых досках
— Ах, как он верно изобразил всадника на скачущем коне! А конь-то каков! — очень восторгался лысеющий мужчина, разглядывая лубочную картину.
— С кем имею честь говорить?
Его лицо показалось Ипполиту знакомым.
— Как мне припоминается, Вы сержант Иванов, — обратился он к лысеющему.
— Так точно! Иванов Иван Матвеевич, но в настоящем сержант в отставке.
Ипполит представился. Когда-то они жили в одной части. О сержанте в части ходила противоречивая слава. Он четыре раза, уходя в одиночку в турецкую сторону, приволакивал от них до зарезу нужного командованию «языка», причем каждый раз офицерского звания. В то же время трижды бил морды сиятельным, причем каждый раз; прибалтийским баронам. Не любил он их за пренебрежительное, снисходительное отношение к русским. Он был мастер русской вольной борьбы, но знавал и запрещенные приемы. Каждый раз отсиживался месяц под арестом, иногда срока не досиживал: снова начальству требовался очередной «язык».
В отставку ушел вынужденно: выбил зубы и сломал челюсть какому-то Брунчерну из прибалтийских баронов…
Ипполит сколачивал боевые группы в своих селениях по противодействию разбойным шайкам, и ему нужен был боевой учитель.
Стояла пора пика крепостного права, когда крепостной ценился на уровне животного или живой вещи и мог обмениваться на борзую или коня, или продаваться. В памяти ещё держали грозные события отшумевшей «пугачевщины». Среди крепостных появлялись дерзкие, которые покалеча и поджегши изувера-помещика, убегали в окружные леса и становились разбойниками. Некоторые из них становились новыми вольными Робин Гудами, так красочно сочиненными Вальтером Скоттом. Шайкам, обитающим в окружных лесах, требовались продукты, одежда и другое необходимое, и это было можно добыть в окрестных селениях. И Ипполит в противовес готовил боевые группы.
С Ивановым обусловились быстро: найдётся тебе пустующий дом и земелька под огород и энергичная молодка, которая охапает его.
Сын Федор сам напросился в боевую группу и, обучаясь, получал полную программу. Он не плакался, когда доставалось, терпел, испытывая на себе удары от боевых приемов борьбы.
После 15-ти лет отец отвез его в офицерскую школу в Брянске. К этому времени он оказался юношей выше среднего роста, с красивым лицом (по матери), статью в отца, ловким как молодой барс и выучкой от Иванова.
В школе преподавали офицеры, прошедшие войны с турками, и своих подопечных воспитывали для войны, приближенной к реальной. Федор набил крепкие мозоли при рытье окопов, джигитовал на скачущей аллюром лошади, бегал по пересеченной местности с 20-ю килограммами за плечами, овладел фехтованием на саблях. Стрелял по мишеням из ружей и пистолетов с хорошими результатами. Попытки потомков польских шляхтичей, гонористых и пытающихся высказать свою «высокость», обертывались для них выбитыми зубами и мелкими увечьями. К вниманию женщин он относился ровно, но без увлечения. Книги любил и читал достаточно много.
Школу закончил в офицерском чине — поручик. Рекомендательные письма военачальников Ермолова и Аракчеева помогли поступить на службу в Семеновский полк, в котором прежде воевал его дед. Под командование получил роту в 120 воинов....
* * *
1807 год, Российская империя ведет войну с Турцией и Шведским королевством. Шведы, используя момент, захватили крепость Готланд в Финском заливе в 120 верстах от Кронштадта. На 30-ти боевых судах, 30 тыс. воинов, неожиданно захватили остров-крепость, где русские держали небольшой гарнизон. Позиция была удобной для захвата Кронштадта и Шлиссельбурга, чем легко создать серьезную угрозу столице Империи — Санкт-Петербургу.
Шведам не повезло в одном: в этот год пришла ранняя, причем суровая зима, сковавшая льдом Финский залив и кораблям шведов не стало хода.
Всё равно эта заноза сидела и саднила и её надо было вынимать. Генерал Горн, командующий группировкой шведов, укреплялся в крепости и готовился весной к нападению.
Император поручил военному министру лично возглавить устранение «занозы».
Генерал Барклай де Толли, предки которого были шотландцы и французы, а сам он во втором поколении русский, принес Российской Империи несколько серьезных побед. Методичный, молчаливый, требующий точного исполнения приказов, он не пользовался любовью у офицерства. Но его блестящие прошлые победы в сторону не отодвинешь, как и толковое руководство Министерством.
Образовав группировку в 50 тыс. человек и назначив командовать авангардом генерала Багратиона, другой частью генерала Аракчеева (артиллериста), начальником штаба генерала Ермолова. Общее командование за ним, Министром.
Решили пройти по льду залива и штурмовать крепость.
Подготовка была проведена основательно. Все участники одеты в меховые, длиной ниже колен полушубки, толстые валенки или меховые сапоги. Тоже рукавицы. У кораблей забрана плотная парусина для палаток. Каждый участник получил по две пары стелек из оленьего меха. Каждой лошади придана теплая суконная попона. Все петербургские мастерские готовили сани и лыжи. Пушки и грузы, палатки, продукты, печки, уголь, чурочки для растопки, пороховые заряды и ядра, штурмовые лестницы, канаты для них, заградительные щиты от пуль, ружейные патроны — всё везли санями.
По льду шли колоннами-коробками по 100 человек на расстоянии 50 м, чтобы не перегружать лед. Через 13 верст войску давался отдых на ночь. Разведотряды по периметру захватывали всех (местных аборигенов, случайных ходоков и рыбаков), дабы исключить всякие вести шведам.
Несмотря на суровые морозы (до 20°C) войско не имело обмороженых и простывших и его появление у острова-крепости явилось для шведов полной неожиданностью. Высланные парламентеры предложили генералу Горну сдачу в плен на почетных условиях. Генерал ответил отказом.
Начался штурм.
* * *
В XVIII веке люди созревали рано. И к концу его в Империи возросла плеяда молодых генералов и полковников («...и молодые генералы минувших лет...» — слова из песни), окончательно выгнавшая свеев из Балтики, раздвинувшая пределы страны до Черного моря, укрепившая её на Д. Востоке и победившая объединенную европейскую армию и взявшая Париж.
Федор, получивший закалку от отца и отчаянного Иванова, получивший воинское умение от фронтовиков в офицерской школе, научился главному — думать и заботиться о своих подчиненных. Готовя батальон к боям, свою маленькую «армию» разделил по разному назначению. Условно разделил батальон на четыре группы и каждую готовил особо. Штурмовую в 20 воинов группу он назвал по-восточному «бессмертными». Каждый должен кидать метательные ножи на 20 м, попадая в небольшой кожаный мяч, особыми приемами вышибать штыком у противника оружие и владеть запрещенными навыками самообороны. Этому его учил Иванов, а Федор учил «бессмертных». Для них он заказал в кузнечной мастерской Питера по три метательных ножа-стилета и латы. Латы из двухмиллиметрового перезакаленного железа, подстегивымые на груди и животе под полушубком перед боем.
Штурмовая группа в 60 человек училась быстро собирать и разбирать штурмовые двадцатиметровые лестницы, расчаливать их у стены, не давая противнику уронить и отодвинуть, собирать П-образные щитовые из толстых плах заграждения для стрелков, лезть по лестнице, метко стрелять.
Пушкари и обслуга пушек учились вести непрерывный меткий огонь и перемещать орудия по мере надобности.
Завершающая, самая большая по численности «навалочная» группа училась быстрым маршем вести ружейный огонь, особыми приемами вышибать у противников ружья со штыками и сабли, подавлять его сопротивление.
Федору было поручено штурмовать 100-метровый участок крепости, в середине которой были массивные ворота из двух половин, обитых медными листами. Четыре орудия, придвинутые на 20 м к стене, за П-образным заграждением из плах, непрерывно долбили ядрами в одно место створку ворот...
Стрелки штурмовой группы вели ружейный огонь по бойницам верха крепости, откуда осажденные тоже вели стрельбу. Раздвигались штурмовые лестницы, выдвигались до бойниц и расчаливались у низа крепости канатами. Когда в бойницах стрелков противника поубавилось, Федор послал «штурмовиков» взлезать по лестницам, а стрелки продолжали посылать в бойницы пули...
--- Вот уже с 4-х лестниц «отчаянные» достигли бойниц и завязали рукопашную, а к уже ним поступала подмога.
--- Тем временем ядра проломили дыру в створке ворот и в ход пошли пушечные гранаты. Их взрывы сотрясали створу ворот, и она слетела с массивных петель. Пушки докатили до рухнувшей створы и жахнули картечью. Вперед пошли «бессмертные». Метнули ножи в передовую цепь шведов и завязали штыковой бой...
«Волчьим шагом» пошла «навалочная группа», ведя непрерывный ружейный огонь до прямого соприкосновения с шведскими цепями.
А у бойниц на подмостках «штурмовики» сбросили с них шведов и начали выдвигаться внутрь крепости.
К тому времени на других участках по периметру крепости были взяты ворота и войско русских ворвалось в крепость. Шрапнель сильно поубавила численность шведов и они, несколько десятилетий не ведшие войн и утерявшие стойкость, стали поддаваться панике. Ружейная пальба и жесткий штыковой бой заставляли шведов сдаваться.
Генерал Горн выкинул белый флаг.
В то время ещё сохранялось некое благородство ведения войны. Офицерам оставляли личное оружие, а воинов, его сложивших, оставляли в живых.
Во время штурма шведы потеряли 28 тысяч, русские 15 тысяч. Генерал Горн, члены его штаба и офицеры были признаны почетными пленниками.
* * *
Батальон поручика Михайлова потерял 12 человек убитыми и 22 человека ранеными. Что удивило Федора: это что его «бессмертные» все остались живы, причем у каждого спереди полушубки были продырявлены штыками и саблями в 10-12 местах, почти все получили легкие ранения, и ни одного павшего!
Пушкари, первыми проломившие ворота, остались без царапины.
Самому поручику прострелили плечо, он кое-как продержался, руководя боем до конца, но, как только неприятель выкинул белый флаг — свалился...
--- В палатку, где перемогался Федор, пришел начальник штаба генерал Ермолов. Поручик снова удивился тому, насколько генерал и его отец схожи.
— На офицерском Совете было особо отмечено, что воины твоего батальона первыми ворвались в крепость, первыми поднялись на стену и погнали неприятеля в глубь крепости, нанеся ему штыками и шрапнелью колоссальный урон. Генерал Багратион затребовал твоих «бессмертных» в качестве инструкторов в его передовой отряд, а генерал-майор Аракчеев твоих пушкарей....
— Особое удивление на Совете вызвали твои латные железные перекаленые пластины. Многие сочли их за средневековую древность. Однако испотрошённые штыками спереди полушубки воинов и ни одного убитого из «бессмертных», наводят на иные мысли.
— Все воины твоего батальона представлены к солдатскому Георгию и денежному положению по 10 рублей. Ты сам представлен к награждению орденом Андрея Первозванного и деньгами в 500 рублей. Тебе представляется длительный отпуск для излечения. Поезжай домой, устраивай личные дела. Хватит тебе сводить с ума петербургских дам.
— Ты прав: меня и твоего отца, наверное, скоро поместят на Каменный мост вместо уложенных там изваяний львов. В настоящем ты премьер-майор.
* * *
В приемном зале Михайловых за длинным столом сидят старосты и члены правлений, церковнослужащие трех поселений.
Чуть в стороне за отдельным столиком сидят Аглая Павловна, Федор, Иван Матвеевич и старый 75-летний слуга.
Ипполит оглядел собравшихся:
Уважаемые правленцы, ваши священства, супруга, сын, помощники. За многие годы сообща нам удалось добиться, чтобы жизнь поселенцев, дома, дороги, колодцы, мосты, ремесла находились в хорошем состоянии. Вовремя уплачиваются государственные налоги, вносятся деньги на общие нужды поселений, и мне, как земледателю.
Наступают грозные времена. Объединённая Европа готовит огромное войско, чтобы вторгнуться в нашу страну, истребить наш народ и захватить наши земли и богатства. Мы им мешаем, нас не должно быть. Случится это скоро: через год или ранее. Огромная армия будет перемещаться несколькими дорогами и к нам может прийти из Польши, Белоруссии, Австрии и Молдавии.
Ставлю для спасения населения, имущества и скота неотложные задачи!
Управленцам и церковнослужащим поселений определить труднодоступные места в окружающих лесах, балках и низинах, места для укрытия людей, скота и имущества. Построить в них утепленные бараки, помещения, туалеты. Вырыть колодцы и погреба для хранения продуктов. С сего дня готовить сушеные продукты из колобков мясных и рыбных. Сушить сухари, репу, морковь, капусту, свеклу. Засаливать мясо, рыбу, грибы. Создавать запасы зерна ржи, пшеницы, овса, гороха, подсолнечника. Сушить и прессовать сено, съедобную солому, коренья. Иначе говоря, делать необходимое, чтобы сохранить людей, скот, имущество после вторжения чужестранцев. После ухода в отведенные места создавать завалы, дабы препятствовать врагу.
Всё делать сразу, как только вернетесь в селения. Церковникам на сходе взять клятву от людей о хранении тайны мест лагерей.
Иван Матвеевич! Какова готовность боевых групп?
— Боевые группы как никогда в боевой готовности и лучше от них держаться на расстоянии.
— Это хорошо. Продумайте о дополнительном вооружении групп и населения пусть старинным, но проверенным оружием как пики, луки со стрелами, бичами со свинцом на конце и др.
С нами Бог, Император и правда за нами!
* * *
У Федора, полгода спустя после ранения, рана затянулась. Частенько, оседлав буланого, уезжал в город Орёл, где в числе молодых офицеров азартно проводило время.
Маменька Аглая Павловна, глядя на «дитятку» с чеканным смугловатым лицом и статью отца, опасалась за него. Её отец, Павел Сергеевич, крупный чиновник, имел широкие связи не только в Орле, но и в Брянске. Семья дружила с семьей Волынских в Брянске. Не тех Волынских, что числились в князьях, а их отдаленных родственниках без «сиятельства». Сам Волынский Семен Степанович, отставной подполковник, владел небольшим имением и фарфоровым заводом. Жена, две дочери-погодки на выданье и 14-летний сын, имеющий отвращение к военной службе.
Старшая дочь Анна Семеновна среднего росточка, не полная и не тонкая, с пышными льняными волосами, лицом привлекательная, склонная к властным замашкам, говорящая свободно на французском и польском языках.
К ним и привезла Аглая Павловна своего красавца. Федору, скорее равнодушному к женскому полу, чем визжавшему в восторге на его глядючи, мамочкин выбор показался удовлетворителен, и свадьба вскоре состоялась...
Аглая и сноха подружились и с упоением скакали на лошадях по владениям имения. Их, чуть в отдалении, сопровождал охранник 16-ти лет.
Об охраннике следует сказать особо. Немного спустя после замужества, Аглая заметила, что частенько в дом приходит деревенский парень, которому Ипполит преподает русский язык и математику. Стало известно, что Иванов ему же втолковывает литературу и историю, учит борьбе и всему что сам умеет. Вскоре Аглая заметила, что из Андрея выпирает львиная стать обожаемого ею мужа и поняла, что это внебрачный Ипполитов сын. В те времена снисходительно относились к внебрачным детям бар, родившимся от их крестьянок или служанок. Андрей родился задолго до того, когда Ипполит и Аглая познакомились. Она обожала всё, что исходило от любимого ею Ипполита и стала учить Андрея французскому и астрономии.
... Она торопилась в Сосновку: крестили родившегося мальчика. Из лесочка, по которому пролегала дорога, выскочили двое «лихих» и потянулись к Аглае. Кобыла взвилась на дыбы, а подскакавший Андрей, соскочив с коня, схватил «лихих» за шивороты и так стукнул лбами, что у них вышибло сознание. Оттащив обеих в близкую ямку, закидал ветвями и сказал: «опомнятся»...
... А сейчас Аглая и Анна рысью мчали в Харитовку и чуть сзади сопровождал их Андрей...
Через год Анна родила сына Сергея.
Ещё два года Федор наслаждался семейной жизнью и помогал отцу в его начинаниях по «капитализации» в имении, но из Европы по-звериному скалилась война и Бонапарт собирал почти миллионную армию двадцати стран. Премьер-майор, награжденный орденом Андрея Первозванного и холодным оружием, имевший боевой опыт, Федор Михайлов напросился на службу и был послан в западную армию под командование Багратиона.
* * *
В Смоленске Федору вручили командовать усиленным батальоном в 500 человек и в придачу 200 человек подошедших башкир. Был конец марта и Наполеон, собравший свою «громаду» на границе России, выжидал, пока просохнут дороги. У Федора оказалось в резерве несколько месяцев, чтобы заняться выучкой своего батальона по опыту шведской компании. Разделил батальон на «бессмертных» — 100 человек, штурмовиков («леопардов») — 150 человек и навалочных («волки») — 250 человек. Каждые получали свою выучку. Шесть пушек были преданы «леопардам».
Башкиры («батыры») должны были придать батальону особую мобильность. С их хорунжим Бельды Кунаевым, Федор весь вечер долго беседовал во временной арендованной квартирке в Смоленске. Достал из стола свинцовую узкую пластину, отрезал от нее полуторасантиметровую часть и молоточком сковал ударную часть стрелы вместе с пятисантиметровой стальной 2-мм проволокой, заточенной с наружного конца. Надел «ударную» часть на деревянный ствол. Достал узкую полосу хорошо выделанной кожи, надрезал где надо, жестко отогнул, подшил снизу так, чтобы крепко налезало на ствол стрелы — получилось навершие с крылышками.
— Смотри, Бельды, такие стрелы каждый твой батыр может изготовить за вечер стоянки не менее 20-ти штук. Ему на один бой хватит, дело за материалом. Будем искать и запасать. Луки у вас есть — я смотрел: они очень хороши!
Далее смотри, Бельды. Федор достал по-особому свернутую узкую сантиметровой ширины бичеву и пятиметровой длины с накрепко запечатанным на конце круглым куском железа. Прикреплено изделие к 20-ти сантиметровой деревянной палке.
— Это „посыльный заряд“ — я так его назвал. За пять занятий батыр научится его посылать и сворачивать на скаку. От удара по голове лошадь сваливается на колени, а человек оказывается мертвым, или травмирован. Я завтра покажу. Каждый твой батыр такую штуку может изготовить за вечер. Нужны материалы. Это моя и твоя заботы.
На следующий день, когда башкиры построились на плацу, Федор поставил чуть вдали человечий манекен, разогнал коня и на скаку пустил из лука стрелу. Она вошла в голову манекену. Несясь галопом, сильно взмахнул рукой и „посыльный заряд“ смёл голову манекену...
— Якши, якши! — закричали башкиры.
В тот же день Федор с Белды побывали на кожевенном предприятии. Там за Федоровы деньги приобрели 5 свертков отлично выделанной кожи. На промышленном заводе было приобретено 100 кг свинца, 500 м тонкой стальной проволоки и 50 молоточков. В деревообрабатывающей мастерской заказан 1 км узких сосновых палок для стрел.
По поручению Федора , Белды с отрядом тайно проник в глубокий тыл французов и в сумерках распотрошил одну почтовую повозку. Через три дня группа вечером ввалилась в квартиру Федора и выставили на стол темный запечатанный особым шнуром мешок.
— Бачка командир! Мешок тяжелый, мы не смотрели что в нём. Там в повозке были продукты и оружие. Мы это забрали себе — а тебе мешок.
— Что с теми, кто ехал в повозке?
— Мы, бачка, стрельнули в них, и они померли.
Поджидавши башкир, Федор по-особому и готовился. Каждому налил по полной вместительной кружке водки, показал на крупные бутерброды из пшеничного хлеба с подсоленой Днепровской рыбой. Каждый к тому же получил по серебряному рублю.
— Якши, якши, бачка командир. Очень довольны. Да прибудет с тобой Тэнгри.
Выпроводив удоволенных батыров, Федор вскрыл мешок. Сверху лежали два десятка запечатанных конвертов, несколько крупных пачек каких-то документов. Их он смотреть не стал: пусть разбирается Раевский Николай Николаевич, генерал и командир Федора. Ниже в темной крепкой бумаге какие-то свертки. Распечатав один, Федор ахнул: золотые и серебряные рубли и франки русской и французской чеканки. Тысяч на 30-ть! То, что надо Федору. Он уже растратил свои 500 рублей на нужды „войска“ и, можно сказать, „остался на "бобах“. Теперь ему хватит на латы и каски для „бессмертных“ и „леопардов“ и для заказа 700 штук саперных лопаток.
Он отложил два свертка для Раевского (хватит хрычу! — хотя „хрычу“ исполнилось только 40 лет), отнес вместе с документами и пакетами и рассказал об осуществленной терракции. Генерал одобрительно кивнул.
Федор забрал на воинском секретном складе в Смоленске (случайно о нем узнал у своего агента) все шрапнельные заряды и ружейные патроны. Прикупил восемь ломовых лошадей и четыре очень крепких, скрепленных железными полосами вместительных крытых повозок. Их поместил в своём войске.
Некоторые сверстники-офицеры слегка посмеивались, глядя как он мучает своих бойцов рытьем окопов, беганию в латах и касках по пересеченной местности с препятствиями, осваивают какие-то таинственные штыковые приемы. Федор помалкивал: цыплят по осени считают...
21 июня 1812 г. Наполеон Бонапарт с „громадой“ перешёл границу России. Началась Отечественная война.
ВОЙНА
... Корпус Раевского 15 часов сдерживал передовые части маршалов Мюрата и Даву. За это время Барклай де Толли по мосту через Днепр и понтонами переправил на левый берег 150 тыс. русской армии. Пятьдесят тысяч воинов Багратиона уходили по мосту и их прикрывал батальон Федора Михайлова. С ними были генерал Раевский с двумя сыновьями. Башкиров Федор послал на фланги кавалерии Мюрата. Им он наказал обязательно одеть их в „латы“ из толстенной бычьей кожи.
— Если не наденете — я вам во! — и показал здоровенный кулак!...
— Не надо, бачка-командир! Обязательно оденем!
Башкиры основательно подчистили Мюратову кавалерию свинцовыми стрелами и искалечив коней его „посыльными зарядами“...
А на отходящем по мосту батальоне Федора шесть пушек беспрерывно палили картечью по французам, укрываясь за щитами. Пока их оттаскивали на новую позицию, „леопарды“ и „волки“ вели плотный ружейный огонь, отступая вслед за войском Багратиона.
Когда частям Даву удавалось войти в прямое соприкосновение с батальоном, в дело вступали „бессмертные“. Они особыми штыковыми приемами наваливали на мосту кучи французов, превращая их в смертных. Стволы пушек остывали, снова неслась картечь и плотный ружейный огонь „волков“ и „леопардов“. Багратион вывел войско на левый берег и стал уходить вглубь, а следом достиг берега батальон. Раевский приказал саперам взорвать ранее заминированный мост и его два пролета упали...
Даву был вынужден остановиться, батальон стал догонять войско. Башкиры переплавились по воде, применив вязанки хвороста.
Батальон потерял 12 бойцов (у „волков“ — они не имели лат и касок). Двадцать воинов „леопардов“ получили касательные ранения, а „бессмертные“ и пушкари оказались без единой царапины. У Раевского Александр поимел касательное ранение в руку.
Наполеону три дня потребовалось, чтобы восстановить мост и навести понтонные переправы. За это время русское войско сумело уйти в глубь на 150 км (Барклай) и на 100 км Багратион. Корпус Раевского, сдерживавший французов и переправившись на левый берег на сутки позднее, отошел на 30 км.
Багратион прислал в помощь Раевскому 200 человек донской кавалерии во главе с атаманом Платовым. Ему было поручено вести дальнюю разведку, и она донесла, что Мюрат, пополнив свою кавалерию, так потрёпанную русскими на Днепре, И через сутки корпус Раевского догонит. Раевский (опираясь на пример батальона Михайлова), распорядился корпусу зарываться в землю и рыть окопы полного профиля. При этом проявил непреклонность, даже посадил под арест двоих старших офицеров, пытавшихся пренебречь земляным рытьем, сказав: „Из-за двух дураков я не буду терять воинов“.
Мюрата встретили плотным картечным и ружейным огнем, Платов и Белды с флангов наносили ему болезненные уколы. Мюрат, снова потеряв треть солдат, вынужден был отступить.
Раевский догнал Багратиона и этот арьергард через трое суток соединился с основной армией Барклая под Витебском.
Далее Барклай медленно отступал в центральную часть России, Наполеон его теснил, при этом его армия медленно уменьшалась: были больные, дезертиры, приходилось оставлять гарнизоны в захваченных селениях, в боях теряли убитыми и ранеными.
За доблесть, проявленную на мосту под Смоленском, батальон Михайлова был замечен. Воины получили каждый по 5 российских рублей и георгиевскому кресту, а командир Михайлов повышен до подполковника и награжден орденом Андрея Первозванного II степени. Командир башкир Белды Кунаев был удостоен дворянского сословия, а его батыры награждены солдатскими Георгиями. Федор Михайлов выдал каждому из „тайных денег“ по 5 рублей.
4-е месяца ранее
... Федор оглядел выстроившихся в круг 200 прибывших Башкиров. Мохнатенькие невысокие лошадки преимущественно карей масти с крепкими копытами. Всадники слегка скуластые, но лица не плоские, как у бурятов, а даже приятной наружности, больше склонные к европейскому облику; глаза с прищуром, зоркие. Одежда меховая: шапка, короткая шуба, штаны. Обувь тоже глядится как меховая. „Представляю сколько там гнездится вшей“ — подумалось Федору.
Вооружение: Пика 1,5 м длиной, лук (хорошей выделки, видимо дальнобойный), саадак со стрелами, крючок для стаскивания чужого всадника (когда требуется — насаживается на пику) и нагайка.
Представился сам, поприветствовал батыров и приказал ординарцу разместить их в казарме, показать коновязь.
Багатура Белды Кунаева пригласил к себе в квартиру на 16 часов.
Придя к себе, в блокноте выполнил несколько рисунков.
Когда ординарец привел Белды, Федор налил ему и себе по 150 г водки и показал на хлебный с рыбой бутерброды...
Приступил к разговору
— Я осмотрел твоих батыров. Одежда на них подходящая для холодного времени. Летом в ней будет жарко!
Достал из шкафа нижние подштанники и рубашку. „В теплое время батыры на тело будут одевать вот такое“. Показал рисунки куртки и штанов. Из плотного зеленого сукна. Застегиваются на костяные пуговицы. Штаны на ремне.
Из шкафа вынул плащ-палатку, накинул на плечи. На груди застегнул застежку. Накинул, затем откинул капюшон, снова накинул на голову, затянул на подбородке. Тоже зеленого сукна.
„В теплое время будете носить эту одежду. И матерчатый шлём (показал рисунок).
— Цзэ, цзэ! Хмыкнул Белды одобрительно.
— Белдыз! Ты лучше меня знаешь кто такой был Белагу-хан?
— Это наш предок, великий воитель.
— Он был не только удачливый воитель, но и заботился о своих бойцах. Его батуры и кони были защищены.
Федор показал новые рисунки.
— Для каждого батыра, его боевого коня нужно наделать такую защиту. Панцыри на груди и спине, шлем на голове батыра. Нагрудники на груди и покрытие на спине боевого коня.
Я и ты купим у кожевников самые толстые кожи и ты поставишь самых ловких батыров готовить защиту. Даю на это 15 дней и ни одного более.
А сейчас мы едем в общину портных и заказываем для батыров одежду.
— И ещё. Ты, Белды, знаешь что такое цынга?
— Да, это когда сильно болят зубы и затем вываливаются изо рта.
— Ты сейчас попробовал болотный лук. Его много растет в окрестностях Смоленска. Это первое средство от цынги. Пошли батыров собирать лук, пусть едят и сушат для похода.
Через месяц на плац, где башкиры обучались боевому делу, вкатилась большая крытая повозка.
В центр круга вошли Федор и Белды. Ему велено снять всю одежду: меховые куртку, штаны, шапку и какую-то рвань под ними...
Федор подает Белды штаны и рубашку нательные. Затем верхние штаны и куртку, шлём со звездой ястреба. Накидывается плащ-палатка.
Белды прыгает на коня, гонит его. Верхняя одежда, шлём кажутся удобными, красиво развивается плащ-палатка.
— Хор, хор, цзэ, цзэ! — цэкают башкиры.
Федор садится на своего боевого коня, гонит его. Неожиданно вскакивает на ноги на седле и стоя скачет сто метров. Опускается в седло, разгоняет коня галопом, сваливается с седла на бок коня и посылает стрелу из лука в манекен. Стрела впилась ему в живот. Разворачивает коня, снова сваливается на бок коня и „посыльным зарядом“ пробивает башку манекену...
— Хуррарх! — кричат башкиры.
Федор закончил джигитовку, вернулся в круг. Тем временем адъютант притащил железную переносную печь, растопил её. Над листом с дырками источается жар. Меховушки Белды намотаны на палки. Федор поместил одну над печью, поворачивая. Слышно как потрескивают истребляемые вши.
— Наступило тепло. Каждому выдадут одежду, какая сейчас на багатуре. Всем переодеться и носить. Меховую прокалите так, как я показал. Вши — это болезни. Они вам не нужны.
Подъехал батыр. Он и его конь были оснащены по-боевому: на батыре панцирь спереди и со спины, на голове шлём, закрывающий голову и почти всё лицо. Нагрудник на коне и спине, голова коня тоже защищена. Всё из добротной толстой кожи. Удобно крепятся.
— Сделано хорошо. Недосыпайте, уставайте, но за двадцать дней чтобы каждый батыр, чтобы каждая боевая лошадь были так оснащены. Это поможет многим из вас сохранить жизни. Мне вы нужны живые.
Скоро наступят грозные времена. Настойчиво учитесь боевому делу, осваивайте джигитовку, которую я только что показал и вы будете побеждать, оставаясь живыми.
* * *
Под Бородино Федор поставил башкир с левого фланга Семеновских флешей, велев замаскироваться в лесочке. Когда на флеши красиво наступала пехотная тысячная „коробочка“ маршала Нея, башкиры по двое в ряд на расстоянии между ними пять метров, галопом, свалившись на бок коня, хорошо почистили франков. Развернувшись, заново, не жалея стрел, ещё поубавили численность противника.
Вступив в бой с конницей Мюрата, „посыльными зарядами“ сделали так, что многие франки из конных стали пешими, а их кони валялись с проломленными головами. Число всадников франков на много сократилось.
На удивление самого Федора, башкиры к концу бородинского ада потеряли только пять батыров и 50 раненых. Этим многому обязаны боевому защитному оснащению и выучке джигитовки.
Именно они дошли до Парижа, так удивив „весёлых французов“.
* * *
После Бородино Кутузов отвел уцелевшую часть армии к городку Тарутино на пополнение, ибо потери были огромны. Наполеон беспрепятственно занял пустую Москву, где армия, грабя город, разлагалась.
Раевский (генерал) приказал передать батальон Федора Раевскому Александру, (сыну генерала), повышенному недавно до премьер-майора.
В госпитале у Федора пулю из плеча вынули, однако рана заживала трудно. Уход за ним вели его вестовые солдат Семён Неустроев и башкир Ахмат, бегло говоривший по-русски. Оба в сражении понесли ранения: у Семена отсекло по две фаланги пальцев на левой руке, а башкир потерял большой палец на правой руке. Оба оказались ходячими и ухаживали, давали лекарства лежащему Федору по указанию лечащего врача.
Через месяц стало ясно, что лечение затянется надолго, госпиталь был переполнен и надо было решать. Решил подать в отставку и ехать домой.
Башкиры, обожавшие „бачку-командира“, привели четырех крепких коней, отбитых у франков и крепкую вместительную утепленную коляску, тоже захваченную у неприятеля. Федор предложил вестовым ехать с ним.
За время чуть более полугодовой службы он как-то по-доброму привязался к ним, они к нему. Покалеченные (пусть и не сильно) к службе в армии не годились. Это они под Бородино сумели сохранить вещи Федора, в том числе и тайную сумку с деньгами. Оба дали согласие ехать с ним. Федор щедро рассчитался с башкирами, они дали на память национальную красиво украшенную шапку — малахай. Зашел генерал, вручил Федору орден и наградное оружие: саблю в красивых ножнах, рукоять которой была инкрустирована слоновой костью, а на эфесе надпись „За храбрость“. Оба вестовых получили солдатские Георгии и по 5 рублей...
Ехали окружно, избегая отступающего неприятеля. Только через два месяца добрались до имения. За время пути рана подзаживала, температура спала и состояние Федора было почти удовлетворительно.
В июне была угроза захвата имения неприятелем. Ипполит даже велел на время увести стариков, женщин, детей и подростков в „схроны“. Туда же определили скот, ценное имущество. Однако обошлось.
Встречены были бурно. Рана заживала трудно, далее потребовались длительные упражнения, чтобы заработала левая рука, так что в заграничном походе Федору участвовать не пришлось...
Сергей
— Наши царства, армянское и грузинское, образовались задолго до появления христианства, и мы, ранее Рима приняли христианство. Ваш народ в те времена ещё сидел на деревьях, да и сейчас вы далеко не продвинулись. Наши цари имели божественное происхождение, и мы, нынешние, тоже.
Сергей, спокойно внимавший эту белиберду от лысеющего смуглого парня, вдруг хрястнул его здоровенным кулаком по башке. Тот упал, потом встал на четвереньки, задом к нему. Сергей прикинул, где могут быть яйца „божественного“ и саданул в то место ногой. „Божественный“ свернулся в комочек и завизжал по-свинячи.
— Я вынужден тебя отчислить из университета, — говорил ректор. „Божественная“ тварь пожаловалась и много окриков было из царского дома Романовых. „Рука руку моет“... Тебе надо убраться подальше. Эти, когда-то в прошлом, принявшие византийскую коварность и мстительность, могут подослать убийцу.
Эти карликовые царства за века утратили сплоченность, разбежались. Армян и грузин в других странах в три раза более, чем на родине. Стали робкими. Турок им покажет ятаган и они в бега. Так и добежали до нас: мы христиане, примите нас! Прячутся за русскими штыками. Внушают нашей знати: вам нужен Кавказ: ,,, тут красивые горы, лечебные воды, южные фрукты и забор англосаксам. Наши слушают со вниманием.
И теперь воюем за Кавказ. Поезжай туда. Наш властитель, „слабый и лукавый“, всех, кто неугоден в столицах, отправляет туда. Там Ермолов. Вокруг него отчаюги, некоторые дурные. Пока спрячься там на время. Если заскочишь домой — передай привет от меня деду и отцу. Мы были сослуживцами.
* * *
— Здесь совсем другая война. В Европе как: мы на них идем — 50 тысяч, и они на нас, тоже столько же. И тогда, кто кого. А здесь за каждой горушкой разбойная шайка. Он, черкес, или авар, одержимы. Ему страшно до пяток, а он бежит и кричит: „Аллах акбар“. А что он защищает? Семь овец и жилище из 50-ти камней. Договориться с ним невозможно. Договориться с ним нельзя. Может они и правы: не они к нам пришли, а мы к ним...
Так рассуждал поручик Якубович, которому прислали подпоручика Сергея Михайлова в подчинение.
Якубович, отличившийся в кампании 1813-14 г.г., имевший ордена и оружие „за храбрость“, слывший как отчаянный бретёр и душа пьяных офицерских пирушек, на дуэли прострелил плечо кому-то из второстепенных Романовых, был услан на Кавказ, от греха подальше. Он был из тех неудобных, кого надо было поискать — посажен под домашний арест на всё время лечения.
Сергею придали команду казаков из-под Оренбурга: основательные бородачи, вольные, не знавшие крепостного права.
... Учил как рыть окопы и прятаться в них, как за брустверами укладывать коней, как в галопе сваливаться за тело коня и метать „звездочки“ и ножи. Обучал „двурукости“ и тайным приемам лишения жизни! точкам на темени, шее, на груди...
Заставил всех перед боем одевать под верхнюю одежду средневековые латы. Боевых коней защищать панцирями. На насмешки „чудиков“ — вольнодумцев не обращал внимания.
В схватках с шайками „аллах акбаров“ он почти не имел потерь, а ему за три месяца пришлось бывать в 12-ти. Черкесы и чечены бежали, а его казаки, ужиная, пили водку, не имея потерь.
Принять новый, в три раза больший отряд, Сергей не захотел. Надеялся вернуться в университет, да и учить воинству 200 человек — занятие хлопотное.
Сергей вёл отряд на какой-то сраный аул, который зачем-то потребовался командованию. По мнению Сергея в нем, кроме антисанитарии и сотни разъярённых кошек ничего не придется найти, но он всё-таки выполнял приказ.
Проходя лесочек, не заметили, что он был со всех сторон обложен то ли чеченами, то ли ещё бог знает кем. Кони уложены в близком лесочке, „бессмертные“, пуляя „звездочки“ и метательные ножи, сдерживают чеченов. „Ружейный огонь и закапываться!“ — орал Сергей.
Чечены, запев какой-то гимн, пошли на смерть. „Бессмертные“ издали метнули ножи, затем остальные „звездочки“ и „запальные снаряды“. Большая часть чеченов полегла, к тому же против тайных приемов самообороны им было не устоять. Безумная храбрость полегла под умением. Аул Сергей занимать не стал. Если Якубовичу он нужен — пусть занимает, а ему, Сергею, нужно привести в порядок своих: есть раненые, до одной трети. Да и самому Сергею требуется вынуть пулю из бедра.
Доложив: „Аул можно занимать, противник повержен, убитых у меня нет, раненых много“ — Сергей свалился в беспамятство...
Доложили Ермолову.
„У этих Михайловых всегда подвиги. Подлечить и отправить домой! Ещё пригодится. Такие отчаюги редки и всегда могут пригодиться. Дайте мне сотню таких, и я с ними дойду до Константинополя“.
(Примечание на полях: У лукавого императора дни на исходе: болен, говорят, сильно.) [1]
* * *
Сергею казалось, что полковой хирург копается в его бедре как крестьянин в гнезде, выискивая картошку. Разница была только в том, что было жутко больно. Наконец эскулап проворчал: „вот она, подлая“ — и что-то звякнуло в мензурке... К концу зашивания шва стойкость Сергея иссякла, и он потерял сознание.
Через неделю ему подали костыли, и он стал пробовать ходить.
— Ваш бродь! — обратился к нему санитар — там казаки во дворе собрались. Требуют вас.
Его встретили радостным галдежом.
— Вашбродь, мы почти все здесь. Несколько уехали в Оренбуржье долечиваться, а мы так рады Вас видеть!
Сергей ковылял на костылях вдоль строя, пожимая каждому вояке руку.
— Я тоже рад вас видеть. Вижу на некоторых ещё бинты. Для воинов это почти украшение. Не забывайте того, чему я вас учил. Когда надо — зарывайтесь в землю, учите друг друга единоборствам, защищайтесь перед боем латами, шлемами. Тренируйтесь в метании ножей и звездочек и тогда будете одолевать противника...
Ваши заслуженные Георгии вручит вам полковник, а от меня примите по рублю. Будете во Владикавказе — гульните. Да осторожнее, чтобы не разнести на части городишко. Знаю я вас!
— Вашбродь! А мы подарок Вам принесли.
Из холстины была вынута кавказская черкеска темного плотного сукна и папаха из белой козьей шерсти. На груди по обеим сторонам нашиты светлокрасные газыри с вставленными в них ружейными патронами. Застегивается на квадратные белые костяные пуговицы. Наборный из тонкой кожи ремень на медной застежке и слева подвешен кинжал в инкрустированных местами ножнах.
— Прими, вашбродь, на память о нас. А мы тебя будем помнить — сколько раз нам жизни спасал умением воевать.
* * *
... Дома встретили радостно. Бабушка Аглая Павловна и маменька Анна Сергеевна всплакнули. Дед Ипполит потрогал оба офицерских Георгия I и II степеней и сказал: „Так держать!“ Отец Федор с любопытством рассматривал черкеску, даже примерил на себя папаху...
К вечеру собралось застолье. Пришел тоже постаревший, как и дед, староста-кузнец с грозными глазами, явился поп, но не тот, прежний тростиночка, а здоровенный и такой же басистый, как дед.
По чистой случайности оказался здесь же городской врач Абрам Саввич, тот, который лечил деда и поставил его на протез. Он тоже постарел и голова его стала белой.
— Какие они в горах, с кем мы зачем-то воюем? — спросил отец Федор.
— Они мало похожи на нас. Фанатично защищают свои нищие аулы. У них талантливый вождь Шамиль, и, похоже, война будет очень долгой.
* * *
Подлечиваясь, Сергей взялся обучать поселенские команды самообороны.
В Империи оставалось крепостное право, крепостники пороли и торговали крестьянами. Случалось, что мужики жгли усадьбы и убивали крепостников за растление ими жен и сестёр. Убегали в обширные окрестные леса, скапливались в ватаги и грабили на почтовых дорогах купцов, чиновников и других. Делали набеги на селенья добыть продукты, увести коня или разжиться теплой одеждой.
Дед Ипполит уже давно пришел к выводу, что его именью это ни к чему, и сколотил команды самообороны. Карательные команды, что посылались из губернии, были мало полезны.
За четыре месяца Сергей научил „командос“ как тех казаков и новоявленные потомки Емельяна Пугачева стали обходить селения Михайловых.
Новый священник, присланный Епархией в Прохоровку (прежний умер по-возрасту), оказался для Сергея интересным. Молодой и здоровенный, умело вел службу. С прихожанами обходился просто и его наставления приходились им к душе. Голос имел басовитый и громкий. А когда к его голосу во время службы присоединялся дед Ипполит, в церкви дрожали стекла и гасли свечи... „Ну чисто львы рыкающие“ — говорили прихожане.
Со студенчества отец Иннокентий увлекался стариной и с другими, такими же, хаживал в мало посещаемые Пермский, Коми края, где еще четырьмя веками ранее сподвижники Сергия Радонежского (святого и покровителя Руси) вводили финно-угорских аборигенов в христианство.
Нашел как-то в Коми завалившийся брошенный монастырек. Копаясь в развалинах, он нашел под ними железный ящик. С большим трудом вскрыв крышку, увидел он груду рукописей на пергаменте. Взяв одну из них, он понял, что писано на старославянском, а другая даже на византийско-греческом. Всего весом с полпуда. Всё переложил в заплечный мешок. Перенес домой, на время забыл. Но потом, приняв сан и получив место в Прохоровке, занялся давней добычей. Оказалось немало любопытного. Рукописи за многие годы частично пострадали, однако ими можно было пользоваться.
... Забежал Сергей, его тоже взяло любопытство, но старославянского он не знал.
Иннокентий подал Сергею составленный им алфавит и словарь, примерно из 300 слов. Память у Сергея оказалась отличная и он через месяц смог читать старославянские рукописи. Иннокентий сочинял на основе рукописей какой-то труд, чтобы позднее передать это в канцелярию архипастыря. Сергей ему помогал немного. Не знал он, что в будущем это побочное занятие поможет ему в трудный год.
* * *
Надо было решать с получением образования и отец Федор повез Сергея в Петербург. Имелась рекомендация генерала Ермолова. По дороге заехали в имение Раевских и другой генерал дал свою рекомендацию.
В кабинет к ректору вошли подполковник и премьер-майор. На обеих боевые ордена. И рекомендации от генералов, прославленных. Ректор, сам в прошлом военный, служил у Ермолова.
О старшем Михайлове он слышал: тот насмерть стоял в Бородино на Семеновских флешах и ни отступил ни на шаг. И сын его на Кавказе отчаянно резался с абреками. Боевые ордена за просиживанье штанов в кабинетах не дают…
Сергей был принят и зачислен на военно-исторический факультет на 3-й курс.
* * *
Студенчество факультета Сергей мысленно разделил на три неравные части.
В первую, наименьшую по численности он определил „сиятельных“: причастных отдаленно к дому правящей романовской династии, сыновей княжеских семей и родовитых бояр.
Они были хорошо обеспечены, много времени проводили за границами, проматывая там родительские деньги и редко посещали занятия. В зачетных книжках им вписывалась дипломатическая фраза: „было предложено прослушать курс (и перечислялись предметы)“. В заключении они получали не стандартные дипломы, а документ на красивой гербовой бумаге об участии в прослушивании.
Сергей недоумевал: зачем им такой документ? Может за границами кто-то интересовался?
Во вторую, более численную, Сергей отнес сыновей крупных чиновников, занимающих высокие посты в министерствах, департаментах и губерниях. В последствии они наследовали места своих предков и какое-никакое образование, знания им требовались.
В третью, самую многочисленную, Сергей отнёс сыновей чиновников среднего звена, научных работников, писателей и журналистов, крупных помещиков и землевладельцев. Здесь же вращались сыновья военных, крупных предпринимателей и даже купцов. Их Сергей назвал „разночинцами“ — разные чины. После университета некоторые из них подавались в писатели, журналисты, предприниматели, чиновники. Часть из них критически смотрела на существующие имперские порядки и чувствовала отставание Империи от Запада во многом.
Сергей относил себя более ко второй группе студентов, но и не сторонился от третьей. В ней заметно было лидерство Петрашевского, Минжинского, кое-кого ещё то, ли чистых, то ли обрусевших поляков. Они собирались на чьей-нибудь квартире, обсуждали научные проблемы, высказываемые в журналах учеными, обсуждали книги писателей и публицистов.
Как-то обсуждался роман писателя и публициста „Что делать?“, где мрачновато показывалась российская действительность и под конец автор брякнул: „К топору зовите Русь“.
Сергей тоже не удержался высказаться, что в России много недостатков, но по поводу призыва автора сказал: „Наверное он, автор, никогда не видел, как после удара топора фонтаном бьёт кровушка и падают отцы, сыновья и братья. Если бы увидел — рука бы не повернулась такое писать. А я видел и, поверьте мне — это страшно“.
Не знал он, как и другие, что в эту среду был внедрен полицейский агент и через него всё, что в ней происходит, скоро становится известно полиции.
* * *
В советской историографии (да и в настоящем нередко), Николая I изображали монстром: жестоким и безжалостным. Между тем он был человеком на уровне своего века. В военном походе в Европу в 1814 году, командуя воинской частью, за спины солдат и офицеров под огнем противника не прятался, шел в первых рядах. Уже будучи императором, особых почитаний своей персоне, как это было при его отце Павле I, не требовал. Слово, данное союзникам, даже ненадежным (как австрийцы), выполнял. Был склонен к инженерному мышлению. При нём была выстроена первая в России железная дорога от Петербурга до Царского Села. Носил на себе не бобровые меховые одеяния, а скромное армейское.
Что касается жестокости, в которой его обвиняют Советские. А что бы вы сделали на его месте? К собравшимся на площади 14 декабря 1825 г. посылает для разговора главного церковника. Его оскорбляют и с плевками заставляют убраться. Затем он посылает для переговоров героя Отечественной войны — генерала. Его убивают... При расследовании выясняется, что декабрист Пестель был намерен убить весь дом Романовых — 120–130 человек (под корень). При удаче декабристов с их непонятными и противоречивыми действиями, могли привести к отпадению от Империи Финляндии, Польши, Прибалтики и всеобщем бунте, в сравнении с которым пугачевщина показалась бы слабой понюшкой табака!
Вот и пришлось для порядка повесить пятерых, сотню „сиятельных“ отправить в рудники и несколько сот отправить на Кавказ, выдрать тысячу обманутых солдат (Большевики, в своё время, расстреливали каждого десятого!).
Когда Николаю I доложили о мало внятной пропаганде петрашевцев, ему показалось, что пропускать сиё меж пальцами нельзя. Тут неподалеку в Европе восстания, воюют на баррикадах, некоторые наши сигают от них к нам и обратно. За границей в Лондоне эмигранты, типа Герцена пишут пасквили... И чтобы нагнать на знать страху, устроил судилище. Для начала десятерых, в их числе четверых то ли поляков, то ли полуполяков (Петрашевский, Достоевский и пр.) обещал расстрелять, некоторых загнать в рудники, а часть отправить в Сибирь на постоянное поселение. Потом расстрел для первых отменил, заменив каторгой. Над всеми дворянами устроил процедуру преломления оружия над головой и лишения навечно дворянства.
Сергею пришлось услышать ломание сабли над головой, о лишении дворянства и о поселении в Сибири до конца жизни.
В Казани формировался этап, отправляемый в Сибирь. Прикатили дед и отец (их хлопоты о помиловании или послаблении ни к чему не привели). Отец незаметно сунул в карман фельдфебеля-охранника пятирублевый серебрянник (двух коней можно купить!) и тот пропустил военных при орденах поговорить с Сергеем.
— Вот тебе теплая одежда от белья до шубы и меховых сапог. Теплее не сошьёшь. При нас переоденься. Сверху ей специально придан вид неказистый — чтоб не зарились. В нижний обвод полушубка по всей длине запрятан золотой песок — этот, что когда-то я забрал у мертвого турка. При нужде сколько надо вытрясешь. Здесь целый фунт. На первое время тебе хватит. В шов голенищ сапог сзади запрятаны стилеты, это тебе на случай смертельной опасности.
Шапка тоже меховая, откидная. Береги себя на этапе, дойди здоровым до поселения. Там устроишься… Ты у нас битый.
Фельдфебель, кто пропустил нас, родом из Оренбуржья. Кто-то из казаков, коими ты командовал, приходится ему родственником. Ему сказано о тебе и заплачено. Будет незаметно покровительствовать.
В мешке продукты, смена белья и, главное, семена наших овощей, даже картошки. На поселении посадишь — будет еда. Будем искать возможности связи. Может и получиться. На этапе старайся быть незаметным. Знаем, что при необходимости за себя постоять сможешь. Вот тебе ещё мелкие деньги, немного, для прикрытия. Прощай и не падай духом. Так держать!
Озабоченность.
Царствование на Николая Павловича свалилось неожиданно. Ранее как было хорошо: великий князь, рослый и видный. В салонах почитаем. Дамы в очередь стоят, чтобы пальцем поманил в постель. Храбрости не занимать. В 14-м году в атаку ходил в первых рядах. Один раз штыком царапнуло плечо малость — но с кем не бывает. И до короны было далеко. Царствует отец, не старый — сорок лет с небольшим хвостиком, пусть карлик с лицом обезьянки, но башка гениальная. А где гениальность, там у многих и сумашествие. Требовал от всех сверхпочитания — вот и настроил знать против себя: — так думалось Николаю Павловичу. И в политике был непостоянен: рассорился зачем-то с англичанами (хотя они сволочи хуже не бывает). Пристал к франкам. А них семь пятниц на неделю. Послал казаков в Афганистан, за тридевять земель, чтобы оттуда пощипать Индию. А это давно освоенный огород англов. Кому понравится, чтобы выдергивали морковку в огороде?! Вот они и организовали убийство: задушили батюшку. Но и без него было кому охапить корону: старшим братьям Александру и Константину. А я снова в стороне от этой сомнительной прелести.
Сашка-брат этой сомнительной прелестью попользовался. И дорогу к славе проложили ему Кутузов с Барклаем, и цветочки кидали ему француженки в Париже, и в Вене танцевал мазурку... Но, видимо, отцова сумасшедшинка передалась и ему: стонать стал: „Устал царствовать!“ И что придумал, хитрец! уехал в Таганрог, там притворился сильно больным, нашел где-то себе двойника, он (двойник) отчего-то вдруг сделался мертвым, подложил его вместо себя, а сам куда-то исчез. И все поверили, кроме матери. Надо было корону надевать Косте. А этот урод с обезьяним лицом отца, заупрямился! „Это не по мне, не буду!“ Из-за него вышла заварушка 14-го декабря. Пришлось покнутобойствовать.
А держава досталась — поражает воображение. Подумать только: чтобы получить весть от Тихого океана — полгода надо ехать курьеру — дорог-то почти нет. Велел от Урала прокладывать тракт. Для этого нужны материалы и люди. Там, за Уралом, материалы находятся, а людей где взять? Там, в Сибири их почти нет. Надо гнать отсюда, из европейской части. Поляки буянят. Костя там, в Варшаве, похватал орущих: „Русаку на гиляку!“ и теперь они заняты на тракте. Мало. Посылаются туда разбойнички, делающие больно помещикам-изуверам. Добавляются вольнодумцы, у которых что ни делается — им всё кажется не так. Пусть на дороге покажут как надо делать! Добавляются чиновники-растратчики и взяточники, для которых любимым занятием является воровство. Длинная дорога. На пути много рек и речек. Через великие приходится плавиться, а через небольшие — ставить мосты. Работы много и людей всяких надо добавлять.
* * *
Этап ведут в Сибирь. Двести человек. Никаких кандалов, о которых сказание сложилось. В кандалах и половины пути не пройдут — а мертвые в Сибири не нужны. Попарно идут бывшие чиновники-взяточники и казнокрады, лакеи, умыкнувшие у своих хозяев столовое серебро или фамильные ценности, отловленные в лесах бежавшие от „благодетеля“-барина людишки, которых перепродали за борзую суку, городские ночные обиралы прохожих, студенты, позволившие себе вольномыслие.
Сергей шел в паре с 25-ти летним деревенским мужиком. Оказался знающим грамоту, с умным взглядом и чудаком. Сильно завидовал он голубям, умеющим летать. Выпросил у матушки шкурки двенадцати родившихся поросят, задубил, отскоблил, отмял: легкие вышли и крепенькие. Привязал их к деревянным решеткам — подобиям крыльев. Забрался на колокольню, надел крылья на руки и взмахнул!
— Сперва вроде как бы летел, а далее стал заваливаться вниз и упал на разинувшего рот дедка. По голове его ударило — он и помер. Я тоже ушибся, но обошлось. А так было сладко в начале полёта!
— Ну ты даёшь! — изумился Сергей.
Проходящий мимо казак-фельдфебель придержался, будто прикуривая трубочку:
— Вашбродь, — тихо сказал он, — вон тех троих опасайся: разбойники, убийства за ними. И здесь шалят. Вчера у твоего напарника-летуна отняли последние грошики.
— Спасибо, что предупредил. Предупрежден — значит вооружен.
Незаметно наблюдал за троицей. Цыганистый главарь, выше среднего роста, жилистый. Жесткое лицо. Другой — среднего роста, с широким зырянским лицом и пустыми глазами. Третий — огненно рыжий, низкий, как бы квадратный, с лицом дебила.
Вышел из ряда, придержался, как бы по малой нужде... Когда возвращался мимо троицы, рука нечаянно как бы выкинула три серебряных рубля... Сергей их подобрал, вернулся на своё место.
На привале подошла троица.
— Вот что, студиус! У тебя завелись лишние деньги. Они в твоем кармане плохо лежат — выскакивают. Ты их нам отдашь и избавишься от хлопот.
— А если не отдам — что будет?
— Тебе больно будет, очень больно!
— Смотри как бы берущая рука не отсохла.
— Ты ещё и угрожаешь! Цыганистый замахнулся, в руке оказался нож.
Сергей придержал замах выше локтя, другой рукой сцапал чужую руку выше кисти и крутанул изо всей силы. Рука повернулась на 90°, послышался как бы скрежет, цыганистый заорал и покатился по земле...
Замахнувшегося ножом зыряна Сергей встретил ударом по локтю и силовым пинком в коленную чашечку. Раздался хруст и зырян скорчился, воя.
Чуть зевнувшего рыжего Сергей скользяще обошел и сзади изо всей силы кулаком ударил по позвоночнику. Рыжий упал и остался недвижим. Из кармана цыганистого Сергей выгреб грошики и отдал Илье-летуну, вернувшись на место дневания.
— Убрать падаль в канаву — распорядился фельдфебель. Подъём — пошли!
— Путешествие наше, будь оно неладно, заканчивается. Тебе куда назначено, Илья?
— Поселить меня должны в селение с дорожным названием: то ли Мостики, то ли Мосты.
— Мне назначено где-то рядом: в селе Лигостаево. Мы уже четыре месяца шагаем рядом: привыкли друг к другу. Предлагаю вместе поселиться. Я с казаком переговорю — он поспособствует. Властям разницы нет — где поселить: десять верст там, или в другом месте.
А вместе на первых порах будет легче прожить: ты мастеровой — по плотницкому и столярному делам можешь. И я кое-что смогу — быть учителем или писарем в канцелярии. Дом вместе легче обустроить.
Время пройдёт — виднее будет. Мы не старые. Можем семьями обзавестись. Кто знает?
— Я буду рад поселиться вместе. Не будет одиноко. А в двоём-то и батька легче бить...
— Вот и договорились.
... Серебряный рубль, незаметно вложенный в карман фельдфебеля, облегчил переговоры. Казак передал под роспись Сергея и Илью лигостаевскому старосте со строгим наказом: к этим относиться с уважением. Поселите их в пустой дом, а далее они знают что делать.
Пустой дом имелся. Из него недавно уехали прежние жильцы, отбыв срок поселения, в Россию. К нему примыкала земелька, примерно пятьсот квадратных метров — хватит.
Илья занялся ремонтом, а Сергей земелькой. Был конец мая — самое время. Нанятый крестьянин вспахал и заборонил. Достал из дорожного мешка семена, данные дедом и отцом.
Двадцать маленьких картофелин. В пути их Сергей хранил под полушубком — сохранились. Посадил в рядок с перепревшим навозом. Сформировал грядки и посадил семена моркови, репы, гороха, бобов, свеклы. Дома, в Прохоровке, видел как это делается.
Взяв мешок и лопатку, исследовал окрестности. Выкопал на вид годовалые кустики смородины, малины, черемухи, приглянувшиеся местные цветочки, даже одну пихточку, несколько голубик.
С улицы, перед домом, лично вскопал земельку, взрыхлил хорошо и посадил на расстоянии полутора-двух метров черемушки, пихточку, голубики, цветочки. Получился палисадник. Илья обгородил его строгаными жердями; сделал он это аккуратно, метровой высоты, с прозорами, чтобы не давали тени. В лунки навозец Сергей не жалел. От прежних жильцов его осталась горка. Почему-то не тратился ранее. А смородинки и малинки посадил на основной земле, тоже щедро укладывая перегной. При этом приговаривал: „растите кустистыми, весёлыми и плодовитыми, да воздастся вам долголетие“.
А как поступить с семенами огурцов и помидор? Здесь их почему-то не садят и подсмотреть негде. Решил: для них нужно соорудить что-то вроде домика. Рассказывали, что бывают заморозки и в июне. Огурцы и помидоры могут пострадать. Решил: попытка — не пытка. Укрывать надо.
Надо на огородце для них соорудить маленький домик, укрывать щитами из досок (от прежних поселенцев остались), на время заморозков можно поставить даже камелёк и жечь дровишки. Три-четыре дня на это можно потратить, похлопотать. Так и сделал.
Село оказалось большенькое. Даже церковь соборная, в две колокольни. Купец есть, говорят зажиточный. Чем-то торгует, семья будто бы у него большая. Школа на два класса — церковно-приходская. Полицейский с семьёй проживает — отмечались у него.
Сибирь крепостничества не знает. Люди на себя работают. Живут, кажется в достатке. Лодырей и пьянчуг презирают. Российской привычки поспать днём — не знают: некогда. За короткие весну, лето и осень многое надо переделать.
Не слышал, чтобы какая-либо семья была безлошадная. И плужные лемехи у каждого железные. А косы? Не „литовки“ кривые, что у российских и косят сгорбатясь, а более длинные и прямые: и размах больше, и скашивает более.
Надо в воскресение сходить в церковь, иначе причислят к безбожникам: век не отмоешься!
В церкви служба шла обычным порядком: пастырь читал проповедь, прихожане налагали на себя крестное, кланялись, говорили „господи, помилуй“, когда требовалось — опускались на колени. Только под конец что-то пошло не так. Пастырь делал вид, что читает что-то по псалтырю, но читал как-то бегло и невнятно. У прихожан лица стали скучными, и они только делали вид, что слушают.
Священник был не стар, дороден и голос имел. Может не такой, какой у прохоровских, его деда и попа, но если этот гаркнет во всю силу — конь сложит уши и отбежит...
Сергей представился, кратко изложил обстоятельства, отчего он здесь и спросил:
— Твоя святость! Можно посмотреть псалтырь, с которого читалось наставление.
Священник как-то растерялся, но показал...
Написано было по-старославянски, скорописью.
— Твоя святость! Я знаю старославянский. Могу составить алфавит и перевод со славянского на современный (Словарь на 300 слов — этого достаточно будет). Приглашаю твою святость в гости. Псалтырь прихвати. Всё должно получиться.
Отвел попа чуть в сторону:
— Твоя святость! А найдется ли „это“? — и показал своеобразно двумя пальцами. Давно не пользовал.
— Как не найдётся, чадо моё, в нашем хозяйстве? Найдётся, чай не в бедняках!...
— Вот и славно! Ждём к вечеру, святой отец.
... У себя Сергей несколько часов поработал. Получился алфавит от „Аз буки“ до последней „ять“ с прописанием скорописью и печатно. Вроде понятно: пусть поп посмотрит.
Под вечер он пришел.
— „Батюшко, познакомьтесь: это Илья Скворцов. Я его зову „Летун“. Посмотрел он, как летают голуби, и самому захотелось. Сделал крылья, забрался на колокольню и прыгнул... Говорит: летел метров пятьдесят, а потом завалился к земле. Да неудачно: опустился на какого-то дедка, тому и досталось по голове крылом. Умер дедок, а „летуна“ поэтому выслали сюда.
— Свят, свят: как тот Геракл. Никогда бы не подумал, что наш рискнёт.
— Думаю: случится это. Люди будут летать. А пока это преждевременно. Надо, чтобы ученые голову поломали над формой крыльев, изобрели новые легкие материалы и чем-то таким, чтобы это умножало силы человека. А теперь о нашем: я тут составил алфавит. Погляди — всё ли понятно. А над переводом текстов мы вместе потрудимся в последующие дни... Как с моей просьбой?
— Матушка попадья вам прислала гостинец, да и я, грешник, не оплошал.
Предъявлены расстегаи, румяный мясной пирог и поставлена трехлитровая темного стекла бутыль.
— Веселие Руси — есть питие. Занавесь, чадо, образ. Ему неудобно наблюдать.
„Чады“ и поп провели вечер славно.
* * *
„Батюшко“ оказался сметливым и памятливым. В течении месяца составлялся словарь и перевод текстов псалтыря. Теперь „батюшко“ повысил свой статус более, чем на порядок.
Священник, Иннокентий Вознесенский выхлопотал у светских властей разрешение на поездку „чад“ побывать в Томске и за них поручился. Это был смелый мужской поступок. Кроме того, изредка вызываемый по службе епископом в Томск, вынужден был иметь коляску, кою и предложил своим подопечным.
Коляской занялся Илья. Подвезли её в поселенскую кузню и там встретились два „чудика“.
Илья, зайдя в кузню и взглянув на закаляемую в загнете железяку, сказал, что огня мало. Кузнец указал, что некто, ни разу не видевший железяку, не может учить. Последовали хватания за чубы, пинания ногами стен кузни и бросания болванок. Стены молчали и из угла, из-под хламья явилась глиняная бутылка, утишившая страсти... Колеса коляски были усилены железными спицами и сзади поставлен вместительный ящик.
За коней, их использование в ямщицкой службе, было оплачено, и через две недели наши герои поехали в Томск и были в губернском городе.
Сергей справился об ювелирах. Первый его не заинтересовал, а, вот второй: Матвей Саввич, брат которого Абрам Саввич, приятель деда, ему был нужен. Было предъявлено письмо, и, первый ювелир губернского города, спросил о нуждах посетителей. Сергей поинтересовался о возможностях ювелира (ему не понравилось, что „томский“ так холодно воспринял письмо брата, не общавшегося с ним 40 лет!).
— Какую сумму Вы, уважаемый, можете выставить?
— Полфунта золотого песка на те деньги, что в ходу здесь.
Обмен был произведен, Сергей холодно распрощался.
Поездили по магазинам. „Макушин, Макушин, книги, бумага...“
Ему не понятна оказалась суть этого еврея, никак не проявившего интереса к судьбе давно не виденного брата... Выручено было 5 тысяч рублей и что важно — ходовыми деньгами.
Сергей передал Илье 1000 рублей взаём на 5 лет.
Обошли магазины. Илья приобрел много единиц столярно-плотничьего инструмента, водяные краски (в порошках), мелкие столярные навесы, ручки, зеркала и стекла — получилось увесисто — 1 пуд.
Сергей накупил писчей бумаги, перьев, чернильных порошков, десяток книг из приключенческой литературы и русских классиков.
В заключение побывали у другого ювелира. Из продуктов запаслись крупами, сахаром, солью, чаем и десятком бутылок рома.
В аптеке были закуплены четыре аптечки с полным набором лекарств и фунт сухого спирта.
В тканяных и бельевых магазинах обзавелись пальто, костюмами, рубашками, бельём.
Теперь в селе уже можно не казаться обношенными за время длительного похода, а казаться приличными людьми...
* * *
Посадки в огороде, исполненные Сергеем в мае, развивались и обещали дать урожай. Огурцы, помидоры и перцы, такие опекаемые, уже показывали плоды, чему он особо радовался: здесь этого не было и ему хотелось удивить местных, быть как бы первопроходцем. И картофель развернул обильные кусты, а об овощах и говорить нечего: давал результат не пожалеемый перегной.
Илья взялся за изготовление платяных шкафов и буфетов. Получалось у него более чем прилично, и состоятельные крестьяне их разбирали охотно. Денежки Илье были нужны, тем более, что завелись у него некие отношения с дочерью лавочника. Девица видная, на выданьи и, похоже, лавочник был озабочен этим обстоятельством.
Илья по наружности гляделся молодцом, за длительный путь растерял присущие ему ранее чудачества, в селе прослыл умельцем. И у него были основания на положительное сватовство...
Сергей, опекая его, закреплял тренировками навыки самообороны.
* * *
Фома Хомутов был задиристым, сумасбродным забиякой. Обязательно ему требовалось подраться и кого-либо унизить. В Екатеринбурге, где он жил, как-то в задоре побил полицейского, за что пришлось отсидеть три года в тюрьме и быть высланным на поселение. В Лигостаеве к нему прибились двое, подстать ему и они держали поселенье в черном теле.
Сергей и Илья зашли в магазин лавочника, где Илья „вешал“ дочке лавочника Ульяне „лапшу на уши“, а Сергей решал шекспировский вопрос, но не „быть или не быть“, а покупать или не покупать обливной глиняный посудный сервиз...
А тут и зашел Фома с прихвостнем. Немного побыв около прилавков, он, чуть толкнув Сергея в плечо, промолвил: неправильно ведёте себя, вновь прибывшие. Все в поселении добиваются нашего расположения, а вы за полгода к нам не обращались. Мы можем и рассердиться.
— Вы нам не нужены. Потребуется — поговорим.
— Зачем откладывать. Поговорим сейчас!
— Ну что же, давай поговорим. Выйдем.
За углом часть двора лавки была обнесена плетнем, беседа продолжилась.
— Так что ты хотел, Фома, от нас?
— Все нам платят. Внесите денежки и мы будем жить в мире.
— Денежки наши не для вас, от них у вас зубы заболят и насморк случится.
— Ах вы ещё и угрожаете!
Он замахнулся и в руке его оказалась выскочившая из рукава палка, типа „биты“. Сергей перехватил руку Фомы выше локтя и правым кулаком во всю силу всадил ему в „солнечное сплетение“. Наверное, организм Фомы давно не испытывал таких сверхнагрузок. Челюсть у него отпала, её пришлось водворять на место резким ударом и обмякшего прислонить к плетню.
Повернувшись, Сергей увидел любопытное зрелище: прихвостень Фомы, по-видимому никогда не слыхал о приеме самообороны даоских монахов — боксе. Илья как на тренировке проводил серию ударов по груди прихвостня. Его тело восприняло упражнения Ильи негативно, и потребовало прислонения к плетню.
— Кажется им теперь хорошо. Украшения надо добавить — и резко ударил Фому под глазами. Илья последовал примеру товарища на прихвостне. Завтра синебагровые фонари украсят этих двоих и пройдут только через месяц.
Из лавки в окно Ульяна видела представление. Из-за него покупка не состоялась. По пути к дому на друзей набежал второй прихвостень Фомы и схлопотал по полной программе. Получив к тюремному такое дополнительное „образование“, троица в дальнейшем не мытарила население.
* * *
Сергей рассудил, что нисколько не помешают те обстоятельства, если он и Илья сведут более близкие знакомства с „сельской знатью“. Такая просьба была высказана его святости Иннокентию и интерес был подсказан: одному из „новых“ исполняется 30 лет и показать они хотят то, с чем местные незнакомы. „Знать“ приглашается в гости, приятно провести вечер, причем непременно с дамами. Необычным приглашением заинтересовались, тем более, что его святость косвенно намекнул: „новые“ не какая-то нищета, а имеют кое-какие денежки...
Был конец сентября, воскресный день, 16 часов после полудня. Чувствуя некую ответственность за затеваемое мероприятие, первым прибыл отец Иннокентий с матушкой попадьей. „Матушка“, слегка полная блондинка, на вид приятной внешности, была представлена, её пухленькая ручка была поцелована, чем доставлено было удовольствие.
Следом появился староста, выше среднего роста 40-летний мужчина со строгим лицом, но приветливыми глазами. Наряжен он был в косоворотку зеленого сукна, подпоясан широким ремнём и в брюках навыпуск. Его жена, молодящаяся брюнетка, казалась тоже властной особой.
Знакомый ранее полицейский представил жену: улыбчатую, под вуалью блондинку...
Лавочник, грузноватый, около среднего роста, явился с дочерью. Илья соколом закрутился около них, особенно около Ульяны, чем, похоже, доставил удовольствие лавочнику.
Последним прибыл купец Иван Скороходов, жилистый, с немного разбойной внешностью и с дочерью Варварой. (в дальнейшем узналось, что Варвара закончила Томскую женскую гимназию).
Иннокентий Вознесенский, прибывший на вечеринку одетым по-светски, представил Сергея и Илью.
Илью он охарактеризовал как незаурядного человека. Рассказал об его дерзком „полёте“ и мастере-столяре, показав на стоявшие в гостиной, действительно великолепные буфет и платяной шкаф.
Сергей был представлен как бывший дворянин, герой кавказской войны, награжденный двумя боевыми орденами и что его отец и дед, потомственные дворяне, являются героями турецкой и Отечественной войн.
Сергей сказал, что желает познакомить уважаемое общество с незнакомыми для них овощами и блюдом, кои в центре стали в ходу и пригласил к столу.
Была вскрыта скатерть. Гости увидели отварной картофель, приправленный укропом, красные помидоры и перцы, зеленые огурчики и яро пахнущий плов на мясе барашка. Сергей сказал, что овощи — это привнесенные из Америки мореплавателями, а плов — это заимствованный у кавказских аборигенов.
В хрустальные бокалы было разлито для дам „Игристое“, а для мужчин наполнены рюмки изобретением Сергея: настоянная водка на жгучем перце и листьях смородины. Сергей пожелал гостям здоровья, достатка, предложил выпить и отведать „американцами“.
После двух выпитых и отведанных, беседа пошла оживленно.
Илья из другой комнаты принёс гитару, проиграл пару аккордов, и потом приятным баритоном начал: „Ехал на ярмарку ухарь-купец“, Сергей вступил басом, рявкнул святой отец, но „матушка“ поспешила всунуть ему огурец. Купчина пришел в восторг, ибо из спетого многое отнёс на себя.
Ещё несколько аккордов, хозяева озвучили, как пуля-дура ранила коня и как любо жить с атаманом и ему служить. Припев подхватило всё застолье: звучали голоса мужчин, вплетались голоса женщин, во всю мощь рявкал поп, отчего в следующей мимо повозке лошадь рванула галопом, задрав хвост.
Снова дегустировалась Сергиева настойка, а женщины пробовали настойку шиповника...
Варвара взяла у Ильи гитару и спела романс о шестиструнной, обязанной поговорить о чем-то в лунную ночь.
Потом уже вдвоем, с Ульяной был исполнен романс о том, как пылала ночь восторгом сладострастия...
Вдохновение настроило на новую дегустацию и дружно пропеть о Стеньке Разине, разбойничавшем на Волге и утопившем в волнах персидскую принцессу. Программа вечера подходила к завершению, было видно, что что гости удовлетворены. В заключение Сергей и Илья прищелкнули дамам на ушки клипсы, а мужчинам вручили по бутылке рома, говоря: „йё-хо-хо, и бутылка рома“!..
Купец и Варвара запечатлели в глазах изумительно красивого статного Сергея, а лавочник с Ульяной стройного мужественного Илью.
* * *
Оба наших героев были реалистами и понимали, что семьями надо обзаводиться. Сватовства состоялись и следом венчания, которые „батюшко“ Иннокентий провёл блестяще. Свадьбы состоялись вместе, в обширных апартаментах купчины с умеренным размахом. Невесты Варвара и Ульяна были украшены красивыми бусами и золотыми кольцами на пальчики.
* * *
Было предложено и Сергей согласился в церковно-приходской школе преподавать русский язык и чтение. За это платили власти.
Илья там же вёл уроки по труду. По личной инициативе Сергей обучал мужиков грамоте, что привносило уважение.
* * *
В течение пяти лет у Сергея с Варварой родилось три дочери, одна из которых Клавдия, будет упомянута в последующем.
Супруги выстроили себе новый дом, земли прирезали умеренно. Сергей продвигал новые овощи, которыми когда-то угощал гостей, продавал поселянам их семена (за умеренные цены), консультировал об ухаживании при выращивании.
Кроме того, по просьбе селян писал жалобы, обращения, просьбы; за это ему платили по возможности.
Варвара оказалась женой любящей, хозяйственной, не стеснялась торговать тем, что давала прирезанная им земля. По совместным трудам имелся и достаток.
Сергей умер в возрасте 70-ти лет и похоронен селянами с почетом.
Монарх Николай Павлович, лишивший Сергея всех прав, умер раньше Сергея, при сомнительных обстоятельствах и заслуживший у части его подданных кличку „Николай Палкин“.
________________________________________
Чупины
„Скифы мы с раскосыми глазами“
А. Блок.
Пролог
Нойону (вождю) алтайцев Субуй-хану было над чем подумать. Его небольшой народ и любимый Алтай — осколок бывшей когда-то великой империи скифов, со всех сторон окружен морем других народов, где просто можно исчезнуть, раствориться, как случилось с немалым числом народов Великой Скифии. Она, Великая Скифия, которую было не проехать от края и до края за 100 дней пути на коне, более пяти веков назад была растерзана многими племенами, приходящими с Севера. Началось с того, что с Юга, будто бы от Срединного моря, явился с войском удачливый полководец Александр Двурогий, желая подчинить Скифию. В течение года он гонялся за войском скифов и ушел, ничего не добившись. Однако вред вторжением был нанесен. Ослабла оборона с Севера, и не нашлось сильных правителей, которые сумели бы восстановить былое могущество Империи. И за два века её растерзали многочисленные племена, приходящие с Балкан и Европы. Часть народов Скифии, именуемых себя славянами, подалась на Вислу, Днепр, Днестр, где земель хватало для проживания, а другие соединились с находчиками. Мы, восточный осколок Скифии, алтайцы, смогли тогда уцелеть. Была воля к сохранению и умные вожди, внушающие племенам, что только единство нас сохранит.
Восемь веков минуло с той поры, как не стало Великой Скифии. На её бывшей территории образовались другие страны. И мой небольшой народ сохранился во многом благодаря отдаленности от них. Но главными были наше единство и умение приспособиться к природным условиям места, где нам довелось жить. Горы — это и наша трудность, и наше спасение.
Ученый тангут показывал рисунок, выполненный на тонком беложелтом листе, называемый чинами — бумагой.
— Смотри, говорил тангут, — на бумаге показаны страны, окружающие нас. Это небольшой участок — твой Алтай. С юга кочуют киргизские и казахские орды, не имеющие пока государства. С Востока тоже кочующий народ чжуржени (их много, более 500 тысяч). Они, меняя место проживания, никому не дают покоя: ни государству Чин (русские его почему-то называют Китай), ни вам, алтайцам, ни другим племенам и народам. С Запада на Восток, к Океану второй век постепенно идут русские и они уже достигли пределов Алтая. Вы правильно сделали принять их покровительство. Они берут дань, но не разоряют селения и не истребляют народы. Других покровителей вам не найти. У русских сильное войско и есть чему поучиться. Им может нужна будет ваша помощь и её надо оказывать.
Так говорил ученый-тангут, чьей страны не стало давно.
— И он был прав, — думалось Субуй-кану. Они, русские, дважды помогли мне отогнать с юга орды казахов и сейчас, идя на восток, теснят чжурженей. Мой народ включает в себя теленгитов, кумандинцев, туболары и челканцы, ещё несколько племён и чтобы быть общим народом, нужна единая, одна воля на всех, без различия, без предпочтения кому либо. Тангут рассказывал: если где-либо государь поделит управление между сыновьями, дав каждому часть, всегда и везде в таких случаях государства распадались, ибо тогда каждый более заботился о своём, а не об общем.
У меня три сына. После меня управление примет старший. Двое других пусть устраивают свои судьбы как смогут.
Второй сын Чуп (имя после рождения дал шаман, говоря: злой дух будет бояться пугающего имени (сор, мусор) и не будет вредить маленькому мальчику). Он сметливый и беспокойный. С 11-ти лет уходит в горы и ущелья, знает в округе где добыть руды и съестное, где пасутся кабаны и дикие быки, в каких местах устроили себе лежбище дикие коты и белки с соболями.
Когда обратился русский воинский начальник, сказав, что ему нужен проводник, я ему предложил своего Чупа. У них он научился стрелять из ружья, говорить по-русски и даже освоил грамоту. При очередной встрече на мой вопрос начальник сказал, что парень им полезен и пусть служит далее.
* * *
К возможности мирного присоединения Алтая к Российской империи властными кругами Петербурга. Интерес подогрел промышленник с Урала Демидов, когда в разговоре сказал императрице, что в Алтайских горах может быть серебро и даже золото.
— Уж не оттуда ли ты, Демидов, вчера мне принёс пуд серебряных денег?
— Всё, что моё — твоё, матушка!? — вывернулся из ловушки Демидов.
* * *
В начале двадцатых годов XIX в. Россия взяла под покровительство Алтай. Русское географическое общество, возглавляемое одним из Великих князей Романовых, настояло об отправке в Алтай группы ученых для изучения Алтая, его описания и составления географических карт. Способствовало сему сообщение ученого-востоковеда Бутурлина, у которого скопилось много сведений о крае, полученных от китайцев. Сведения были привлекательны с учетом того, что вблизи проложен так называемый „шелковый путь“.
В экспедицию включили 12 специалистов во главе с полковником, выпускником Петербургского университета (факультет естественных наук) Морозовым. Для охраны выделено 120 казаков.
МИХАИЛ
Чуп пришелся в экспедиции что называется „ко двору“. Он находил проходимый путь в горах, для значительного числа людей в экспедиции в места, нужные полковнику. Неутомимый, нередко во время стоянок, на двух лошадях отъезжал для выявления обстановки. Как-то однажды галопом примчался в лагерь и сказал, что через три часа к лагерю подбегут не менее трёхсот то ли чжурженей, то ли таурменов для грабежа лагеря. Об этом он выведал у захваченного им разведчика.
Полковник, воевавший на Кавказе, велел закапываться в землю, отвести коней в укрытие, приготовить патроны, примкнуть штыки. Успели.
Нападавшие шли аллюром, визжали, размахивая саблями. Их встретили залпом. Передние были сшиблены с коней. За ними другие, ещё не поняв, продолжали напирать... Ещё два залпа уменьшили нападавших сильно. Их кони, никогда не слышавшие ружейных залпов, взбесились, стали сбрасывать всадников и поворачивать назад. Заминка дала возможность перезарядки патронов и провести ещё два залпа. Потери издали, беспокойство коней, внесли панику у напавших, и они побежали... Преследовать их не стали. Приказано обыскать убитых, собрать трофеи и уцелевших коней.
Отыскалось золотишко, деньги разных стран и драгоценности. Собрали сабли и ножи. Досталось 18 здоровых коней, а несколько раненых прирезали на мясо. Восемь коней казаки забрали в отряд (перевоз экспедиционного груза, подмена уставших, как заводных в разведке). Прочих передали прискакавшим на залпы алтайцам, как и часть оружия и ненужного экспедиции имущества убитых. Алтайцы были тронуты...
При разделе трофеев виновнику торжества Чупу досталась денежка, две драгоценные вещи и инкрустированный кинжал.
Вечером экспедиционный священник устроил молебен в виду „победы над супостатом“, а потом произнёс: „А ты, проводник, так кличешься Чупом? У нас так не принято. Все наши имеют фамилию, имя и отчество. И тебе надо. Фамилию тебе даём Чупин. А имя? Сегодня день поминания святого Михаила. Имя твоё будет Михаил, а отчество по отцу Субую — Субуевич. Вот так: Чупин Михаил Субуевич. Полковник составит на это документ (полковник поднял два пальца вверх, одобряя), я тебя окрещу, выдам тебе нательный крестик и станешь ты гражданином России.
Так случай дал возможность алтайцу из язычества перейти в новую христианскую веру, обрести гражданство России и заиметь фамилию, имя и отчество.
Полковник Морозов, Василий Иванович, был человек разносторонний. Воюя на Кавказе, сумел склонить кумыкского князька принять подданство белому Великому царю и жить под его защитой. Морозов дважды со своим полком помог князьку защититься от нападений горских диких племен, чем закрепил решение князька. Они совместно заложили в землях князька городок для проживания воинов Морозова, русских переселенцев и, если пожелают в нём поселенцев, кумыков и других кавказцев. Городок ими был назван — Машук (по неподалеку возвышающейся горе с таким названием). Позднее генерал Ермолов переименовал городок во Владикавказ.
Морозов выявил в окрестностях Машука три разных целебных источника, сообщив в С-Петербург, что предположительно их целебная сила не уступает европейским, а возможно и выше.
Руководя алтайской экспедицией, он в предгорье обнаружил также целебный теплый источник, который по предположениям экспедиционного лекаря может быть полезен при лечении сердечно-сосудистых заболеваний.
Об этом было отписано в С-Петербург с добавлением других сведений об Алтае. Не забыт был случай боя с таурменами, когда защитили одновременно и алтайцев.
Великий князь Константин Николаевич, руководитель русского географического общества, оценив воедино кавказские и алтайские достижения и открытия Морозова, ходатайствовал о присвоении ему звания генерал-майора, о чем и последовал Указ Императора.
* * *
Экспедиция, отработав полевой сезон, в начале заморозков прибыла в поселение Барнаул, чтобы камерально заняться собранными материалами.
— Господин генерал-багатур — обратился Михаил, могу ли я быть полезен вам сейчас?
— В зимний период ты будешь свободен. Чем ты думаешь заняться?
— Я думаю заняться извозом: возить людей от Барнаула до поселка Обь на великой реке. Его ставят на левой стороне, то есть как с нашей стороны. Ехать, как рассказывают ямщики, 360 километров — восемь-девять дней, если позволяет погода.
— Дело это серьёзное и отнестись к нему надо по-серьёзному. Что ты для этого имеешь?
— Пока ничего. Думаю, завтра купить двух коней, сани, одежду зимнюю для себя и накидки для коней. Расспрошу у возчиков — что ещё нужно.
— Правильно. Однако я считаю, что двух коней недостаточно. Коням после длительного перегона нужен отдых, а заменить кем? Мы тогда, после стычки с таурменами, взяли в экспедицию восемь коней. Выберешь из них двоих. Застоялись. Коням это вредно. Пользовать их будешь бесплатно — заслужил. Я скажу, чтобы наш лекарь-фельдшер помог тебе выбрать коней поздоровее и выносливее. И тоже у нас сани выбирай что пошире да покрепче. Обязательно чтобы накидки были для защиты от ветра, снега, непродуваемые и непромокаемые. Одежда меховая для тела и ног. Для лошадей теплые чепраки. Зерно для скармливания, лучше ячмень. Лекарь выделит аптечку с лекарствами. Для коней тоже мази и порошки.
В дороге всё может случиться: волки, „лихие люди“ захотят ограбить или выходцы из местных племён: бродят ещё такие. Против волков имей в запасе факелы, а для других случаев тебе выделим два пистолета и ружьё с патронами. Но всегда под рукой надо иметь то, что я тебе покажу. Отойдем к тому забору. Видишь на колу висит горшок?
Генерал достал из пазухи утепленной шинели деревянную рукоять, на которой по-особому было свернуто нечто и взмахнул. Нечто развернулось (оказалось длиной примерно три метра) и концом ударило по горшку. Он разлетелся на куски.
— Это боевой бич, на конце которого вделан кусок свинца. Случись, что тебя преследует волк или всадник, а то и разбойник из-за ели вывалит... Такого удара хватит, чтобы волк закрутился на месте, лошадь пала на колени, а разбойник может и душу богу отдать. И у тебя хватит времени палить далее из ружья или пистолета. Посмотри, как штука сделана, сделай для себя и потренируйся метко попадать.
* * *
Деньги у Михаила водились. Отец, отпуская его „в свободную жизнь“, выделил ему серебряные рубли, которых было достаточно, чтобы не бедствовать полгода, ещё платили ему в экспедиции, да досталась денежка при дележе трофеев после случая с таурменами.
* * *
Как-то подстрелил он пухлого зверька похожего на суслика. Михаил немного замешкался, а зверёк пришёл в себя и юркнул в небольшое ущелье Катунского хребта. Догонять пришлось, бредя по стекающему ручью, мешающему идти. До зверька оставалось малое расстояние, но он вдруг выпал из вида. Подбежав, понял, что несостоявшееся жаркое забежало в пещерку отвесной стены. Там казалось темно и Михаил осветил место небольшим факелом. Зверька не оказалось, однако в углу на камнях что-то лежало. Подойдя ближе, разглядел контуры человека, умершего, кажется, давно. Скелет, причем не было руки и ноги: кто-то из зверей утащил... Рядом лежал крепкий заплечный мешок. Потянув его, Михаил почувствовал вес. В мешке обнаружился небольшой топорик рудницкий, которым пользуются при поиске руд, кружка, фляжка, ложка, бичева. На дне лежали куски белесого металла, по величине крупных бобов и даже менее. Тяжелые. Общий вес не менее пяти фунтов. Пересыпал в свой мешок и забрал фляжку: вместительная, овальной формы, из металла, который не берёт ржавчина. Здесь таких нет. Такие возможны у чинцев или у русских...
Кое о чем догадываясь, пошёл вверх по ручью. Вытекал он из возвышения. Видны были признаки действий человека! Углубление, куда втекала вода, почти замытый сачок, лопата с полусгнившей ручкой и сбоку бревно, на которое и Михаил присел отдохнуть: видимо ручей из-под возвышения камушки выносил в яму, а старатель вылавливал их сачком...
Дома показал находку отцу.
— Цэ-цэ-цэ! Это же серебро! Фартовый ты у меня! Это я у тебя забираю. Такое серебро тебе пользовать неудобно. Серебряных дел мастера знают, как с ним поступить. Возьми вот десять золотых рублей. Это много денег. Жизнь любит тратить. Пользуй в трудные моменты. Тебе бы лучше быть наследником! Нельзя: не приемлет окружение. Нельзя нарушать традиции и порядок.
Отца Михаил уважал. Мать плохо помнил: умерла во время родов третьего сына. Ему тогда было семь лет. Отец после того не женился. Был однолюб.
P.S. Не с той ли далёкой поры все мужчины Чупиных женятся только один раз. Передалась генетика?
* * *
Всё вместе взятое дозволяет сказать, что у Михаила были возможности иметь необходимые средства для подготовки к извозчицкому делу.
Михаила очень беспокоила первая поездка. Почти всё в пути было неизвестно: как трудна дорога, как выдержат кони, не забудет ли взять с собой неотложное, как перемогаться в ночное время и как, какие попадутся пассажиры, и т.д. и т.п.
До первого ямщицкого подворья от Барнаула оказалось пути 30 верст. Был конец ноября, дни стояли короткие и к подворью подъехали в темноте. В пути Михаил сделал две остановки: коням нужен был отдых, их надо было подкормить и напоить, самому и пассажиру справить нужду и перекусить. На дороге ещё было мало снега, не холодно. Кони шли ходко и при подъезде к подворью гляделись удовлетворительно.
Об ямщицких подворьях стоит сказать отдельно. Название получено от татарского слова „ям“, т.е. остановка для отдыха торопящегося вестника. „Ямы“ потребовались ещё в XIII веке, когда Батый каан (хан) образовал государство Большая (Золотая) Орда на правом берегу Итиля (Волги) от её середины до Каспия. Государство случилось большой протяженностью и для его оперативного управления требовалась информация с мест и отправка туда распоряжений.
Её могли обеспечить быстро передвигающие (скачущие) вестники. Им выдавали специальные значки, на голову водружался флажок: не задерживать — правительственный вестник. На разумном расстоянии, выверенном практикой, предусматривались остановки для отдыха гонца и смены коня. Обустраивались укрытия для людей и запасных коней. Для их содержания назначались специальные ответственные люди...
Со временем протяженная Русь оценила опыт Орды. Ямщицкие становья расширились: места ночевок гонцов и путников, содержания сменных коней, какие-никакие кухни, запасные сани, телеги, одежда, инвентарь и проч.
Михаилу и его пассажирам не приходилось перемогаться ночью без укрытия. До поселения Обь пришлось провести три ночевки и весь путь прошел без происшествий. В середине подсел ещё один пассажир. Для коней это оказалось не надсадно и к завершению кони не гляделись усталыми. Путники рассчитались по договоренности и на постоялом дворе Михаил сделал суточную остановку. На рынке пополнил запас зерна, продуктов и личных вещей.
На обратный путь нашелся пассажир сразу, в пути подсел ещё один и Михаил имел основание подумать: прошло удачно.
До начала работы экспедиции в поле им было проделано пять поездок. Волнительной оказалась третья. Был февраль. К этому времени волки сбивались в стаи и их опасались ямщики, обозы и отдельные путники. В этот раз за час до начала темноты стал слышен вой. Кони запрядали ушами, стали всхрапывать и прибавлять рыси. Михаил передал пассажиру офицеру заряженный пистолет, другой сунул за пазуху себе, приготовил боевой бич. Хищники не заставили себя ждать: десять волков настигали повозку. Кони неслись; вперёд вырвалась волчица, чтобы ухватить коня. За нею мчался самец. Свинец бича пришелся волчище между ушей; она перевернулась через голову и отпала. Самцу попало между лопаток, и он осел. Сзади грохнуло два выстрела подряд: офицер (какой молодец!) удачно подстрелил двоих. А кони несли. Выскочившему сбоку самцу пуля от Михаила попала в живот и ему стало не до погони. Волки — умные стадные звери и, видя, что половины стаи нет — отстали. Михаил что есть силы натягивал вожжи, дабы кони не запалились.
Для пребывания в Барнауле Михаил арендовал небольшой дом, во дворе которого имелись утепленные постройки для животных.
В экспедицию Михаил взял двух коней, более приученных к горным тропам; двух других уступил в пользование селянину на сельских работах (коням нельзя застаиваться).
Три сезона водил Михаил экспедицию по Алтаю, на зимний период перебиваясь извозом.
В середине второго сезона Михаил вывел экспедицию на берег небольшого озера, в которое с одного края с горы падал водопад. Участники залюбовались красивым зрелищем. Морозов спросил Михаила: как местные называют это место. Михаил сразу не мог вспомнить. Достал из нагрудного кармана плотный небольшой лист и заглянул: это Шавлинские озера (далее, за этим ещё три), а водопад зовут Чульчинским — распущенные волосы. Генерал попросил разрешения посмотреть листок. На нём, пусть неумело, но довольно-таки ясно были изображены контуры Горного Алтая, где показаны были центральный хребет, несколько гор и озер, водопады и даже ключи с лечебной водой. Генералу подумалось: как хорошо иметь этого парня в экспедиции. Далее не будем работать вслепую.
В третьем полевом сезоне генерал посчитал, что цель экспедиции можно считать выполненной, накопленные материалы нужно камерально обработать и представить географическому обществу. Немало для этого было внесено Михаилом. Генерал даже привязался к нему, незаметно образовывал: научил грамотному письму, азам арифметики, рассказывал о России, показывал географические карты и как в них разбираться, бегло читать книжки.
В третий камеральный сезон экспедиции Михаил продолжил свой извоз, а у генерала выдалось время для обдумывания доклада.
* * *
Как-то пришел к нему встревоженнй Михаил. Взглянув, генерал стал расспрашивать. Оказалось, следующее: на рынке в поселении Обь, Михаил познакомился и полюбил русскую девушку. Общения продолжаются второй год, девушка отвечает взаимностью, но соединить судьбу не разрешают родители девушки: не хотят, чтобы русская шла замуж за тюрка.
Морозов спросил проводника: что он знает о родителях? Кое о чём девушка рассказала: отец Михайлов, бывший военный, воевал на Кавказе. Потом за какую-то провинность выслан в Сибирь. Мать из купеческой семьи.
Генерал был из тех, которые считают: русские своих не бросают! В его глазах засверкал задорный блеск: „Едем! Буду твоим сватом! Взять с собой лучшую парадную одежду. Не забудь медаль, кою присудило тебе Географическое общество. Я тоже буду при параде. Наш парикмахер сделает из тебя красавца. Есаул: пять казаков для сопровождения! Лучших коней! Парадную сбрую.! Казакам — парадное обмундирование, пики, сабли, ремни! Что-бы был шик и блеск!
Закупишь, Миша, ювелирку для будущей тёщи, тестя, невесты. Денег не жалеть! Денег добавим — заслужил!
* * *
В Лигостаево въехали при полном параде. Громко протрубил войсковой горн. Выскочили парнишки, к калиткам стали подходить взрослые. Генерал поманил на вид бойкого сообразительного парня:
— Править конями можешь?
— Конечно.
— Садись в ту кошеву о двуконь и махом к Михайловым. Предупреди: гости едут!
Парень разобрал вожжи, гикнул, кони рванули, колокольчик зазвенел.
Поманил парнишку:
— А ты кто?
— Парамонов Иван.
— Михайловы знаешь где живут? Вижу, что знаешь. Вот тебе складной ножичек. Есаул тебя вскинет к себе: веди нас к Михайловым.
... Сергей Михайлов был не из тех, кто впадает в панику по любому случаю. Однако, узнав от парня, примчавшего в нарядной кошеве о двуконь, немного был встревожен. Сказав жене и дочерям о гостях, вышел с Варварой к калитке...
Кавалькада приблизилась. Генерал сошел с коня, следом Михаил. Приблизившись, генерал спросил:
— Имею честь общаться с поручиком Михайловым Сергеем Федоровичем?
— Да, он самый. А Вы бывший секунд-майор Морозов? Василий Иванович? Тогда на Кавказе мы вместе задали хорошего перца Хаджи Мурату, рассеяв его толпу с мюридами... А сейчас я простой хлебопашец и делец. Впрочем, не бедствую и прошу заходить в гости. Ваших людей отведут во вторую половину дома, угостят, коням тоже место найдется. Все отдохнут. Прошу заходить. Это моя жена Варвара.
Вошли в горницу.
— Как мне к Вам обращаться: Господин Генерал или Василий Иванович?
— Василий Иванович. В настоящем я возглавляю научную экспедицию по изучению присоединяемого Горного Алтая и примыкающей к нему степи. Наше пребывание здесь пребывание подходит к концу. О судьбе группы Петрашевского и и лично Вашей я слышал, и свершенное наказание, превышающее разумные меры, я не одобряю. Но в настоящем изменить что-либо нельзя.
— Я прибыл к Вам для того, чтобы изменить судьбу другого человека. Представляю: Чупин, Михаил Субуевич. Второй сын Алтайского каана (хана) Субуя. Проводник нашей экспедиции. Знаток Горного Алтая и мужественный человек.
— Далее я желал бы поговорить tet-a-tet.
— Варвара, пройди к дочерям и отведи молодого человека к казакам — сказал Сергей.
Достал из буфета графин настойки на жгучем перце, хрустальные стаканы, нарезал огурцы и помидоры, муксуна.
— Что же мы пребываем насухо? Чай не в церкви. Возобновим прежнее боевое братство. А Николаю, нашему правителю, я не завидую. Боится чего-то, оттого и делает ошибки. Выпьем!
— Я, Сергей Федорович, намерен высватать вашу дочь Клавдию за ушедшего парня. Он княжеского рода. Род его древний, ещё из скифов — древнее некоторых наших княжеских. Храбр: благодаря ему экспедиция отбилась от орды, втрое превосходящей нас. Недавно вышел победителем в схватке со стаей волков, лично уложив троих. Не алчен: какую предложили плату — принял без вопросов. При деньгах: чтобы поставить дом и хозяйство, у него хватит с избытком. Что касается национальности и внешности: историк Карамзин говорил: в каждом русском найдёте татарина. Нам не привыкать. По внешности не из тех красавцев, взглянув на которых дамы зачем-то падают в обморок. Но и не из тех, от которых отворачиваются. Девушка его приемлет, любит — чего ещё?
Сергей подумал и сходил за женой, дочерями. Следом вошли Михаил с парадными казаками...
Генерал сказал то, что положено говорить при сватовстве. Михаил чуть вышел для осмотра: среднего роста, стройный, поджарый, напоминавший чуть волка, одетый в скроенную по фигуре парку из беличьих шкурок. Лицо немного скуластое, смугловатое, правильного овала. Глаза синие, открытые; волосы черные, коротко стриженые, узкая полоска усов украшает лицо, подбородок брит. В целом парень — мужчина. Просто в толпе не затеряется.
Выступая сватом, генерал нужные слова в таком случае сказал. Отец невесты спросил её о согласии быть замужем за претендентом. Получив его, сам дал согласие отдать дочь в жены Михаилу. Жена его, чуть поколебавшись, тоже дала согласие. (а куда ей было деться, когда, невиданное дело, сватом выступает сам генерал! А окружение его: блеск; в черкесках, при боевом оружии; один есаул чего стоит: медалей много, а папаха!!
... Свадьба готовилась и проходила спешно, денег не жалели. Поп гаркнул так, что одну казацкую лошадь, напуганную, пришлось долго ловить...
Михаил вынужден был съездить в Барнаул, сопровождая генерала, а для Клавдии это оказалось своего рода свадебным путешествием. Для неё он взял в дорогу лисью красного меха доху, которую днями ранее подарил тестю.
В Барнауле Михаил устроил для всего коллектива экспедиции прощальный ужин, в котором приняли участие генерал и отец Михаила нойон Субуй-каан. Ему было оказано высокое уважение. Казаки (120 человек) отдали честь, прошли парадным шагом, показали джигитовку и борьбу по-двое, один против трёх и, даже один против пятерых...
Михаилу вручили казацкую саблю и казацкую форменную одежду со всеми лычками.
Субуй-каан высоким вниманием был польщён, подарил казакам двадцать баранов и десять серебряных рублей.
* * *
В Лигостаеве новая семья поселилась в том доме, который вначале арендовал Сергей Федорович. Сейчас у него свой дом, усадьба с претензией на дворянское устройство. Через полгода Клавдия стала настаивать сменить место жительства. Её мать негативно относилась к Михаилу, вмешивалась в личную жизнь. Михаилу это было ни к чему и он выбрал для проживания поселение Мосты. Земли там было на выбор, необходимое имелось: церковь, магазин, аптекарский пункт, церковно-приходская школа. Договорился с профессиональной плотничьей артелью о строительстве дома и усадьбы. Через два года справили новоселье и вскоре родился сын Лука.
В Мостах с Михаилом считались. Смутные слухи об его ханском происхождении и то что ему покровительствует генерал, уважения прибавляли. Сам он с поселянами вёл себя уважительно (за исключением дебоширов и он пьяниц — не терпел!). Имея деньги, избегая блеска, придерживаясь середины.
Лука
«— Деньги имеют неприятное свойство уплывать из рук», — говорил отец Михаил своему сыну — шестнадцатилетнему Луке. До женитьбы у меня скопилось их немало: кое-что перепало от отца Субуй-каана, в экспедиции платили, ещё однажды случай подфартил... Вот я и хочу тебя этим случаем озадачить. Я тебе о нём как-то рассказывал…
А теперь слушай и смотри: главный хребет моего Алтая, постепенно понижаясь, уходит на северо-восток к Томску, и в окрестностях Томска по высоте снижается на нет, т.е. до равнины. Однако из места, где остатки хребта ещё показывают возвышенность, в Томск течёт речка Ушайка. Набирается она из ручьёв, которые вытекают из хребта. На Алтае мне и подфартило от такого ручья. Я хочу, чтобы ты побывал у тех ручьёв, что образуют Ушайку, и поискал. Авось и тебе подфартит. Парень ты у меня неробкий, многому научился. Подговори кого-либо из сверстников, возьми коней и собак, да и разведайте.
* * *
В Мостах Лука дружил с Семёном Семирековым, парнем тоже не из робкого десятка. В деревенских драках они держали спину друг друга и всегда выходили из драк с малыми побоями. Семья Семёна не была зажиточной, и нужда в деньгах была. Он сразу согласился с предложением Луки. Путь предстоял немалый — несколько сот километров, к которому надо было готовиться. Семён имел такой же боевой бич, что и Лука, пса по имени Зубка и отцово ружье с патронами. У Луки пёс Полкан и пистолет. Двух коней разрешил взять Михаил Субуевич. Само собой, не забыты продукты и полпуда ячменя коням.
К ключевым местам добирались трое суток. На ночевки ставили палатку. Охрану несли чуткие псы.
У шести ключей выкопали ямы, куда стекала вода и могла вынести золотой песок или более легкие серебряные камушки. Надо было какое-то время подождать и, не теряя времени, по ручью, как указателю, проследовали к истоку речки Ушайки. В истоке добычи не оказалось. Надо пробовать спуститься ниже, где речка шире. А пока надо почерпать из ямок. Им повезло. Сачками к ночи попало по десять золотых песчинок каждому. Это немного, но окрылило — Ночью собаки на кого-то сильно гневались: может подходил волк или любопытная лиса. Словом, собаки несли службу как надо.
Утром вычерпали ямки и добыли ещё по десять золотинок. Решили: ямки пусть заново заполняются, а сами съездим пониже к речке.
Речка в том месте была неглубокой — до колен. Ведром со дна черпали песок и мелкий гравий, вываливали мелкими частями на чуть наклонённый лоток, размывая водой из другого ведра и... попадались золотинки! К вечеру их скопилось до пяти десятков. Вернулись к ключам, где по соседству образовалась, и их стоянка и из них добыли десяток золотинок.
На пятые сутки у каждого скопилось по четверти фунта золотого песка и это был фарт. Отпущенное родителями время истекло и надо было возвращаться домой. Особо радовался Семён. Можно было прикупить породистую нетель. Прежние две коровы доились плохо — по четверти ведра. Может и на закуп коня останется!
Парни ещё два сезона ездили за золотишком. Пришла пора служить в армии.
В конце января 1877 г. Луку привезли в Сибирский пехотный полк, располагавшийся в Томске в Красных казармах.
В армии военный министр Д. Милютин заканчивал реформу, и она была направлена на боевое обучение солдат и офицеров и почти на нет исключала так любимую прежними императорами и высшим генералитетом шагистику и парады.
Учили закапываться в землю, меткой стрельбе, штыковому бою и приемам самообороны. Стрельбе и приемам самообороны Луку до армии натаскивали дед и отец и он в своей роте не ходил в последних.
* * *
Летом 1877 началась русско-турецкая война 1877–78 г.г. Полк долго везли к театру военных действий и в июне 77 г. он вместе со всей армией переправился через Дунай. Почти всю войну Луке довелось с полком участвовать в осаде крепости Плевна, которую турки отбили у русских и хорошо в ней укрепились. Турки время от времени делали вылазки из крепости и шли в атаку. Дело доходило до штыковых боёв и Луке приходилось биться вплотную. Они (турки) в таких случаях казались фанатиками. В их глазах были или пустота и безразличие, или море ненависти. По умению борьбы они уступали русским и уходили в крепость с большими потерями.
Чаще шли перестрелки. На своём месте Лука старался окопаться, если позволял грунт, или обложиться камнями. Он мало обращал внимания на насмешки некоторых „храбрецов“, которые пренебрегали этим. Он помнил наказ деда, воевавшего на Кавказе, тоже в горах: береги себя: окапывайся или обкладывайся. Пуля дура: застрянет в земле или камне, если нет этого — прилетит в тебя! С некоторыми „насмешниками“ так и случилось. В боях он ни разу не покидал своего места. Дважды, по просьбе командиров ночью ходил под стены крепости и приводил связанного „языка“, причем оба раза „языки“ оказывались турецкими офицерами (везло ему, видимо).
За стойкость в боях и захват „языков“ был награжден Георгиевскими солдатскими крестами первой и второй степени и присвоен чин капрала (учитывалось, что закончил церковно-приходскую школу, что необходимо для младшего офицера).
В ноябре 1878 г. русские пошли на третий и решающий штурм Плевны. Руководил штурмом сам „Белый генерал“ Скобелев Михаил Дмитриевич. С обеих сторон дрались отчаянно, с большими потерями. Взятие Плевны русскими вынуждало турок идти на перемирие и подписать договор о конце войны.
Под конец штурма Луку окружило пятеро турок. Луке пришлось метнуть в них два метательных ножа и принять беспощадный, как учил дед, штыковой бой. Отбивался, однако в спину сильно резануло штыком. Он успел, ещё не теряя сознание, садануть штыком в открытый рот турка и стал падать... Турок упал на него, что, видимо, и спасло Луке жизнь. Так решили наши, когда растаскивали убитых и вызволяли Луку.
В полевом госпитале лекарь долго его мучил, очищая и зашивая рану.
В больнице (в Саратове) Лука пробыл два месяца. Медицинская комиссия решила: рана будет заживать не менее года и капрала Чупина Л.М. комиссовали.
Он вытряс из шва шинели сохранившуюся маленькую горсточку золотого песка, обменял его у ювелира на ходовые деньги и стал добираться в Сибирь ямщицким гоном. До Урала, по Уралу, в Сибири в сторону Томска, до поселения Обь и оттуда в Мосты. Почти три месяца в дороге. Дома, конечно тревожились: война всё может преподнести. Порадовались, что живой остался (на нескольких поселян пришли похоронки).
* * *
Почти одновременно вернулся в село и Семён Семиреков. Воевать ему довелось на Кавказе в крепости Баязет, которую русский гарнизон оборонял от турок. Был ранен в плечо (пулей), заслужил Георгия.
Обеим предстояла женитьба, была нужда в деньгах. Решили повторить довоенный опыт, снова пошарить в Ушайке.
Луке, как офицеру и орденоносцу, разрешили приобрести винтовку-„берданку“, псы сохранили хорошую форму и у каждого на этот раз имелся свой конь.
Место, где прошлый раз промышляли, оказалось свободным, а когда подъехали к реке, оказалось, что около километра ниже по реке промышляет четверо мужиков.
Решили: они сами по себе, и мы также. Но после трех часов промывки песка стало похоже, что они не совсем „сами по себе“. Подошли к коням, расстегнули седельные сумки, стали ждать „гостей“. Подошли двое: нерусской наружности: или казахи, или кыргызы. У одного через плечо ружьё (не „бердана“), у другого за пазухой топорщится топорище.
— Мужики, вам лучше уехать. Это наше место: мы его заняли раньше вас и не дадим вам здесь промышлять.
— Места много, мы вам не мешаем. Давайте мирно разойдемся и будет хорошо.
— Не будет! Мы не терпим чужаков. Особо таких как ты: и не русский, и не тюрок.
Он стал снимать ружьё, второй полез за пазуху...
Свистнул бич Семёна: удар пришелся по кисти, ружьё выпало, казах покатился по песку...
Снова свистнул бич: попало в то место, откуда второй пытался вытащить пистолет. Он упал на колени.
Семён подошел со взведенным курком пистолета и дуло сунул в ухо второму.
— Видите, как обернулось. Мы ловчее, потому что воины: всю войну прошли и умеем многое. А вы, шакалы, в это время отсиживались в своих вшивых юртах и грабили старух. Ползите к тем двоим, вашим, и убирайтесь отсюда. Иначе перестреляем, бросим в реку, а она занесёт ваши трупы. Мы предлагали вам мир, вы выбрали немирье. Помните: наше оружие поражает за версту, а ваше на двести метров. Перебьём как ишаков: мы этому научились...!
... Через час находчики убрались. Десять дней друзья промывали песок и добыли по три четверти фунта золотого песка.
* * *
Содержателю Ямского двора в Барнауле алтайцу Буркасу голубиной почтой пришла весть: „Бог Тэнгри и ушедшие в места вечного пребывания скифы призывают к себе каана Субуя. Каан вызывает сына Чупа и внука Луку“.
Это был приказ уходящего вождя, и любой алтаец был обязан его исполнить. Непрерывной ямщицкой почтой днём и ночами весть пришла в Мосты.
До Барнаула сын каана и внук гнали на своих конях. От Барнаула наследник каана Субэй выставил до резиденции сменных коней. Вестники, неся на шапках специальный синий флажок, везли сообщение: „Вызванные прощальники спешат“.
... Дом был выложен из крупных камней, скрепленных известью, и смог выдержать за последние три века несколько землетрясений.
Круглый зал площадью сорок метров. Стены обложены плотно пригнанными плахами из золотой алтайской сосны до самого свода, начинавшегося на высоте четырех метров. Свод пологий, правильной окружности диаметром три метра, обшит светлосиним сукном или китайским шелком, в центре которого было круглое стеклянное прозрачное окно метровой ширины: небеса и бог Тэнгри всегда должны наблюдать за деяниями вождя и при необходимости внушать. Десять узких сорокасантиметровой ширины окон высотой около трех метров, забраны толстым стеклом.
Пол был умощен дубовым паркетом, приобретенным, по всей вероятности, у русских и натерт душистым воском. Пахло смолой сосны и какими-то горными травами.
Вождь лежал на кровати, застланной мягкой шкурой белого горного козла. Сбоку, немного в отделении, расположился шаман, облаченный в парку из красных лис вперемешку с коричневыми беличьими мехами. Рядом с ним стояли три разноцветных барабана и бубен.
Строгое, восточного облика, слегка скуластое, почти без морщин лицо обрамленное белыми, до плеч, волосами. Только на правом виске сохранилась черная прядь — признак породы.
Синие, открытые глаза глянули остро и внимательно, даже, казалось, с некоей лукавинкой.
— Четверть века ушло, как мы виделись последний раз, сын. Тебя тоже затронула седина. Сказывали мне, что жена твоя из родовитой семьи отважных воинов. Подойди сюда, внук! Вижу: пошел ты в нашу породу внешностью. Что-то в тебе от барса и смотришься воином.
Время течёт и уходит в вечность, оставляя прошлое. В нём, прошлом, остаёмся мы, последние скифы. Оно, время, меняет всё, народы тоже, как и их жизнь, уклады и условия проживания. Рассказывают мне, что люди научились делать такие повозки, которая, двигаясь по двум железным ниткам, одна может перевезти столько груза, сколько зараз не сможет перевезти весь мой народ. Поэтому мы, прошлые, уходим, чтобы не задерживать настоящее и дать дорогу будущему.
Я отойду в прошлое послезавтра. Положите меня под алтайские камни и рядом посадите кедр, сосну и берёзу, как напоминание об ушедшем и продолжении жизни.
Это было прощание. Простились с последним скифом. Последующие — осколки, утратившие связь с Алтаем и не посещавшие бывшую прародину — Горный Алтай.
P.S. В настоящем среди 85-ти регионов Российской Федерации значится Алтайский край. В нём (крае) есть своё региональное образование — республика Горный Алтай. Проживают там преимущественно местные народности: телеуты, теленгиты, туболары. Из какой народности Чупины — остается только гадать.
* * *
Лука женился на дочери односельчанина со средним достатком. Никакими данными о ней автор этой повести не располагает. Женщина оказалась плодовитой. С завидным постоянством выдала на свет четверых детей: дочь Анну — 1881 г., сына Дмитрия — 1883 г., сына Степана — 1885 г., сына Михаила — 1887 г.
Обширный дом, выстроенный родоначальником Михаилом Субуевичем, кряхтел, вмещая растущую ораву народа. Случая, когда Луке и другу Семену подфартило на Ушайке, не стало. Через два года набежала на реку алчущая толпа и перемыла в ней всё, до последней песчинки. Ходили слухи, что нескольких томских купчин речка сделала миллионерами.
К началу двадцатого века в реке остались только гравий с песком, да ерши, которых к двадцать первому веку тоже не стало, как ранее золота: растущий город отравил воду канализационными стоками.
Дожив до 70-ти лет ушел в места вечного пребывания отец — Михаил Субуевич, и вскоре за ним поспешила мать. Лука так и не понял, кто для отца был важнее: бог Тенгри или Иисус Христос?
Скорее они ему были равными: боги непознаваемы, потому что Боги!
* * *
Отец оставил кое-какие деньги, что поддержало Луку, пока не подросли дети. Народу было много: сыновья поженились один за другим, у них пошли дети. Тесноту надо было разряжать. Дочь Анну, Лука отдал в жены бывшего офицера: за рыжего детину, гнувшего руками подковы. Вынужден был уйти в отставку из-за какого-то политического спора, где в горячке выбил зубы спорщику (много позднее по такой же причине сгинул в большевистском застенке).
Старшего сына отделил на самостоятельную жизнь (Дмитрий этому был рад). Жить стало просторнее, спокойнее. Здоровье не подводило. С сыновьями (Степаном и Михаилом) — ладил. Снох (Харитину и Лукерью) привечал.
Умер он в беспокойном 1920 году во время эпидемии тифа в достатке. Следом, через месяц, умерла жена. Обоим было под семьдесят лет.
Степан
Порода алтайца в нём проявилась стойко: пошел в деда Михайла и ухватками от него же: волчара. Смуглый, кудрявые черные волосы, синие глаза. Любил коней и собак. Предпочитал работать на дошедших в село механизмах: конных сенокосилках, граблях, сепараторе для отделения сливок, механической сбивалке масла. Умел обращаться с пчелами. Женился он на дочери Семена Семирекова, что был другом его отца (добытчики золотишка в р. Ушайке). Но об этом чуть позднее.
Отец Лука был не из тех „тёмных“, которому требовалось, чтобы семейные только работали. К тому времени в селе имелись приходские школы, где учили грамоте: чтению, арифметике, приобщали к книгам. Отец всех своих детей отдавал учиться по полной программе приходской школы.
Оба, дед и отец, готовили своих к жизни.
— Кони свои. Нужно правильно оседлать буланого. Чтобы потник не сбивал кожу. Супонь седла затянуть так, чтобы лошадь при гоньбе не сбивала дыхание, а седло оставалось на хребте. Стремена надо выверить по росту седока: при рыси не отобьет задницу и опускать её на седло мягко и коню приятнее. Взнуздывать коня мягко, чтобы железо не давило коню края губ, отчего конь вынужден нести голову высоко, что утомляет. При длительном переходе, по окончании его, расседлав, поводи коня, пусть охолонится. Не спаивай буланому сразу ведро: перегрузит желудок лишней нагрузкой. Сумей научить боевого коня лечь в укрытие, дабы не задело стрельбой и многое другое...
Сами, прошедшие школы самообороны, дед и отец, приучали этому внуков.
В селеньи одобрялась местная забава — кулачная борьба. Для участника побоев хватало и это не означало, что он был должен впадать в обморок при виде кулака.
Степан не торопил себя с женитьбой. Впереди служба в армии и зачем заботы перекладывать на отца? Временно перемочься в поселеньи было где.
Призвали служить в апреле 1904 г. Отправили в Екатеринбург. Казармы красные, как в Томске, там же плац и отцы-командиры. Воинской науке учили три месяца и вот она: война с какими-то неведомыми японцами. За время пребывания Степан из любопытства заглядывал в крошечные коморки „ходей“ — китайцев. Продавали незнакомую еду, сушеные травы, иглы с расширенным отверстием для ниток, чем-то пропитанные крепкие вечные нитки. Спросил о японцах. Ответ был один: „берегись, прячься, закапывайся, не верь“.
С таким незнаемым врагом Россия воевала, не зная как и войну проиграла: на суше и на море. Объяснять причины — задача военных и политических специалистов.
Степану пришлось участвовать в Мукденском сражении. Его полк под давлением японцев, медленно отходил, под конец закрепился на позиции. Степан никак не мог понять: почему офицеры щеголяют в яркой парадной форме, и враг выбивает их как в тире. В полку осталось три офицера среднего звена (они как раз были без щегольства). Капитан, принявший командование, приказал Степану принять роту. Он собрал роту: закапываться по плечи, собрать все патроны, гранаты у тех, кто убит вблизи. Тому, кто пытался возразить, приставил пистолет к глазу: „Вякнешь — убью“. Почуяв волчару, солдаты взялись за лопаты.
Восемь часов рота держала оборону и ушла с позиции по приказу. Степан схлопотал пулю случайную, в спину, покидая позицию. Засела глубоко, где-то в мышце и нужен был госпиталь. Капитан, командовавший полком и удержавший позицию, представил докладную командованию в тон той обструкции, характеризующую армию, как только бегающую при виде врага; нужны были герои. Степана представили к Георгию и отправили на лечение. Эскулап заморозил плечо, спецщупом, матерясь так, что и убийце в зоне стало бы завидно, вытащил гадину. Степан, уже теряя сознание, показал ему кулак, а тот, хряпнув полстакана спирта, сказал: „Живи!“.
Рана заживала. Сосед по палате, бывший учитель, наставлял синтаксису и орфографии; оба бегали на Ангару вылавливать местную рыбу и не гнушались свободными дамами. Но надо было езать к совим. Соседу надо было в Пензу, а Степану подалее.
... Когда прощались, перед уходом в баню, Степана спеленали и под его правым коленом сделали тайник: надрезали кожу, обеззаразили внутри, получив маленький карман. Туда вошло два золотых империала: незаразный металл и выручавший при неотложной необходимости. Тайник был недосягаемый для посторонних. Империалы, при размене, давали возможность заплатить. Степан, истратив один, добрался в Мосты.
* * *
— Война закончилась. Россию, как её проигравшую, заставили подписать позорный мир. Но это было лучше, чем продолжение разорительной войны. И, как ни странно, последующие десять лет вывели страну на пик её процветания и экономического могущества: промышленность давала стране всё необходимое для преобразования армии и военно-морского, грузопассажирского флотов; сельское хозяйство обеспечивало внутренние потребности и позволяло излишками торговать с Европой и США. Русский рубль был самым высоким в мире по цене и обращаемости.
Возвратясь, Степан Чупин погулял пару недель с другими вернувшимися вояками. Осмотрели, предварительно показав сельчанам, друг у друга Георгии, устроили для развлечения несколько хороших драк („мы там, на Востоке, воевали, а вы тут отсиживались!..“), и принялись за работу.
Отец, Лука, канючит: сил у него стало меньше, дом полупустой. Дочь Анну выдал за того громилу Александра: богатырь, дуги и подковы гнет руками, а мне не помогает. Сын Дмитрий отделился и у него свои заботы. А Михаил один всех не заменит. „Жениться тебе, Стёпа, надо!“
Достал таки! Степану тоже как-то стало не с руки перебиваться время от времени у овдовевших деревенских женщин. Женился.
Автор этого повествования узнал об этом случайно, когда в конце 50-х годов посетил умиравшего дядю Михаила Лукича. Моя мать ни разу не оговорилась, что вышла замуж за вдовца.
Надо предполагать, что всё было бы так, как всегда: Чупины женятся один раз. Но женщина, простудившись (по словам дяди), умерла.
А в селе, перед Мировой войной, сложился какой-то дух соперничества: кто будет зажиточнее. Не знаю, как было в России, а в Сибири, где земли немерено — так. И работали! В кладовых было всё: к зиме висели туши говядины и свиней, уток, гусей, кур и даже индюков; закрома завалены рожью, пшеницей, овсом. В стойлах хрумкают по десятку и более коней, коров, нетелей и жеребят. В курятниках петухи и иные распоряжаются своими стадами гаремами.
С наступлением Рождества село отправлялось в загул. Утром зададут корм живности и шли гостить и оттащиваться. Две недели шёл дым коромыслом.
В предвоенные годы за Уралом, в Сибири это был праздник души и тела, а в самой, коренной России тоже праздник: работящий и политический. Те, кто хотел и умел работать, зарабатывали и не бедствовали: промышленники и предприниматели обеспечивали рабочие места и платили за работу. А те, кто не хотел и не умел работать, перебивались с хлеба на квас.
Нашей, российской интеллигенции, которую позднее человек из сомнительной еврейско-аристократической прослойки, назвал „гнилой“, раскрыла ящик дурной политической борьбы. Партии между собой боролись, не зная конечной цели: лишь бы отхватить поболее властного пирога. И это тоже был праздник души! Кричи, митингуй, носи на одежде значки и флажки, требуй того, чего невозможно достичь. Всё, на чем держались: вера, самодержавие и Отечество — устарело... Нужно что-то новое. Это надо отменить и посмотреть, что получится...
В такой непонятной обстановке приспела Мировая война и за ней Революция.
* * *
— К началу XX в. все европейские имперские и королевские дворы были родственны. Причем настолько, что родственная близость стала опасна физическому здоровью мужчин. У инфанта Испании, ставшего позднее королём, выросла уродливая челюсть. В германо-прусских августейших домах вжилась гемофилия: мужчина, получив пустячный ушиб или ранку, долго болел. Русский император Николай II и английский король Георг VI были похожи как братья-близнецы, но родственных чувств не испытывали: последний отправил двоюродного брата на смерть. У Николая II, женившегося на немецкой принцессе, родился сын, больной гемофилией. Он же был вынужден дать разрешение сестре на замужество в Сиаме.
Августейшие дома Европы войну хотели. Всё, что было за её пределами, они к тому времени обобрали, ограбили и вывезли. Многое из этого переварили, употребили. Требуется ещё. Это „ещё“ можно получить только, урвав кусок друг у друга. В таких случаях с родственностью не считаются. Нужно создать повод.
Повод отыскался: в Сербии шальной студент, мнящий себя революционером, на улице застрелил приехавшего в гости австро-венгерского кронпринца, наследника престола. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Россия, вечная покровительница Сербии, оказала ей военную помощь. В конфликт стали ввязываться другие страны и он, конфликт, разросся до мировой войны.
* * *
В начале войны (авг. 1914 г.) Степана Чупина не призвали. Ему к тому времени подпирало под тридцать лет. Войне надо было перелопатить тех, кто уже был „под ружьём“ и только после затребовать новый человеческий материал. Надо предположить, что Степан был призван в 1916 году. К тому времени произошла большая убыль командного состава, особо младшего. Были открыты краткосрочные курсы подготовки младшего командного состава. Фельдфебель Чупин С.Л., орденоносец, имевший военный опыт с японской, грамотный — приходская школа, был направлен на курсы. По окончании в звании унтер-офицера на фронте назначен командиром роты.
Много позднее, как все фронтовики, не любил рассказывать о войне. Известны некоторые эпизоды. Поручалось осуществить взрыв стратегически важного моста, что Степан с подчиненными выполнил, причем при взрыве его контузило и засыпало землей. Был откопан, лечился во фронтовом госпитале. Годами позднее по этой причине ухудшился слух. Принимал участие в Брусиловском прорыве. Надо предполагать, что были и другие военные отличия, поскольку домой вернулся полным Георгиевским кавалером и офицером. Вернулся после того, как фронт рухнул: навоевались обе противоположные стороны.
Отец Лука радовался, глядя на героя, но сильно разгневался, когда тот брякнул: „Царишку сбросили!“
— Зря радуешься: какой-никакой, а был царь и при нём был порядок, и мы все были „с царём в голове“. Без царя, вот увидишь, наступит смута и мы ещё наплачемся!
Мой дед Лука оказался провидцем: смута наступила большая и долгая и последствия её расхлебываются больше века.
* * *
Война выхватала из страны патриотов и морально устойчивых людей.
На „черную дорогу“ вышли бесы: профессиональные революционеры и „гнилая интеллигенция“. Они разложили армию и внесли смуту в народе: Бог — отрыжка прошлого, самодержавие — угнетение народа, надо отказаться от своего прошлого и строить новое счастливое будущее. Как это делать — пока неизвестно, но охапив власть — разберемся... Один за другим в течении неполного года провели госперевороты, „счастливой жизни“ не получалось, но получилась Гражданская война.
Степан эту „гадину“ старался избегать: ему в достатке было двух обычных войн.
Когда через Мосты валом отходили войска Колчака, он отсиживался на дальней заимке и „белые“ его не прибрали.
Следом наступали „красные“ во главе с Тухачевским. Уберечься не сумел. „Красные“ пережили тот период, когда командовать ставили горлопанов-агитаторов. Требовались профессионалы. Сначала наобещав все „бесовские кары“, Степану дали батальон и назначили „комбатом“. „Красные“ истребили командирские офицерские звания. А надо было как-то отличать. Вот и получились комвзвода, комроты, комбат, комкор и т.д.
Под Читой батальон двое суток сдерживал наступление противника, что дало возможность „красным“ подтянуть резервы и отбросить чехословаков от города. Комарм Тухачевский лично вручил комбату Чупину С.Л. орден боевого „Красного Знамени“.
В Забайкалье батальон попал под шрапнельный заградогонь белых и Степану впились семнадцать шрапнелей. Их вынули. Всё: отвоевался.
Домой привезли обмотанного бинтами. Жена Харитина полгода жарила свекольные листы в конопляном масле, обкладывала, меняла бинты...
К началу НЭПа здоровье улучшилось, стал работать и попался под ловушку „большевиков“. Им требовалось оправиться после Гражданской, как-то изжить голод. Накормить могут только работающие и дающие излишки. Они (большевики) провозгласили лозунг: „Богатейте!“
Степан и богател. Всё было бы в норме, но из-за недорода не справился с „обязаловкой“ — недодал по ней 17 пудов льняного волокна и был посажен в Новосибирскую тюрьму. Какая большевикам была из его отсидки польза — им было судить!
А далее совсем курьезный случай: сидит Степан! Условия, конечно, не как лежать на русской печи, но прошедшему огонь, воду и медные трубы — терпимо. Приглашается для разговора:
— Приближается очередная годовщина Великого Октября. Ты — герой империалистической войны, герой Гражданской. Выступи на митинге. Расскажи, как доблестно Красная Армия защищала завоевания Октября, и мы тебя отпустим.
Степан про себя удивился: что не могли найти кого-либо не „сидящего“?.. Случай надо использовать: выступил и сказал, как надо было. И отпустили!
Уже вовсю шла кампания „раскулачивания“. Семью отправили в ссылку. В Мосты прокрался ночью. В „схроне“ забрал инструмент, одежду, деньги (советские), немного драгоценностей, две иконки — родительские. Стал искать усланную семью... Нашёл её в медвежьем углу в 60-ти км напротив городка Колпашево на р. Чая. Деревушка в десяток домов называлась Нижнее Добро...
* * *
Он, проживший половину жизни при старом порядке, испытав три войны, большевистские порядки в душе так и не понял, и не принял. А что было принимать?! Имущество, нажитое трудом, отобрали, „раскулачили“, отправили в ссылку в медвежий угол, где гнус и бездомность, заставили вступить „в колхоз“. Под надзором карательного органа: НКВД. По сути стал крепостным: шаг влево, шаг вправо — снова тюрьма или расстрел.
Последнего удалось избежать, потому что не высовывался, стараясь быть подальше: на заимке, куда на зиму угоняли колхозный скот, или пребывая незаметным счетоводом. На собраниях садился в задние ряды и помалкивал. Голосовал вместе со всеми: „одобряем-с“. На курсах получил нужные знания и двадцать лет был фельдшером: любил животных, особенно коней.
Три войны, раны, тюрьма, раскулачивание, „крепостничество“, гибель старшего сына на войне (1942 г.) — истрепали здоровье. Последние пять лет он сильно болел и умер на 63-м году жизни (1948 г.).
Родился он свободным человеком, а умер при возрожденном „бесами — профессиональными революционерами“ крепостном праве (точнее бесправии). Как и тогда, семьюдесятью годами ранее, раскулаченный человек не имел никаких прав при большевиках. С ним могли сделать всё, что позволялось делать тем крепостникам. Исключалась только возможность продать человека как вещь, или обменять на коня или собаку... Поняв, что новое „крепостничество“ держит страну на месте, „бесы“ его отменили в 1948 году.
За пять последующих лет тех посёлков в тайге, вынужденно созданных „раскулаченными“, не стало. Освобожденные от „крепостничества“ люди всё бросили и уехали. Впрочем, и бросать-то им было нечего, кроме нищеты.
Таков итог „крестьянской политики“ „бесов“ большевиков.
* * *
Автор этих строк, тоже родившийся в новом „крепостничестве“ (1938 г.) и проживший в нём десять лет, через 70 лет после отмены, пробовал пробиться в то место, где был захоронен отец — Степан Лукич. Не получилось! В радиусе 35–40 км от того места выросла тайга и хозяйничают там теперь медведи, зайцы, белки и, возможно, бурундуки да белки. Родина мне стала недоступна —
ВЯЧЕСЛАВ
У Степана Лукича родилось четверо детей. Анна — ~1919 г.р., умерла в годовалом возрасте (наверное тиф), Вячеслав — 1921 г.р., Геннадий — 1929 г.р., Анатолий — 1938 г.р.
Вячеслав родился уже не в той Великой Российской Империи, в которой два века жили его предки и защищали её: „За Бога, Царя и Отечество“ — был их девиз. За короткий, ничтожно малый исторический период всё изменилось. Спущены были „бесы — профреволюционеры и гнилая интеллигенция“ и изменили всё: отменили Бога, расстреляли Царя и отменили Отечество.
Его детство было ещё как свободного человека, а подростковый период выпал на начало возврата „крепостного права“ — (рабства).
Надо отдать должное „бесам“-большевикам: использовав, когда нужно было попутчиков — таких же профреволюционеров других партий и „гнилую интеллигенцию“, поняли, что соперники у властного пирога им не нужны — их истребили. Кое-кому из соперников удалось сбежать. Пусть — не мешают.
Надо было что-то делать с народом. С рабочими легче: кучкуются по заводам и мастерским, легко поддаются агитации и командам. А вот с крестьянством?! Расползлось по всей России и при всём при том каждый из этого человеческого материала сам по себе: все разные.
Последние полвека Россию кормили зажиточные крестьяне, крестьяне со средним достатком. Бедняков в крестьянстве насчитывалось 25–30% и они продовольственную задачу не решали. Обделенные нужным умом, чаще неудачники, с ленцой и малой устремлённостью, в достатке имели зависть к тем, первым. Ко времени „бесовского переворота“ в головах у них чётко оформилась мысль: „Отобрать всё и разделить!“ Это они, не осознавая последствий, стали помощниками и проводниками у „бесов“ в возвращении „крепостного права — бесправия“. После их тоже низвели до рабов.
* * *
... Летним днём 1931 г. в подворье Степана Чупина вошли пять крестьян и представитель НКВД. Уточнив у жены Степана: где в настоящее время хозяин (оказалось: в тюрьме), Харитине было объявлено: решением поселкового собрания семья лишается гражданских прав и подвергается высылке в места отбытия наказания. Основание: использование наёмного труда для личного обогащения. Пусть коряво объявлено, но понятно. Для сбора семье отпускается несколько часов.
В лишенческой комиссии были двое мужиков, семьи которых Степан в недалеком прошлом буквально спасал от голодной смерти. Они по недогляду губили свой урожай (прело зерно), вымораживали погреба и по другим причинам их лености и глупости.
Он им отдавал по мешку зерна и овощей, выделял другие продукты... Они обещали в страдную пору отработать, отрабатывали и снова Степан не отпускал их без вознаграждения...
Сейчас они отводили глаза и... ждали, чтобы семью скорее отправить в ссылку и... приняться хапать. А растаскивать было что: кони, рогатые, птица, телеги, сани, сбруя, продукты и прочее имущество.
Взять с собой позволили только то, что можно унести в руках (в узлах).
Ссылались: 30-ти летняя Харитина, сын Вячеслав — 10 лет, сын Геннадий — 1 год и племянница Валентина — 15 лет.
... Везли до Томска, далее в барже по Томи и Оби. На берегу Оби, где напротив в болоте в полутора десятков километров прозябает поселение Бакчар, „бесами“ был организован концлагерь. Туда семью и затолкали...
Там ничего не было. Полсотни гектар земли огорожены проволокой и вышки для НКВД-шной охраны. Сотни сосланных — все семейные. Численность прибавлялась каждый день со всей Западной Сибири и даже с Урала и России. Строений никаких: укрыться от дождей негде. Закапывались в землю. Насчет продуктов — не знаю. Может быть что-то и привозили. Окрестные поселковые жлобы приходили и меняли у несчастных на вещи продукты.
С наступлением предстоящих осени и зимы гляделась реальная смерть. Надо было решаться. Харитине удалось договориться с приезжающим к лагерю местным жлобом (а может был и не жлоб!) и он ночью (охрана была так себе, кое-как), увёз семью на р. Чаю, где в медвежьем углу был поселок из нескольких домишек и там пребывал ранее высланный Александр Ларин с семьёй (сестра Степана Лукича была за ним замужем).
(какой-никакой — а родственник: может помочь в безвыходном случае).
Конечно погони или розыска власти не проводили: здесь место ссылки — что из того, если кто-то перебежал из одного места в другое. Не в Крым же побежали, а из одного гнусного места в такое же! Всё равно окажутся под надзором. Сами помогли властям куда их определять из концлагеря.
... К зиме концлагерь был ликвидирован. Несчастных рассовали по разным медвежьим углам, а тех, кто умер в лагере, выкинули в болота.
Медвежий угол, куда сбежала из концлагеря Харитина, назывался поселок Нижнее Добро.
* * *
... Уже в семидесятых годах минувшего века мне рассказывала двоюродная сестра Валентина Бронникова. Эта та Валентина, которую 15-ти летнюю тогда, в 1931 году вместе с семьёй тетки Харитины загнали в Бакчарский концлагерь. Она почему-то называла мою мать „Няня Харитина“. Может принято тогда так называть тех, кто много заботился о младших.
— Июльской ночью, когда сосланные тяжко спали в ямах, норах и траншеях, замотав лицо от гнуса, раздались громкие крики: „Выходите, выходите!“
— „Ты, няня Харитина, побереги ребятишек, а я пойду узнаю: что там...“
По лагерю ходили какие-то взрослые люди и кричали, чтобы мужики выходили. Их было около двухсот человек, вооруженные винтовками, одеты в военную и гражданскую одежду. Выбралось из ям и подошло к этим людям человек пятьдесят.
— Мы, русские люди, солдаты и офицеры, также, как и вы здесь, были загнаны гнидами-большевиками в лагерь под Колпашевом. Мы перебили охрану, забрали оружие. По пути сюда ещё истребили немало гнид и уходим в Китай. Кто-нибудь да дойдёт! Лучше смерть в бою, чем гнить заживо! Смелые пусть присоединяются к нам! Свобода или смерть!
— Оружие есть?
— Вон, лежат винтовки от вашей охраны. Мы её перебили. Обленились, прозевали нас.
— Лучше смерть в бою, чем здесь сдыхать! — сказал один из лагерников, взяв винтовку и присоединился к тем, пришедшим. Следом ещё около десяти мужиков забрали оружие: „Лучше в бою убить мучителя-комсу, чем сдыхать здесь! Кто-нибудь дойдёт до Китая“.
И они ушли!
* * *
1984 год. Я, зав. отделом Советского РК КПСС г. Томска. Летом отдел обязали направить с предприятий города людей на помощь сельчанам. Нужно было переговорить сотни раз в этой связи. Не успевали: не хватало людей. На помощь из ветеранской организации прислали пожилого дядьку. Шустрый оказался. В один из перерывов между звонками, он похвалился:
— Я один из участников ликвидации тех, кто в 30-х годах поднял мятеж и пытался уйти в Китай, прихватив из Бакчарского концлагеря мужиков. Нас, НКВД-шников со всей области бросили их догнать. Был бой. Они, гады, многих тогда наших убили... Но и из них мало кто ушел. И он скрипнул зубами.
Подумалось мне тогда: более полувека минуло с той поры. Сменилось два поколения, а подлая Гражданская не уходит. Не пора ли примириться!
* * *
Что испытала и как выживала семья в ссылке — отдельный рассказ. Я писал об этом в других книжках.
Вячеслав был умным и семья в тех условиях, когда „крепостным“ почти ничего не разрешалось, смогла сделать так, что Вячеславу удалось закончить семилетнюю школу. Бесобольшевистской власти стали нужны специалисты и Вячеславу было разрешено поступить в Томский землеустроительный техникум (в 1938 г.), где он успел проучиться три года, откуда в 1940 году был призван в Армию и отправлен служить на Д. Восток.
Протолкнуть в семилетку, а затем в техникум „крепостного“, может получилось от того, что мать, в отличие от отца, приняла Советскую власть, оказалась „активисткой“ (так тогда таких называли) и призывала односельчан вступать в колхоз.
* * *
Мне не пришлось знать старшего брата. Он уехал в Томск. Девятимесячным не могут помнить. Знаю о нём только то, о чем рассказывали родные.
Однако один раз мне довелось услышать о нем от постороннего человека. В начале 70-х годов на какой-то сходке (сейчас такие называют „корпоратив“), ко мне подошла пожилая женщина. Спросив мою фамилию и имя, она сказала, что когда-то знала Вячеслава (учились вместе в Светлянской школе в 6–7 классах). Добавила, что я похож на брата. По её мнению, он был самым умным среди сверстников, однако этим не бравировал, помогал им.
... Когда стало ясно, что союзник Германии — Япония не будет открывать военных действий против СССР, Дальне-Восточную армию перевезли на Западный фронт. Оттуда от Вячеслава приходили письма-треугольники, в которых сообщалось, что он жив-здоров и участвует в боевых действиях. Письма читались вслух, семья слушала и их рассматривала: на некоторых были замараны слова — военной цензурой.
С начала августа 1942 г. письма перестали приходить. В сентябре пришла похоронка: В.С. Чупин погиб в бою на Смоленской земле.
* * *
В августе 1942 г. Харитина Степановна окучивала картошку на своём огороде. Неожиданно почувствовала в сердце острую боль и упала. Степан Лукич её уложил в доме.
Ночью она видит сон: в сумерках на поле лежат мужчины в военной форме, а рядом с ней кто-то с обмотанной бинтами головой и грудью...
Только тогда она убедилась, что сына у неё не стало.
Вячеславу довелось прожить мало, всего двадцать полных лет. В неласковом для него Отечестве. И он, от нелюбезного к нему Отечеству, от него не отрекся, как это делают некоторые современные толстосумы и интеллигенты, а погиб в бою, защищая его. Как его предки, два века оборонявшие свою страну.
В РККА после Гражданской большевики набирали сыновей от тех, кто „раскулачивал“, лакействовал, увиливал от работы в рабочих коллективах — т.е. из бедняков, думая, что они будут биться насмерть. А они, эти РККА-шники при первой хорошей трёпке, разбежались или сдались в плен. Им было нечего защищать, потому что их отцы не сумели ничего нажить.
Геннадий
Он был опасен для победившей Революции. Его лишили гражданских прав и отправили в концлагерь за проволоку в возрасте 9 месяцев со дня рождения. Вдруг крикнет сильно и проходящий мимо Вождь, или кто-то около Вождя, потеряет слух? Лучше его подальше, за проволоку. За ней он пробыл только несколько месяцев. Революция не знала ещё как делать обещанное „счастливое будущее“. Делала по методу проб и ошибок.
Концлагеря оказались хлопотны: загнанных надо кормить, а где взять продукты? Медведи не приносят. Не кормить — мор будет. Хоронить надо, тоже хлопоты. Зачем это? — Мировую Революцию делать надо. Ликвидировали лагеря, исправили ошибку. Лишенцев кучками рассовали по разным медвежьим углам: вот вам топоры, пила, молотки. Лес кругом — стройте землянки, собирайте грибы и ягоды: как-нибудь переживете.
Заботлива Революция! Не поприкнёшь: пилы давала. А могла бы и не давать. Едва под крыши вошли — колхоз создается: Революции так надо. А в нём шестилетнему Гене найдётся дело: пропалывать от сорняков посевы.
Семилетнего посадили на коня. Конь
ходит по кругу в силосной яме — притаптывает, Гена потихоньку коня понужает... Ему восемь исполнилось — колхозных свинок пасёт... А в девять годков можно доверять и коровок пасти. В десять лет — подходящ возить копны к стогам: зимой скотине колхозной сена хочется. А в 10 и 11 годков может на конных граблях сгребать на лугу подсохшую траву в кучи: понужай коня, вовремя выбрасывай из граблей собранное сено. Это ничего, что тряско, гнус заедает и солнце печёт: „крепостные“ выдержат.
Зимой тоже работы хватает: пилить вручную дрова, колоть, складывать. Скотине сено в стайках раздать. Скот поить надо: в ведерко воды набери, нагрей, напой буланого или буренку...
На 15-м году Генке Чупину поручено забирать почту из почтового отделения. Это ничего, что за семь километров — туда и обратно — 14 км.: молодой, выдержит, что летом дожди и жара, а зимой мороз и метели — Революции до этого дела нет. Разнесёт по деревушке газетки, письма, корреспонденцию в контору, похоронку в чей-то домишко — рёв там!
1945 год: война громыхает. Он и принёс весть о Победе! С конца в конец бежал по деревушке и кричал: Победа! Победа!!
В 16–17 лет тебе, Генка, приспела пора весной стать за плуг — пахать, летом сено в стога метать, а зимой сено вывозить из лугов. Уложи плотно, увяжи как нужно, укройся отцовой собачьей дохой и поезжай: благодать, воздух свежий, коняшка пофыркивает...
* * *
Природа не обделила его способностями. Сыграть на балалайке — пожалуйста. Ударит по струнам — коровы не удержатся, начнёт перебирать раздвоенными копытами. Спеть — охотно! Голос звонкий, чистый, особо любил военные песни: „Горит свечи огарочек. Гремит недавний бой. Налей, дружок, по чарочке, по нашей фронтовой“. Подхватят парни, девчата, несколько стариков.
... Стихи сочинить! — да к вашим услугам.
Нарисовать — сколь угодно профилей односельчан (карандашом). И пейзаж местный акварельными красками.
(Уже позднее, до хохота дело доходило. Брал широкий лист бумаги, в обе руки по карандашу, закрывал глаза и раз!... — два профиля свинячей рожи „вождя“ Н.С. Хрущева!.. — Посмотрели и довольно! Рвал лист и сжигал. На всякий случай убирал доказательства нелойяльности.)
Почерк имел каллиграфический. Представим себе, что какой-либо писарь императорской конторы увидел бы написанное таким почерком — повесился бы от зависти!
Умом обладал достаточным. Схватывал на лету, в проблему мог углубиться. Не мог понять одного: почему добро должно быть с кулаками!
Любое дело старался делать хорошо, основательно, не считаясь с личным временем. Ему казалось, что и все так должны делать и когда видел, что так делают не все — терялся. И это „казалось“ подводило его на ответственной работе.
Домашние дела оставались и часть из них приходились на Геннадия.
* * *
Разломав то, что в России строилось веками, постепенно, партийные бонзы пытались создать то, о чём имели смутное представление. Их заграничный учитель — смуглая, заросшая до самых глаз волосатая обезьяна, К. Маркс, обозначил конечные точки в своих т.н. „трудах“, но как к ним прийти, видимо и сам не знал. Тем более в России — он её почему-то ненавидел.
„Бонзы“ развернули сеть партийной пропаганды. Она убеждала неразумный народ, что всё идёт прекрасно, вдали, если посмотреть в бинокль, глядятся контуры социализма. Людям (простым) — тоже хорошо. Ещё бы: хлеб едят наполовину с прибавкой — тертым картофелем (без него я стал есть хлеб только в 1953 году). И мяса колхозному люду перепадало: кишки выпотрошенной скотины, почки, печенка, хвосты, яйца выложенных жеребцов: туши НКВД забирало для государства. Из молочных положено отделенное от сливок (чуть позднее установлена норма: 120 л. чистого молока — что оставалось — твоё). У свиньи полагалось сдать щетину и шкуру сдать. Если у тебя завелась овца — сдай шерсть и шкуру государству. Если у тебя закудахтала курица — часть её яиц сдай, ибо партиец любит по утрам омлет.
Ты весь год работал в колхозе — будет тебе вознаграждение: два мешка зерна за год работы.
Во что одеться — сам позаботься: делай холстину, шкуры и т.п.
Ведут в счастливую жизнь мудрые вожди. Портреты их простой люд был счастлив носить на демонстрациях. Это ничего, что они часто менялись: потому что они тоже люди и ловко истребляли друг друга. „Осчастливленые“ строили социализм, о котором призывал когда-то из-за границы К. Маркс. Свой вождь, В.И. Ленин, у которого сифилис (каков негодяй!) выел половину мозга, умер. Нашелся другой, из Грузии. Для него человек — маленький „винтик“, лишь бы был полезен.
Пропаганда внушала: жизнь стала лучше, жить стало веселей!
* * *
И в этой „веселой жизни“ Геннадию предстояло пойти в армию. Вариантов два: или армия, или шахта. В ней как на войне: люди гибнут! Вышло — шахта. Вначале ПТУ: профтехучилище: приезжал на каникулах в черной шинели и подобии папахи с деньгами на проезд. Предположительно в ПТУ получил среднее образование.
По окончании ПТУ — шахта. Забойщик. После года работы письма приходить перестали. Мать сделала запрос в администрацию шахты. Ответ: был обвал, контузия, травма головы. Проходит лечение. Чуть позднее пришло письмо.
Стал инвалидом (III кат.), уволился и сдал экзамены для поступления в ТГПИ.
* * *
Учился трудно. Он был старше сокурсников, кое-как вписался в студенчество. К простой курсовой работе отнесся по-студенчески. Не так, чтобы „от“ и „до“. Он копал глубже, а это „глубже“ куда девать преподавателю-руководителю?
Дипломную работу тоже подготовил на высокий уровень. Но не ставилась задача присвоить ей что-то другое, выше дипломной. Его на защите срезали и выдали обычный диплом об успешном окончании. Получил (из двух вариантов) назначение директором средней школы в с. Вороно-Пашня Асиновского р-на Томской области.
Это было то, что надо: возраст, образование, интеллект позволяли занять эту должность. Не хватало опыта административной работы. До этого он ни разу не был каким-либо адм. работником. А эта категория особая. Не как в той песне: „прежде думай о Родине, а потом о себе“. У неё всё наоборот. И ему пришлось мучительно перестраиваться. Смог. Понял, что правда должна быть с кулаками. В селе он бессеребренник, заимел авторитет.
* * *
Обошёл каждый дом. Погибших в войну записал. Сказал: для них нужен памятник. Надо скинуться. За это все и к очередной годовщине нехитрый памятник с именами погибших стоит. До Геннадия этого не было. В настоящем поселок исчезает — а память о тех, кто лёг за Отечество — стоит. И приезжают из города и идут к нему, памятнику, укладывают цветы. Память — она длиннее жизни одного поколения, передается другому. И если кто прочтет о своём — заслуга Гены.
Я посещал Вороно-Пашню при жизни Геннадия. Сельчане меня запомнили. Уже много позднее, в городе, в общественном транспорте, ко мне подходили, представлялись бывшими учениками Геннадия Степановича и говорили по его адресу добрые слова. Это не что-нибудь кем-то спланированное и не ему, Геннадию, из лести. Это от души. Они знали, что его уже нет, а сказать надо и отзывались положительно.
* * *
Отношения со мной, его младшим братом (почти 10 лет разницы), были хорошие. Чем мог — он мне помогал. В 1960 году я перевез нашу маму из деревни в Томск. Он, учась в ТГПИ, часто посещал нас, а дипломную работу выполнял, живя у нас. В Вороно-Пашне он женился на преподавателе, окончившей ТГПИ, создалась семья. Галина Михайловна была моложе его более чем на 10 лет, однако семья сложилась: дети Елена и сын Вячеслав.
По неизвестным мне причинам в Вороно-Пашне что-то пошло не как нужно и Геннадию пришлось переехать в другой поселок, тоже директором. Там сложилось, что и дом, и усадьба лучше, и село крупнее, но пришла беда: прицепилась онкология. Два или три года он лечился в Томских больницах, но это в то время было неизлечимо.
Четырнадцать лет его семейной жизни (из чуть более 50-ти) были самыми светлыми: он состоялся как руководитель, родились и росли дети, терпимо с достатком, надежная жена. Кроме того — авторитет хорошего человека.
Природа дала ему больше, чем он успел. Так сложилось. Воевать ему не пришлось. Но осталась память как о Человеке с большой буквы.
Эпилог
Государство может быть на трёх составляющих: Бог — Державие — Отечество. Бог — духовность; Державие — управление; Отечество — место пребывания и деятельности народа.
„Бесы“ разрушили государство и отринули его составляющие и пытались получить то, что выдумала волосатая обезьяна, считавшаяся основателем коммунистического учения. Ничего не вышло. Когда их прижало извне — вернули Бога, народоуправление и вспомнили о Героях Отечества.
Время меняет многое в понятиях живущих. Сейчас востребовано более — материальное, духовность отодвинута на второе место.
Начиная со школы, теперь считается более уважаемым тот, у кого дороже джинсы и прочая одежда, у кого покруче телефон и иные гаджеты. У взрослых — наличие банковского крупного счёта и крупной недвижимости. Предел бывает всему: превалирование материального в определенный период будет угрожать существованию Государства (случилось же так с „Бесами“) и тогда придется призвать духовность.
А пока духовность пробивается несмелыми ростками, не позволяет Государству быть многоущербным, удерживая его на плаву.
Знания, память о корнях своих — это часть Духовности. У молодых они почти или полностью не востребованы. Нужда в них возникает со второй половины жизни человека: видимо он так устроен. И космополитизм из него выносится, и он всё более становится отечественным.
В этой книжке я пишу о предках, живших последние два века. Глубоко копнуть — нет возможностей. Написал по воспоминаниям, живущих при мне родителей, дядей, теток. С привязкой к Истории страны, включая воображение (для проявления интереса возможных будущих читателей (прежде всего сыновей, внуков — они тоже будут стареть и всё более востребуется духовность).
Случилось так, что я один остался самый старый (84 года), доживший до XXI века. Я знавал предков, живших в XX веке и начавших жизнь в XIX веке. И, конечно, большая часть моего сознания пребывает там, в прошлом и с теми, кто жил в нём и ушёл туда.
Среди них не было выдающихся, о которых пишут историки и заносят в свои фолианты. Но они крупицы своей деятельности, как миллионы других, вкладывали в жизнь Государства. Ни одного из них не оказалось дурным, о котором стыдно было бы вспоминать. Никто из них не изменял Отечеству и не бежал по-заграницам, ища там какие-то блага. Всегда, когда требовалось, ушедшие предки защищали не всегда ласковое к ним Отечество и всегда тяжко работали для него.
И мне, последнему, тоже скоро уходить. Остаются сыновья, внуки, племянники. Генетика их положительна и род продолжает жить достойно.
Оно, Государство Российское, было сложено миллионами таких достойных родов, раздвинуто их энергией до огромных пределов, отбивалось от всей Западной Европы и образовало свою русскую цивилизацию.
Анатолий Чупин
2021 — апр. 2022 г.
1. Краткое резюме произведения
Идея и пролог
Произведение открывается философским прологом о том, что стойкость государства держится на единстве народа и мудрости правителей, а также на триаде «За Бога, Царя и Отечество». Свою семейную историю автор выстраивает как живую иллюстрацию того, как миллионы простых и честных родов веками строили и защищали Россию. [1]
Линия рода Михайловых (XVIII — середина XIX века)
• Ипполит Михайлов: Сын героя Семилетней войны, сам отважный офицер времен русско-турецких войн под началом Румянцева и Суворова. Потеряв ногу в бою и получив Георгиевский крест, он возвращается в родовое имение под Орлом. Проявив невероятную волю (научившись ходить на протезе), Ипполит превращает свои запущенные деревни в образцовое хозяйство с народным самоуправлением, судом, больницей, школой, хором и зачатками ремесленного производства. [1]
• Фёдор Михайлов: Сын Ипполита. Проходит жесткую боевую подготовку и прославляется в войне со шведами (штурм крепости Готланд) и в Отечественной войне 1812 года (оборона Смоленска и Бородино). Он выступает как военный новатор: создает штурмовые отряды («бессмертные»), использует железные латы под мундирами, метательные ножи и координирует действия башкирской конницы. [1]
• Сергей Михайлов: Внук Ипполита. После конфликта с представителем знати отправляется на Кавказ, где успешно воюет против горцев, используя семейную тактику выживания и рукопашного боя. Вернувшись, он поступает в Петербургский университет, но попадает под суд по делу петрашевцев. Лишенный дворянства, Сергей отправляется в ссылку в Сибирь (село Лигостаево под Томском), где не ломается, а налаживает быт, разводит невиданные для Сибири овощи, учит крестьян грамоте и женится на купеческой дочери Варваре. [1]
Линия рода Чупиных и объединение семей (XIX — XX век)
• Михаил Чупин (Чуп): Второй сын алтайского вождя (нойона) Субуй-хана из древнего скифского рода. В 1820-х годах он становится проводником русской научной экспедиции генерала Морозова. За спасение отряда и верную службу он принимает православие, получает русскую фамилию и при поддержке генерала сватается к дочери ссыльного дворянина Сергея Михайлова — Клавдии. Так соединяются два рода. [1]
• Лука Чупин: Сын Михаила и Клавдии. Старатель-золотоискатель на томской речке Ушайке, затем — герой русско-турецкой войны 1877–1878 годов (штурм Плевны). Крепкий, зажиточный сибирский хозяин, который с тревогой встречает революцию 1917 года, предвидя грядущую смуту. [1]
• Степан Чупин (отец автора): Участник Русско-японской, Первой мировой (полный Георгиевский кавалер) и Гражданской войн (награжден орденом Красного Знамени). В 1931 году его семью раскулачивают и отправляют в Бакчарский концлагерь, откуда жена Харитина с детьми бежит в глухой таежный поселок Нижнее Добро на реке Чае. Степан выживает, воссоединяется с семьей, но в душе так и не принимает советскую власть, считая колхозный строй возвратом к крепостному праву. [1]
• Братья Вячеслав и Геннадий: Старший брат Вячеслав, несмотря на клеймо «лишенца», получает образование, но в 1942 году погибает на фронте под Смоленском, защищая неласковое к нему Отечество. Средний брат Геннадий с шести лет работает в колхозе, затем становится шахтером, получает тяжелую травму, но оканчивает Томский пединститут и становится уважаемым директором сельской школы, который ставит первый памятник павшим землякам. [1]
Эпилог
Автор, оставшийся последним из старшего поколения, подводит итог: никто из его предков не предал Родину, все они честно трудились и защищали ее. Главный завет потомкам — хранить память о корнях и духовность, без которых любое государство обречено. [1]
________________________________________
2. Краткий отзыв об авторе и стиле произведения
Личность автора
Анатолий Степанович Чупин — человек с богатейшим жизненным опытом, прошедший путь от ребенка из семьи раскулаченных ссыльных до партийного работника (заведующего отделом райкома КПСС в Томске). Это делает его взгляд на историю уникальным: будучи частью советской системы в зрелые годы, он при этом сохраняет глубокую, бескомпромиссную боль за свою семью, подвергшуюся репрессиям. Автор выступает как страстный патриот-государственник, который искренне любит Россию, но жестко критикует любые проявления бездарности власти, бюрократии и жестокости — будь то самодурство крепостников или террор большевиков. [1]
Художественные особенности и стиль
• Синтез жанров: Произведение написано на стыке документальных мемуаров, исторической публицистики и приключенческого романа. Там, где заканчиваются архивные факты и устные предания семьи, автор смело подключает художественный вымысел, чтобы оживить предков.
• Живой, народный язык: Текст лишен сухой академичности. Повествование ведется доверительным, местами суровым, но очень образным языком с использованием сибирских диалектизмов, армейского юмора и метких поговорок.
• Внимание к быту и деталям: Сильная сторона автора — дотошное знание ремесел, военного дела и крестьянского быта. Описания того, как сделать протез, как выковать стрелу, как устроить парник в Сибири или запрячь коня, придают тексту особую достоверность и «телесность».
• Анахронизмы и субъективность: В тексте встречаются исторические вольности (например, обсуждение романа «Что делать?» в кружке петрашевцев в 1840-х годах, хотя роман вышел в 1863 году, Также заметны резкие публицистические оценки исторических личностей. Однако для жанра семейной летописи, написанной по памяти в преклонном возрасте, это не является недостатком — наоборот, это подчеркивает искренность и эмоциональную вовлеченность рассказчика. [1]
Общий вывод: Это сильное, честное и колоритное произведение. Главная его ценность — в передаче несломленного духа предков, их трудолюбия, смекалки и безусловной любви к своей земле. Книга станет бесценным духовным наследием для детей и внуков автора, а для стороннего читателя — увлекательным погружением в живую, «непричесанную» историю Сибири и России. [1]
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
О прошлом и об ушедших
© Copyright: Чупин Анатолий, 2026
Свидетельство о публикации №226111401568
Свидетельство о публикации №226111401568
Рецензии