Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Размышления у окна сборник

Лев ГУНИН

  РАЗМЫШЛЕНИЯ У ОКНА
 избранные ранние рассказы и повести


-----------------
1. ВЫБОР
2. ВЫСТРЕЛ
3. СТОРОЖ
4. ТОПОРИК
5. РУСАЛКА
6. ПЕСНЯ, КОТОРУЮ ТЫ СЛЫШАЛ
7. ИЗБРАННИК
8. СТОИТ ЛИ ВЗЫВАТЬ К ПРОШЛОМУ?
9. МИНИАТЮРЫ: АНЕКДОТЫ
10. СОН и ЯВЬ
11. ПРИЗРАК
12. СЛАВА КПСС
13. ЭТО ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ
14. РАЗМЫШЛЕНИЯ У ОКНА
------
ДОПОЛНЕНИЯ и КОММЕНТАРИИ:
А. М. Левицкий. Краткие сведения об авторе.
ОБ АВТОРЕ (коллективное эссе)
Марина ТАРАСОВА. ФЕНОМЕН ГУНИНА.
Клемент Николаевич ОРЛИЦКИЙ. АЛЬТЕРНАТИВНАЯ
СОСТАВЛЯЮЩАЯ, ИЛИ ГЛОБАЛЬНЫЙ АНТИ-ГЕРОЙ.
АВТОР И ЕГО РАССКАЗЫ (критическая работа, посвящённая творчеству Льва Гунина, с цитатами из высказываний литературных критиков, включаяя Клемента Николаевича Орлицкого и Марину Тарасову).
             
 
Эти рассказы и повести - как Машина Времени - переносят нас на полвека назад, погружая в то прошлое, которого мы не знали. Написанные в самом конце 1960-х - в начале 1980-х, они не похожи на сочинения ни одного другого автора. Сложился определённый стереотип представлений о периоде советского времени, который эта проза ломает. Собственно, любой прозаик, сочинения которого вызывают интерес - будь то Юз Алешковский, Зарубин, Платонов, Набоков, или Сергеев-Ценский, - ломают все наши расхожие представления: ведь свидетельства тех, у кого было, что сказать, не укладываются в прокрустово ложе стереотипов. Живая материя Времени наплывает на нас из ушедших времён - и живые люди, оголённые страсти, нравственно-философские дилеммы являются нам в форме литературных образов. Всё, что было написано живыми людьми самостоятельно - не сконструировано по рецептам известных авторов, не составлено на основе обкатанных трафаретов: сегодня ценно вдвойне - как продукт живого ума (а не Искусственного Интеллекта). В этом его непреходящая ценность.   
В то время как эти ранние рассказы получили большую известность, сочинения среднего и позднего периода намеренно замалчиваются, хотя именно они - образцы зрелого творчества. Скрывая от широкой публики целый пласт более поздних работ автора (в десятки раз больший по объёму), злопыхатели пытаются коренным образом исказить представления о его литературном наследии. 
- - - - - - - -




ВЫБОР
      Этот стук преследовал его с самого детства.
      Это было давно, много лет назад. Он вышел ночью в сад, чтобы посидеть у колодца. Крупные, яркие звезды висели над головой. В саду пахло резедой, ночь выдалась тёплая, летняя. И тут он услышал шаги. Удары каблуков по нагретому за день асфальту. Они были не такие, как обычные шаги. Не сравнимые, не похожие ни на что. Гулкие, размеренные, крадущиеся шаги женских каблуков-"шпилек". И звучали они странно и жестоко.
      Он знал о нём, этот стук. Он шёл к нему. Между ними установилась загадочная, необъяснимая связь. Ужас охватил мальчика. Он хотел спрятаться, бежать от неведомого. Но страх приковал его к месту. Он с ужасом вслушивался в звук каблуков, и ему казалось, что, когда тот, наконец, приблизится, должно произойти что-то страшное. Он не мог вздохнуть; кровь стучала у него в голове.
      Наконец, шаги, достигнув наивысшей звучности, стали удаляться. Они угасали там, за забором, где проходил тротуар. Страх всё ещё не покидал мальчика. Он сидел за колодцем, прислушиваясь к каждому шороху. И, сделав над собой усилие, во весь дух припустил к дому.
     С тех пор стук преследовал его всю жизнь. Он мог стать неплохим инженером, но не стал. У него обнаружилась склонность к рисованию, но он не сделался художником. Он мог бы, наконец, жить просто так, как все, зарабатывая на жизнь, откладывая на чёрный день, иметь семью и детей. Но и этого не случилось. Ему уже почти исполнилось тридцать два, но у него не было своей семьи. Он жил один: в комнатке под самой крышей, и никто не видел, чтобы он выходил оттуда после возвращения с работы. Никто не бывал у него в гостях, никто не знал, что он делает долгими зимними вечерами. Он был один, и все оставили его, в конце концов, в покое.
     Стоило ему принять какое-нибудь решение, попытаться приступить к любому делу, как тут же появлялся стук, и все рушилось. Где бы он ни находился, что бы он ни делал, стук неотступно следовал за ним. Давно уже не было их деревянного дома, давно уже его оставили все честолюбивые замыслы, но стук преследовал его, и, когда он появлялся, на него обрушивалась очередная беда.
     Он пытался сделаться безразличным, жить так, как все - но не мог.
     Он понимал, что обречён, и эта обречённость накладывала на него свой отпечаток.
     Он мог бы выделить этот стук из ста, из сотен, миллионов шагов. Он спал, и с закрытыми глазами всё равно чувствовал этот стук.
     Чьи-то кривые пальцы тянулись к нему, пытались его задушить. Он просыпался в холодном поту – и за окном слышался тот же стук.
      А назавтра у него срывалась деталь и ударяла его подельщика по темени, или его избивали хулиганы, или на очередной работе ему снова недоплачивали зарплату.
.    Однажды у врача ему сказали, что у него порок сердца. Но стука не было, и он не поверил. Прошли годы, и он чувствовал себя вполне нормально.
     Стук преследовал его с исступлённостью, с какой-то зловещей жестокостью. Он подбегал к окну, выбегал на уличный перекресток, но источник шагов так и оставался загадкой.
     И вот однажды он стоял в подъезде, открывая свой ящик с сегодняшней почтой. И вдруг услышал звук каблуков. Это был, несомненно, тот самый стук, который он мог бы выделить среди тысяч, миллионов шагов. Стук раздавался во дворе, приближался к подъезду... Всё похолодело у него внутри. Вот шаги подошли вплотную, они звучат уже у самой двери...
     Но, как и всегда, достигнув апогея, они с выдержкой злорадно принялись удаляться.
     И он не стал больше ждать. Он решил раз и навсегда покончить с этим. Решение созрело у него в голове не в один день; оно было связано с безвыходностью отчаянья, и появилось уже давно. Он неторопливо повернул ключ, вложив почту обратно, и вышел из подъезда во двор.
      В домах вокруг горели жёлтые, зелёные, белые окна. Стояла тёплая летняя ночь, такая же, как тогда, в первый раз, когда он сидел за колодцем. Двор ещё никогда не казался ему таким маленьким, таким тёмным и бездонным. На улице, затушёвывая своим сиянием фонари, горела большая бесцветная луна. Он не увидел её нигде, и на сердце у него сделалось пусто, больно и тоскливо. Тайна поразила его, и он почувствовал себя ещё более одиноким и обреченным.
     Подавленный своим одиночеством, он принялся бесцельно бродить по улицам. Он вглядывался в безмолвные окна, всматривался в длинные белые заборы, отбрасывавшие длинные тени, в тёмные проёмы, окаймлённые белым призрачным светом. Город был странно пуст и тих. Всё это вместе казалось ему одушевлённым, особым и осязаемым. Оно жило, существовало само по себе. На улицах ему не попадалось ни одного человека.
     Казалось, вся пустота, какая накапливалась годами, вдруг предстала одновременно в эту лунную ночь. Кое-где, в домах, на улице, странно горели огни, как в немом кино, когда на экране всплывает сияние, не сопровождаемое никакими звуками. Он желал встретить хоть кого-нибудь, но, как будто назло, ни одна живая душа не попадалась навстречу. Ветер шумел ветвями деревьев и тут же затихал, оставляя глухую, странно-однообразную тишину. Тёмными и бездонными казались узкие переулки; дома и дворы представлялись вымершими, длинные деревянные улицы были бесконечны.
     Он шёл мимо больницы, вдоль её забора. Вдалеке, где-то за углом, мерцали жёлтые огоньки. Деревья отбрасывали на стены глубокие чёрные тени. И вдруг спереди, с угла, послышались звуки женских шагов.
     Это были они, шаги, какие он много раз слышал. Они звучали страшно и гулко, приближаясь к нему. Это была она, та жестокая, неумолимая сила, заключённая для него в этом стуке. Он крепко сжимал в руке перочинный нож, скорее, для храбрости. Ему казалось, что оно раздавит его, уничтожит, впитает в себя. Но он решил - лучше умереть, но познать всё до конца. Он увидел впереди себя тёмный плащ и тощую фигуру. Сквозь прорехи и рукава просвечивали белые кости. На месте лица, плоский и немой, виднелся - с белым оскалом - тусклый и жуткий череп. Оно шло навстречу ему, и каждый шаг отдавался в его теле страшной болью. Он знал заранее, что "она" женского рода, хотя ничто не говорило об этом. Этот белый оскал, это страшное, чудовищное выражение он уже видел где-то, наверное, на картинке, изображавшей древнего ящера. Он шёл навстречу твёрдо, зная, что фатальная неизбежность уже наступила.
     В беспросветной тишине он слышал только EE - тени - и свои шаги. Кровь гулко стучала в висках. Он готов был сойти с ума. Он понял, что пошел на безрассудство, но отступать было уже некуда. Он не склонится перед ней, не обратится в бегство. Мысли одна за другой пробегали в его голове; ему хотелось подбежать к ней, ударить ножом. Он думал ещё о чём-то, но остался только один шаг. Отступать было поздно. Конец. Что-то страшно охватило его голову. Пальцы, мерзкие и длинные, проткнули его насквозь.
     Он видел, что висит на этих пяти страшных и гибких пальцах, и паучьи лапы шарят по его телу. Он упал, и кровь закапала ему на голову. Он умер.
     Назавтра его нашли лежащим замертво у забора. Врач осмотрел тело и не нашел ничего особенного. Разрыв сердца, - сухо сказал он кому-то. И всё было бы обычно, если бы не пять свежих шрамов на груди - как будто кто-то пытался проткнуть его нечеловеческими сухими пальцами.   
1974
______________________
Copyright © Lev Gunin











ВЫСТРЕЛ
     
                             ПЕТPОВУ


        Петров был неплохим дрессировщиком, и его имя пользовалось широкой известностью. Он выступал со своими львами и тиграми в Южной Америке, приезжал во Францию, был в Канаде... Его выступления неизменно сопровождались продолжительными овациями. Его портреты помещались в газетах; всякие государственные организации сделали ему шумную и всепроницающую рекламу.

        Но он не был тщеславным, этот Петров. Днём он спал или занимался со своими "зверятами", а - когда вечером входил за ограждённое решёткой пространство, в блестящее, ярко освещённое и забитое до отказа помещение цирка, - он почти не думал, или совсем забывал о тех, которые наполняли зал. Он убедился на собственном опыте, что тщеславие или мысль об успехе, о публике - во время выступления - часто заканчиваются трагически. 
        Когда размышляешь о посторонних вещах во время работы, что-то идёт не так, что-то не клеится, и дикие звери это сразу же чувствуют. Нет, он стал - и оставался -дрессировщиком не ради тщеславия. Когда он входил в огромную круглую клетку, под тысячами направленных на него взглядов, и за ним закрывалась небольшая решётчатая дверка, он видел себя как бы со стороны один на один с хищниками, и это доставляло ему величайшее наслаждение.
        Ведь по природе своей он был садистом и мазохистом, и его природа находила разрешённый выход таким экстравагантным образом. Он воображал себя потенциальной жертвой рядом с этими когтями, клыками, мощными лапами, на виду у тысяч зрителей, которые могли (теоретически) в любой момент лицезреть его смерть: видеть его, разрываемого вот этими острыми клинками-клыками, готовыми в любую минуту вонзиться в его плоть; и его кровь и мясо слились бы тогда в одно жуткое кровавое месиво; он сознавал себя противостоящим этой затаившейся, но готовой в любой момент взорваться стихии, что вызывало в нём неизъяснимое упоение. Он привык к риску и заключённому в нём элементу самоистязания, как алкоголик привыкает к ежедневной порции спиртного или как мазохист - к вожделенному уколу боли; как наркоман зависим от постоянного наркотического опьянения. 
        Он нуждался в ежедневной порции риска как в ободряющем допинге, какой, единственный, мог заполнить его - без того никчемную - жизнь. Постепенно беспрерывное щекотание нервов, и этот, отупляющий, и, в то же самое время, обостряющий чувственность, жар, превратили для него выступления в неодолимую страсть, позволявшую забыть про неуклонное течение времени и, прожиганием его, избавить от кошмарного и ослепляющего приближения смерти. 
        Он смотрел в горящие глаза тигров - и ощущал свою власть над ними; проникая в их мозг, в их сознание, он многократно испытывал это неописуемое ощущение своей власти, своего доминирования над дикими животными, и эти чувства вместе с упоением риском доводили его почти до неистовства, когда - за внешне спокойным лицом - в его душе скрывалась клокочущая бездна страстей, заставлявшая его делать такие вещи, такие рискованные трюки, на какие он вряд ли был способен в обычном своём состоянии. Он держался внешне бесстрастно, но вдохновенно, и это нравилось публике, и повсюду его сопровождали непрекращающиеся овации.
        Однажды он с труппой цирка приехал в маленький городок, в котором планировалось пробыть дня два, после чего отправиться с гастролями дальше.
        Шёл мелкий, просеивающийся дождь, и не все звери хорошо переносили эту погоду. 
       Приходилось решать множество разных административных тонкостей, но это делалось почти автоматически, спокойно и размеренно, так как большинство из них уже давно привыкли к таким поездкам. Первый день выступлений прошел весьма недурственно, и теперь артисты отдыхали, предоставляя кассиру привилегию подсчитывать выручку, а сами отмечали про себя свои успехи, слабые элементы своей программы, вслушиваясь в себя и планируя свои будущие достижения.
        Петров сидел в своём небольшом вагончике, и им овладевали разнообразные чувства. Скорее, это были даже не чувства, а ощущения, то расслабленно-сосредоточенное состояние, в котором человеку кажется, будто он находится в каком-то особом, обособленном мире, замкнутом и печальном, что он незаслуженно обижен, что его обрекли на одиночество, и, в то же время, ожидает чего-то нового, необычного и притягательного, и это ожидание наполняет его душу предчувствием чего-то спокойного, цельного и глубоко внутреннего.
        Кто знает, о чём он сейчас думал? Может быть, он думал о том тёмном и одностороннем пути, на который, как капли дождя в темноту, падают прожитые мгновенья и годы, и это неизбежно, неотвратимо, а он должен остановиться, осознать что-то важное, но не может; у него недостает силы воли прекратить рутинное это верчение - как будто он с вечера "хватил" лишнего, а наутро не в состоянии вспомнить, где он и как здесь оказался, не в силах вырвать из себя жало оцепенения.

        Он давно уже понял, что делает что-то не так и не то; что был предназначен для иного рода профессии; что способен был на что-то большее, серьёзное, на какую-то другую деятельность - но не мог сконцентрироваться на мыслях об этом, и они скользили, как тени, в его мозгу, как снаружи - капли дождя: влекущие куда-то, но отбрасываемые, отсекаемые ленивой и грубой долей его сознания. Он как бы наблюдал свою жизнь из тёмного, потайного убежища, и видел - будто чужим взором, - как она, извиваясь змеёй, ползёт у его ног, и эта змея должна когда-нибудь доползти, прекратиться, а у него нет силы, нет внутренней воли очнуться от этого угара, увидеть настоящую жизнь такой, как она есть: и оставался в одном только её проявлении, сообщающем ей единственное состояние и превращающем ее в один миг, вырваться из которого, за пределы которого он не может. Он так привык к нему, так "закрутился", так был занят - разговорами, какими-то непонятными делами, хождением по магазинам, покупками, рутинными операциями, телефонными звонками - что уже забыл, что это лишь временное состояние, что это не есть жизнь, но у него не осталось сил, чтобы  о с о з н а т ь, чтобы открыть, что он должен что-то _в_с_п_о_м_н_и_т_ь, и он откладывал этот акт "вспоминания" от одной операции или станции до другой, от одного дела до другого, которые он заводил по привычке, почти не задумываясь. Пока, наконец, вообще ни забыл, что "вышел" лишь на минутку, с намерением тотчас же вернуться; что где-то "дома" его ждут накрытый стол и гости, ждут выскочившего из дому в магазин хозяина, ждут продуктов, покупок, за которыми он спустился, но он никогда больше не вернётся, он не помнит уже, не знает, кто он и что он намеревался делать. Единственное, что он иногда вспоминает - это что он должен обязательно что-то вспомнить, но что - не знает, и это наполняет его неразрешимой досадой, всё обостряющимся зудом, предвестником чего-то непоправимого, заставляющим его хвататься за каждое уходящее мгновение. Так проходит вся жизнь, и он так уже сжился с её временностью, транзитностью, что больше не испытывает потребности вернуться назад в тот дом, из которого вышел лишь "на минутку". 
        Он лишь смутно ощущает, что вся жизнь его превратилась в эту "минутку", что он так никогда и не проснётся, не увидит больше своего настоящего, родного, своей идентичности...        
        Может быть, он думал о жене, которой изменял, о сыне, которого бил по голове и заставлял часами стоять в узком пространстве между шкафом и стенкой, если тот приносил из школы неудовлетворительные оценки...
        Дождь всё так же шептал в темноте за окном, а Петров всё сидел один на один со стеной, и как будто мысленно чокался в одиночестве, слушая, как шуршание воды "поворачивает" его мысли.
        А в это время к шатру цирка подходил мальчик. Он смотрел на ярко освещённые вход и рекламы, и его чуть худощавая фигурка казалась сделанной из стекла, хрупкой и очень маленькой на фоне дождя, афиш и ярко освещённого пространства, окружённого полутьмой.
        Он подошёл ближе и посмотрел наверх, запрокинув голову, проходя под натянутыми тросами, державшимися на кольях, и водя из стороны в сторону взглядом. Он чувствовал себя одиноким, и, в то же время, был наполнен и опьянён иллюзией противостояния всему непонятному, затаившемуся, заключённому в самом себе простору, возможно, впервые оставшись один на один с этой гигантской, до конца ещё не разгаданной стихией окружающего, и это вселяло в него настроение бодрости, артистизма, чувства собственной значимости и весомости окружающей его среды. Может быть, он представлял себя в большом городе, или даже мечтал стать артистом, и теперь смаковал интимность, словно принадлежащую здесь только ему, интимность обладания никем - кроме него - сейчас не лицезримых масштабов вида этого необычного для их города циркового стойбища, его неповторимой атмосферы, наслаждался такой близостью к замку своих иллюзий.
        Внезапно до его слуха донеслись странные звуки. Он обернулся в их сторону и увидел, как на освещённое пространство выходит огромная полосатая кошка. Вначале он стал удивлённо озираться, но затем, отметив, что тигр движется прямо на него, он застыл на месте, продолжая поворачивать головой и двигать руками. Он повернулся спиной к шатру - и увидел, что тигр тоже остановился. Так они стояли друг против друга - человек и зверь, и не один не сдвинулся с места. Внезапно полосу света пересекла ещё одна тень. Мальчик взглянул туда краем глаза - и увидел, что это крупная пантера. Она была чёрная, и её трудно было различить в темноте, но мальчик повернулся так, чтобы видеть и пантеру, и тигра, и застыл. Трудно сказать, чего он ждал, но внезапно тигр сдвинулся с места и пошёл на него. В ответ фигура мальчика выпрямилась во весь рост, вытянувшись в собранной, но свободной и решительной позе, и его рука мягким, повелевающим жестом, вытянулась вперёд, как рука дирижёра перед вступлением хора, как бы приказывая тигру остановиться. Весь его стан выражал печать достоинства и величия, необычных для его возраста. Внезапно зазвучал и его голос. "Спокойно, - сказал он, то ли сам себе, то ли животным, и звери действительно остановились: в нескольких шагах от мальчика и друг от друга. И вдруг мальчик пошёл. Он двинулся прямо на них, и, когда ему оставался до них всего лишь один шаг, остановился, и они встрепенулись, а затем обступали его так, как две большие собаки обступают своего хозяина. Через минуту он стоял между ними, а пантера, высовывая язык и обмахиваясь хвостом, заглядывала ему в глаза.
        Когда Петров услышал рычание, он вскочил, но через секунду остановился. Он должен был оказаться сейчас, первый раз в жизни, без страховочных шлангов, без специальных приспособлений, без свидетелей, один на один с хищниками, и он не ведал, какими последствиями это может для него обернуться. Он осознал уже, что звери каким-то образом оказались снаружи, и сейчас находятся где-то там, в иссиня-чёрной дождливой полутьме, но он не мог предугадать, что будет с ним, если он выйдет туда. В то же время он понимал, что это его долг и что только он один способен предотвратить то, что могло бы случиться. Это, в конце концов, "его" звери, и он должен ещё раз доказать всему миру свою принадлежность к ним, свою власть над ними. Он уже чувствовал себя героем, когда отметил, что должен идти.
        Притуплённая жажда выигрыша, неосознанное стремление пойти на "авось", пощекотать свои нервы, почти безразличие, а, в действительности, заглушённое неверие в неудачу, заставили его без особых волевых усилий протянуть руку и открыть дверь. Он шагнул вперёд, приготовившись к выходу, но остановился, поражённый открывшейся ему сценой.
        Внизу, там, где полосы света покрывали неосвещённое пространство, на корточках сидел мальчик, обняв голову тигра, а пантера, раскачивая свой длинный хвост и изредка поглаживая себя им по бокам, расхаживала взад и вперёд. Глаза тигра, когда он поворачивал голову, горели голубоватым, искристым огнём, а нос его, его пятнистая пасть, губы не оставляли сомнения в том, что перед шатром хищник. Мальчик сидел прямо, испытывая, видимо, вдохновение и привязанность, настороженно только телом, мускулами; пряча эту настороженность внутри себя. Его одинокая фигура казалась рядом с двумя хищниками каким-то мифом, наваждением, нереальностью; чудилась образом хрупкого, цветущего, нежизненно доброго духа из древней детской сказки или из фантастической повести.
        Петров зажмурился.
        Мальчик за одно мгновение сделал то, чего он, Петров, не смог достичь на протяжении всей своей многолетней карьеры.
        Он словно окаменел. Он стоял как вкопанный в светлом прямоугольнике отворённой двери, и не замечал дождя, который "смазывал" ему лицо. Проходили минуты. Ничего не менялось. Мальчик всё так же играл со зверями, видимо, не замечая его, единственного зрителя, а звери оказывали ему должное уважение, не издавая ни одного злобного рыка и не бросаясь к мальчику с выражением несомненной угрозы.
        Внезапно фигура Петрова ожила, отошла от двери и исчезла глубине его маленького, но комфортабельного вагончика. Через несколько секунд Петров снова появился на пороге с охотничьим ружьём, которое брал с собой во все свои большие поездки. Он выпрямился и прицелился. Ружьё его застыло, направленное в сторону той невероятной группы. Раздался выстрел. Мальчик упал замертво.
        На следующий день (уже после допросов свидетелей) Петров появился в милиции. Он ничего не скрывал, сразу всё рассказал, и видно было, что случившееся сильно придавило его. Он был помятым и растерянным, и весь его вид выражал глубоко удручённое состояние. Он механически сделал признание в том, что совершил преднамеренное убийство, что трагедия не расходилась с его намерением и что выстрел его точно попал в выбранную им цель. Он сидел, опустив голову, и отвечал механически, почти безразлично, с усилием и, в то же время, как будто с облегчением выдавливая из себя фразу за фразой. Выражение бравурного оптимизма и особой агрессивности исчезло с его лица, глаза потускнели, и его сжатая, кающаяся фигура была по-особому жалкой и растерянной.
        Но он пробыл в заключении всего лишь несколько дней. По истечении этого срока его выпустили, и он уже гастролировал со своими хищниками в другом городе, куда переехала вся труппа. В его представлениях уже не было прежнего блеска и энергии; он работал, словно "скрипел", тянул уже почти непосильное, но привычное для него ярмо. Его дело, по указанию Верховного прокурора, из провинциального городка перевели в Москву, а там через некоторое время закрыли, как "исчерпанное".
        Походило время. Петров продолжал выступать, и к нему даже вернулась некоторая доля, хоть и не прежней, но ещё судорожно-цепкой энергии, с которой он появлялся на манеже. Он выглядел каким-то надломленным, но хватающимся - наперекор всему - за фалды фрака ускользающей былой жизни: словно вопреки случившемуся пытался (или вынужден был) оставаться тем, кем он был: столпом маститости, носителем скипетра мастера, неоспоримым, необоримым, непревзойденным, как всё то, что сделало ему карьеру, всё то, что им сейчас рекламировало себя. Он казался сейчас ещё более профессиональным, опытным, но безжизненным, словно хотел подстроиться под тех, кто ушёл далеко вперёд и выступал сейчас лучше его. Казалось, счастье снова улыбнулось ему, и он снова "заблистал", участвуя в теле- и киносъёмках, выезжая с гастролями за границу, снимаясь в цирковых телевизионных программах и "живых" представлениях, обставляемых с особенной роскошью.
        Один провинциальный журнал даже поместил о нём заметку под названием "ГЕРОИЗМ, ОКОНЧИВШИЙСЯ ТРАГИЧЕСКИ", автор которой, в частности, писал: "... однажды на гастролях, во время чрезвычайного происшествия, когда тигр и пантера вышли из клеток наружу и оказались на воле, на их пути встретился мальчик. Петров, дрессировщик с мировым именем, не задумываясь - видя, что жизни мальчика угрожает смертельная опасность и что всё решают секунды - вынул охотничье ружьё и выстрелил в животное (от которого зависел успех его выступлений и с которым связывались годы работы, любовь публики и дальнейший рост личного артистического мастерства), однако, выстрел не достиг цели и попал в мальчика, который скончался на месте."
        "Это было настоящим героизмом, - говорилось далее, - пренебречь всеми личными
последствиями и в критический момент быстро принять такого рода решение: почти не раздумывая - отречься от любимца, от животного, представлявшего для дрессировщика вполне отдельную "личность"; преодолев психологическую инертность, пойти на такой шаг ради спасения жизни мальчика; и как жаль, что этот героизм окончился так трагически".
        Журнал писал, в частности, что, не вызывает ли массу раздумий то, что раненый зверь (а ведь не обязательно должно было случиться так, что Петров убьёт его с одного выстрела) мог стать более опасен для мальчика, хотя трудно упрекать Петрова за такое решение: ведь от его быстроты зависела человеческая жизнь. Совершенно необъяснимая загадка - то, что на одежде мальчика, на его руках обнаружены "следы контакта с хищниками" (может быть, слюна, волосы из шерсти животных), но на нём, на его теле - ни одного следа, ни одной царапины. Но не спрашивать же об этом того, кто произвел выстрел. Нет-нет: только крайние обстоятельства вынудили Петрова пойти на такую меру, а он - как дрессировщик - не должен был преувеличивать опасность. Как бы там ни было, статью эту быстро прихлопнули - как и её отголоски. То ли те, кто ведает подобными делами, решили, что достаточно будет одной статьи, и спустили вниз своё "хватит", даже слегка "пожурив" перестаравшегося (или, наоборот, запрятавшего язвительность в красивую обёртку) журналиста, то ли статья увидела свет лишь потому, что контроль на секунду ускользнул из их пальцев, но никто больше не позволил никаких новых статей. Видано ли, чтобы ничтожный артист своим поступком в провинции посмел вырваться из рук кредиторов и прекратить окупать своё вознесение на цирковой международный Олимп!
        И, конечно же, ни журналистам, ни руководящим работникам, ни, тем более, знакомым Петрова не могло быть известно, что при расследовании ни следов борьбы, ни доказательств нападения животных на мальчика не было обнаружено, а объяснения Петрова, данные им в кабинете московского следователя, были спутаны и противоречивы. Хищники не тронули мальчика, а на Петрова бросились с резким воем. Кроме того, могло показаться нелогичным, что Петров сразу же захватил ружьё, а в ходе следствия было установлено, что он действительно выходил из вагончика два раза. В таком случае, выглядела не совсем ясной мотивировка выстрела. Как бы там ни было, следствие по делу было закрыто, а данные его уничтожены, или осели - пока - в каком-нибудь дальнем и надёжном местечке, запертые на семь замков. И, так же, как и много лет назад, когда на арене цирка зажигаются разноцветные огоньки, и решётки и "тумбочки" на манеже освещаются ровным и белым светом, перед занавесью, там, где кончается ковер и светлые, с малиновой каймой, ковровые дорожки, появляется конферансье в чёрном фраке и белой манишке, с белыми перчатками на выхоленных руках, и особенно торжественным, звучным, подобострастно-настойчивым голосом объявляет: "Выступает всемирно известный обладатель многих отечественных и международных премий, участвовавший в нескольких кино- и телефильмах, неоднократный победитель многих опросов и конкурсов, прославленный дрессировщик со своими прославленными питомцами - ВЫСТУПАЕТ ВЛАДИМИР ПЕТРОВ!"
        1977 год, БОБРУЙСК
       
Copyright © Lev Gunin



 





  
СТОРОЖ
   
Справа, напротив нас, начали строить дом. Сначала долговязые геодезисты скрупулезно изучали местность, расставив свои приборы, затем рабочие принялись разбивать, разрушать деревянные дома. Вскоре появилась ограда, отделившая наш двор от улицы и заставившая делать большой крюк.
Дома я любил сидеть на балконе, наблюдая за шелестящей в вечернем свете листвой; из окна доносилась музыка; в воздухе пахло свежестью и травой. Через некоторое время экскаваторы своим досаждающим дребезжанием стали сверлить утренний сон, воздух наполнился пылью и копотью, зелёные насаждения были уничтожены. Поговаривали, что в будущем доме должен жить крупный начальник, и потому строители так старательно "прилизывали" тот двор, уничтожая в то же время лицо нашего.
    Однажды, сидя в вечерние часы на балконе, я увидел сквозь окно временной постройки для рабочих знакомого старика, жителя небольшого каменного домика напротив.
    Я не удивился, подумав, что, может быть, он пришёл выпрашивать у рабочих строительные отходы для отопления дома. Назавтра я заметил его вновь, и до самого позднего вечера его фигура мелькала в проёме двери. С тех пор я замечал его каждый день, и каждый раз, усаживаясь на балконе, я наблюдал его неторопливые движения.
    Этот старик-еврей каждое утро выходил подметать улицу у своего дома; как правило, я с ним здоровался. Однажды я случайно узнал причину его частого пребывания на стройке, и случилось это вот как.
    Идя по улице, я невольно подслушал разговор между стариком и двумя его знакомыми, жившими в нашем доме.
    "Ну, и чем вы сейчас промышляете, - спрашивала его одна из них, полная женщина, семенящая с ним рядом. - Копаетесь, наверное, потихоньку в огороде?"
    "Нет, я устроился сторожем вот туда, - отвечал он, показывая на стройку, - некогда мне смотреть за огородом." - "Что, хотите подработать немножко? - спрашивала его та же женщина - "Вот, - объяснил он, разводя руками, - видно, я в молодости мало работал, теперь на старости приходится навёрстывать." И была в его словах такая неприкрытая горечь, такая созерцательная ирония, что эти его слова пронимали насквозь. Я долго избегал разговора с ним, каждый раз провожая глазами его сгорбленную старческую фигуру, но однажды мне не удалось, столкнувшись с ним, промолчать. Мы заговорили о чём-то, наверное, сначала о погоде, о том, что ему, должно быть, зябко дежурить всё ещё холодными весенними ночами, о том, сколько платят на стройке, и, наконец, я спросил прямо, зачем он пошёл на эту работу. Мы сели на старое бревно, и он, водя палочкой по земле, не спеша стал рассказывать о своей старости.
    Сначала он вместе с детьми жил в собственном доме, который достался ему ещё от отца. Дети помогали ему по хозяйству: вскапывать огород, носить и колоть дрова для печки.
    Но постепенно, с течением времени, всё острее вставал вопрос: что делать с домом? Всем вместе стало тесно. Дети не хотели жить в доме без удобств; делать ремонт не имело смысла, потому что в любой момент дом могли пустить на снос. Тогда дети решили строить кооперативные квартиры, а это требовало затрат. Пришлось влезть в долги, отказывать себе во многом; старик пожертвовал часть своих сбережений.
    Прошло время. Дети переселились в новые квартиры; потом сын переехал в другой город, а старик с женой остались в своём старом доме. Поначалу дети помогали ему. Наведывались каждый день; ухаживали за огородом. Постепенно эти визиты стали обременять их: то надо забежать в магазин, то приготовить дома обед. Внезапно заболел муж дочери. Врачи нашли у него заболевание печени. Нужно было, немедля, ехать лечиться. Стало пошаливать и сердце. Все вместе решили, что надо хлопотать насчёт лечебной путёвки. Такие путёвки, бесплатные или с частичной оплатой, обычно выдавал профсоюз, но путёвки получали здоровые люди, "выбившие" их по знакомству или давшие взятку. Они получали по "три" путевки на душу, никогда не задумываясь о том, что кто-то действительно нуждается в санаторном лечении и приёме минеральной воды. Но размышлять было некогда. Пришлось за свои деньги везти больного на курорт, где была лечебная вода и ванны. Однако получить лечение было не так-то просто. Все приезжали по уже готовым путёвкам, а "дикарям" купить курс на месте было делом не из простых. Тогда вынуждены были дать взятку - и получили лечение. К несчастью, лечение не помогло. Врачи обнаружили у больного почечные камни и рекомендовали срочную операцию.
    В нашем городе не было хороших специалистов, и дочка старика повезла мужа в республиканскую клинику. Устроиться туда удалось лишь благодаря протекции подруги двоюродной сестры мужа. Хирургу решили заплатить, чтобы он был заинтересован в успешном исходе, а после операции - нанять медсестру для ухода за больным.
    К тому времени материальные ресурсы семьи были почти на исходе. Жить пришлось на небольшую пенсию мужа и зарплату жены. Из прошлых сбережений ничего не осталось. В этот момент произошло новое несчастье: заболела жена старика. Это отняло у всех последние силы. За два месяца старик полностью поседел. Он уже и не ходил без палки.
    Медицинская сестра, приходившая делать уколы, постоянно опаздывала, а иногда вообще не являлась: пока ей не сделали дорогой подарок. В больницу старуху не взяли - не было мест. Через два месяца она скончалась.
    Старик - как сейчас - помнит этот день. Дочки не было. Она сидела у постели больного мужа. Так сложились обстоятельства, что старуху пришлось срочно хоронить, даже не дожидаясь приезда сына. Старик побежал искать машину. Машины не было. Всюду его встречали равнодушные люди и издевательски отказывали. Хорошо, что знакомый балагола взялся за пятёрку отвезти тело на кладбище. Два рабочих-могильщика, равнодушно скользнув взглядом по гробу и - содрав со старика десять рублей, - хотели было уже приняться за работу. Но потом, сговорившись, попросили у него ещё десять рублей. У старика денег не оказалось...
    Как безумный бежал он по улице домой, открыл шкатулку и достал оттуда всё, что у него было.
    Выходя из дому, он забыл запереть дверь, и удивительно, что его тогда не обокрали. Долго ещё возвышалась на кладбище его одинокая фигура.
    Назавтра он слёг с двухсторонним воспалением лёгких. Жизнь его висела на волоске. Дочка в тот раз выходила его. После болезни он поплёлся в горсобез получить причитавшуюся на его жену пенсию и полагавшееся государственное пожертвование на похороны. В кабинете за столом его встретил взглядом толстый пьяный мужик с крашеными волосами и наглым выражением матового перекошенного лица. "Красный не потому, что водку - кровь пил, - рассказывал старик с присущей ему грустной иронией. "Денежки пришли получать? - спросил у него этот тип.
    - А ну-ка покажите ваш документик? Так, так, - тарахтел он, развалившись на стуле. -
    - А где же ваше подлинное брачное свидетельство?! - Он прекрасно осознавал, что после войны, после стольких лет и событий оригинал вряд ли мог сохраниться. "У меня нет его." - "Так вот, - перебил его пьяный чиновник, - принесите мне подлинник вашего свидетельства о браке. Тогда я дам вам ваши два рубля." - "Как это два рубля? - опешил старик. В месяц его жена получала пенсии сорок рублей. Она умерла в последних числах месяца... - "Что, глухой, да? Два рубля и ни копейки больше" –
    "Как так? - возмутился старик. В ответ ему посыпалась брань. "Ты, может быть, дед, ещё считать не научился? И вообще, где брачное свидетельство?"

    Старик показал ему одну прописку, одну фамилию с женой, повторно выписанное по архивным данным брачное свидетельство, но тот не унимался. Тогда старик попытался потребовать от фонда социального обеспечения полагающиеся на похороны деньги, но его выдворили за дверь. Старик попробовал было обратиться в суд, но разбирательство затягивалось на годы, и требовало уймы денег, так что оставалось только плюнуть - и махнуть рукой.
    В тот день старик пришёл домой и заплакал - громко, навзрыд. "Вот как бывает в жизни, - горько промолвил он. Мы долгое время сидели молча.
    "А потом заболела дочь, - продолжал старик. - Не выдержала - или напасть какая... 3аболела, видишь ли, и всё тут. Сначала муж болел, потом я болел, а она за всеми ухаживала... Вот теперь, говорят, надо ехать на курорт, а деньги, где их взять? Нету. Будь они прокляты! А ты говоришь: работать. Мне и на себя денег не больно хватает." - "А пенсия? - сказал я, и тут же пожалел. Старик так посмотрел на меня, как будто разочаровался во мне.
    Мы снова долгое время молчали. Потом его как прорвало. "А за дрова надо платить? А за свет? Вот крыша у меня протекает, надо починить, где на всё взять? Эти проклятые бумажки... Они ведь не в лото выигрываются, правда? Да?" - и он засмеялся заразительным смехом.
    "Ну, ладно, - промолвил он. - Мне пора на дежурство. А то ведь знаешь, опоздаю, украдут что - так потом с меня спросят. Привет твоему дедушке". - "До свидания, - ответил я и вздохнул. Разговор со стариком расстроил меня. Я долго думал об нём, об этом стороже, о старике, и по дороге домой в первый раз за долгое время закурил.
    Летели дни. Старик тяжёлой походкой всё так же похаживал по двору. Вскоре для нового дома привезли качалки для детей. Ребята из нашего дома вытащили из-за ограждения две качалки и принялись их "обновлять". Сторож, сверкая красными от бессонницы глазами, вприпрыжку скакал за ними. Все сразу же разбежались. Он угрожал, требовал, умолял, но никто так их и не поставил на место... Как он смог их приволочь назад, вряд ли можно даже догадываться...
    Как-то на стройке пропали несколько дверных ручек. Это, конечно, было делом рук рабочих. Однако, произошло это до или после рабочего дня, никто выяснять не стал. У сторожа вычли из зарплаты.
    Однажды рабочие решили над ним подшутить. Зная его подозрительность, они разбросали несколько планочек до входа, а в дверях повесили банку с сильно разбавленной краской. Везде было темно, и старик банку не заметил. Он задел её головой, и краска вылилась ему на лицо и одежду. С трясущимися губами вышел он на крыльцо. У рабочих сразу же сползли с лиц задорные усмешки. Потупив взоры, они разошлись по местам. Старик долго после этого ни с кем не хотел разговаривать. Опустив голову, он ходил со своей палочкой у дома, стараясь никому не попадаться на глаза.
    А тем временем дом набирал нужную высоту. Местность вокруг него заметно преобразилась. Сразу были проложены подъездные пути, дорожки были заасфальтированы, спешно возводились беседки и деревянные "стенки" для детей. А у нас во дворе всё было разворочено. То, что мы делали своими руками, было вырвано с корнем. Вокруг нашего дома везде валялись камни, плиты, балки и прочий мусор - признаки соседней стройки. Сторож вконец измаялся. Как-то раз он даже признался мне, что жалеет о том, что взялся за это дело. Но отказаться теперь не мог, не хотел подводить тех, кто взял его на работу. И он каждый день приходил сюда, чтобы проводить здесь дни и ночи. Через семь месяцев он умер. До конца его работы оставался один день. "Вот как бывает в жизни. Вот как, - слышу я до сих пор эту фразу.... Вот как...

     Май, 1984 года, БОБРУЙСК.
  
                                                                            Copyright © Lev Gunin  




ТОПОРИК


                *                *                *
   Сергей не любил делиться слишком многим, и, всё же, часто не скрывал того, что мог бы и не рассказывать. Он был таким же парнем, как все: не хуже и не лучше. У него было лицо правильной формы, плотно сжатые губы, пронизывающий взгляд, ниспадающие на лоб волосы. Довольно замкнутый, он, тем не менее, никогда не оказывался вне круга своих приятелей. И, всё же, он не во всём походил на ребят своего круга. Из общей массы его выделяло, пожалуй, одно качество - решимость. Он был способен на мгновенные действия, и у окружающих постоянно складывалось впечатление, что его поступки им заранее хорошо продуманы, но это было не так. Сергей никогда не затевал ссоры первым, но, если уж его задели, умел за себя постоять. Он относился к категории достаточно честных людей. Иногда приходилось врать - по необходимости, - но чаще это делалось в рамках игры - как блеф (или же в шутку).
   День проходил у него, как у всех, по неписаному распорядку городов: днём работа, вечером кафе, танцы, парк, иногда кино, но бывали дни, когда Сергей не показывался на улице.
   Это происходило тогда, когда после работы не было ни желания, ни сил браться за что-либо. Тогда он сразу валился в кровать, или сидел, сжав голову и уставившись в одну точку. Работал он на конвейере, на сборке, и тот, кто хоть раз попробовал сей хлеб, знает, что это такое. Зато зарплата была не маленькая, и он мог считать, что материально хорошо обеспечен. Рос Сергей без отца, и с первой получки всё отдавал матери. Братьев или сестер у него не было.
__ . . . __


   Парк, как магнит, притягивал всех. Летом здесь были танцы. Ярко-пёстрая толпа медленно передвигалась по дорожкам. Где-то вдалеке гремела музыка. Длинноволосые парни и девушки в обнимку шастали мимо. Сергей не мог сказать, любил ли он это место. Все шли туда, и он тоже вместе со всеми. Но даже у него с первого раза осталось невольное желание порисоваться, хотя он не был артистом. Он не принадлежал к той категории молодых людей, которые прочно сжились со какой-либо ролью. Те как правило собирались у фонтана или сидели на его бортиках. Это были "звезды" местных ансамблей и толпы их почитателей, предводители клубной шпаны или мотоциклетных фанатов, спортсмены, элита местных бутузов и обладатели лучших коллекций, или носители определенного образа жизни.
   Сергей не имел перед собой ясного идеала, но хорошо знал, кем он способен быть и какое место должен занять среди себе подобных. И этого места держался прочно.
   Здесь же, в парке, Сергей познакомился с Таней. Это была темноглазая девушка, уступчивая и ласковая. Её внешность была обманчивой, заставляя предполагать в ней совершенно отсутствовавшие в ней качества. Для своего покладистого характера Таня была слишком красива. Парни обычно, перемигиваясь, заглядывались на неё. Но, стоило ей заговорить, изменить поворот головы, откинуть волосы с шеи жестом какой-нибудь Клавы из деревни Побоковичи, как вертлявые теряли к ней интерес. Ведь она не была избалованным "цветком общества", из тех, что больше всего обожают повелевать.
   Познакомились они случайно. Таня обронила модный тогда дорогой платок. Сергей заметил это, догнал её и вернул. В тот момент к ним подошла вся его компания, и, как всякий другой парень своего круга, Сергей стремился не ударить в грязь лицом перед товарищами.
   Несмотря на свою "твёрдую" внешность, он был скромен в амурных делах. Впервые в своей жизни он пригласил кого-то на танец. Таня (он узнал её имя позже) охотно приняла приглашение. Сергей танцевал с ней весь вечер, а потом проводил домой.
   Стояла тёплая лунная ночь. Белый свет, как вода, скользил по земле. В воздухе пахло пьянящим ароматом растений. В этом аромате различались, частые в садах и палисадниках, запахи гиацинтов, лютиков и камелий. Придя домой и осторожно ложась спать, чтобы не разбудить мать, он думал о Тане. С тех по они встречались ежедневно.
   Единственным человеком, кого Сергей по-настоящему любил, была мать. Уходя на работу, он целовал её в щёку. Придя домой, сразу спешил на кухню: проверить - там ли она. Родственников у них было мало, и всю свою человеческую любовь Сергей сосредоточил на этом дорогом для него человеке. Однако, после того, как он встретил Таню, он стал задумываться над его к ней отношением. Ведь поначалу эта встреча, эти свидания были восприняты им всего лишь как флирт, как мимолетное увлечение. Однако, постепенно, незаметно, исподволь - в сознании его произошли заметные сдвиги. Раньше он думал, что способен лишь на любовь к матери. Его удивило в самом себе это известное ему чувство, которое он испытывал теперь к этой - вчера ещё чужой - и неожиданно ставшей ему близкой девушке. Он уже начал было думать: а не разлюбил ли он мать, но ведь ему всё так же хотелось сделать ей что-то приятное, сказать несколько ласковых слов. Мать вначале ни о чем не догадывалась, но потом поняла, что у него кто-то есть. Она ждала, что он сам расскажет об этом, но он молчал, и она решила первой заговорить. Он пытался уклониться от разговора, хитрил, чего раньше в отношении матери у него никогда не бывало, но затем вдруг сам взял - и рассказал обо всём. Мать не ругала его за столь долгое молчание. Она только сказала, что не надо было ничего скрывать от неё.
   В тот вечер он, как всегда, провожал Таню домой. Они долго стояли у калитки. Сергей смотрел на неё и почти не слушал, о чём она говорит. Он думал о том, как люди женятся, о том, можно ли представить, что она когда-нибудь станет ему женой. Размышлять об этом было чудно и непривычно. Он смотрел в её глаза - и не мог испить всей их глубины, наполненной, как казалось ему, бесконечным теплом родного и серьезного чувства. Он был счастлив в ту минуту, счастлив оттого, что она здесь, от того, что он держит её за плечи, что прижимает её к себе.
   Со временим знакомства с Таней Сергей сильно изменился. В его обращении с матерью появилась какая-то новая ласковость. Его некоторая угрюмая нелюдимость постепенно исчезла, упрямая складка губ немного разгладилась. Он стал чаще улыбаться. Правда, в нём ещё оставалось что-то от того давнего диковатого Сергейки, но, через резонёрскую шутливость, через твердую суровость эта "диковатость" перешла в чувство собственного достоинства, что сильнее всего проявилось в эти несколько недель. Он занял несколько иное место в обществе товарищей, сделавшись более заметным. Он стал и более независимым от них. Теперь он уже не ходил, как овца в стаде, за большинством, а выбирал сам, куда ему идти, а куда нет.
   Физически он тоже окреп, стал сильнее, стройнее. Фигура его казалась сейчас более атлетической благодаря тому, что он начал заниматься спортом и перестал сутулиться.
   Теперь они не так часто ходили в парк. А, если даже ходили, это было, скорее, Танино, а не его, Сергея, желание. Они уже не могли жить друг без друга. Каждый день вернее, каждый вечер, свободный от работы, они были вместе. Сергей словно получил новое дыхание, и на жизнь стал смотреть по-новому, как бы другими глазами; даже бросил курить.
   Назад пути уже не было, а если и был, то другой, более сложный путь.
   Но их идиллии не суждено было продолжаться. Она длилась ровно три с половиной месяца: до той самой памятной встречи, резко изменившей его судьбу.
   Случилось это в том самом парке, где они с Таней познакомились и куда по-прежнему ходили гулять по воскресеньям. Как всегда, они, не задумываясь, направляемые каким-то интуитивным импульсом, оканчивали свой вечер на танцплощадке, и стояли, ожидая, когда зазвучит музыка. Но в тот вечер потанцевать им не удалось. С середины площадки, раздвигая плечом толпу, к ним направился парень с пожёванной сигареткой в зубах и в кожаной куртке, повязанной на воротнике женским платочком. "Эй ты, - не доходя, крикнул он издали, - давай сюда свою тёлку, я хочу с ней танцевать!" Сергей с Таней переглянулись. "Ты, приятель, слышишь, - сказал он, подойдя вплотную, - я пригласил твою клаву на танец." –
   - Во-первых, я тебе не приятель, - ответил на это Сергей, - а во-вторых, пригласи кого-нибудь другого. –
   - Ну, ты, что, меня не понял? А? Томик не привык повторять. Если захотел схлопотать по рогам, так схлопочешь, и быстро, - сказал он, закасав рукава, - давай, давай, отчаливай. Или, может, выйдем... поговорить, а? –
   - Ага,- в тон ему ответил Сергей, - а там тебя на выходе ждёт шобла головорезов!.. –
   - Ну, что, ну, что, думаешь, я сам с тобой не справлюсь? Да я ж тебя, - и он схватил Сергея за отворот пиджака, в то же время ногой производя какое-то дополнительное движение. - Я тебя и здесь прибью, гниль фабричная. –
   Сергея всегда учили нападать первым. Он итак слишком долго тянул, вопреки обыкновению. И он не заставил себя ждать. Ударив "фраера" левой рукой по челюсти, а коленом в пах, он отскочил, опасаясь контрудара, но его не последовало. Охая, парень в кожанке стал медленно оседать. Вокруг них собралась толпа. Неожиданно тот вскочил на ноги, и, как слепой, побежал к выходу. У выхода он повернулся и, выкрикнув "ты пожалеешь об этом, сопляк", скрылся.
   Дальнейшие события разворачивались с молниеносной быстротой. Один из друзей передал Сергею, что его собираются бить. Он объяснил, что Томик - тот человек, с которым лучше не связываться. У него есть своя шайка. В прошлом году они убили парня с соседней улицы. Двоим из них, из тех, которые били, дали по пятнадцати лет "строгоча"; Томику и остальным удалось "отмазатъся". Сергей не хотел потерять Таню, ни, тем более, оказаться на месте убитого. У него не было "своих" ребят. У него были друзья, знакомые, но не было той сплочённой, организованной группы, силу которой можно, как кошелёк, положить в карман, "носить" с собой и апеллировать ей в случае нежелательной встречи. Те ребята, которые водили с ним дружбу, не годились для этой цели, да и сам Сергей не был тем человеком, который способен манипулировать другими: пусть даже в самых благородных целях. И тогда ему в голову пришла новая мысль - топорик!
   У них на антресолях издавна хранился маленький лёгкий топорик с пластмассовой ручкой, который можно вполне уместить при себе. Вот та сила, что способна его защитить, вот то, что заменит ему силу ребят; сила, с позиции которой он сможет говорить с теми, кто на него нападет; и, главное, её возможно всегда носить при себе. Он бережно погладил гладкое острие изящного предмета. Сергей полагал, что, стоит только вытащить топорик, как все тотчас же разбегутся. Если даже придется наносить удары, то можно делать это обратной, тупой стороной топорища. Он знал, что, если будут бить, то бить основательно, и постараются сделать это в тёмном, укромном месте. Потому, провожая Таню и возвращаясь от неё, Сергей избегал тёмных безлюдных мест, проходов между домами и переулков.
   Но однажды это всё-таки случилось.
   Желая сократить дорогу домой, Сергей пошёл темной безлюдной улочкой, узкой и пустынной. Вдруг сильный удар бросил его наземь. Сергей тут же вскочил. Челюсть беспомощно повисла, в правой половине лица нарастала сильная боль. Став у забора и сжимая в руке топорик, Сергей приготовился к нападению. Из темноты на него бросилась чья-то тень. Сергей ударил нападавшего, ощутив в руке тупую "отдачу", как от выстрела. То же самое повторялось второй и третий раз, потом ещё и еще. Тяжело дыша, с топориком наготове, Сергей ожидал нового нападения. Но его не последовало. Из темноты доносились слабые стоны. Сергей посмотрел на свою правую руку, на топорик с окровавленным лезвием, и все понял. "Мама! - закричал он. Как ненормальный, он в отчаянии шевелил лежавших на земле парней. На коленях бросался от одного к другому, но никто не отзывался ни словом. Перед ним неподвижно темнели несколько раненых или мёртвых тел. Взмахнув руками по воздуху, словно отмахиваясь от наваждения, он побежал прочь. Вначале он хотел податься домой, но потом эта мысль показалась ему кощунственной. Ему захотелось спрятаться, скрыться, исчезнуть в каком-нибудь маленьком уголке, как бывало с ним в детстве - и плакать.
   Но он не спрятался, не исчез. С дрожащими губами он побежал в другую сторону от дома. Там, не отдышавшись, со взъерошенными волосами он ворвался в отделение милиции.
   За столом в нетрезвом виде сидели шесть милиционеров. На столе стоял приёмник; играла музыка. Длинноволосый цыган босыми ногами лихо отплясывал чечётку. "На животик, на животик, - кричал один из сидящих. Цыганёнок бросался на пол и колотил ногами...
   "Я ... убил ... там ... пошлите машину, - перебегая взглядом с одного лица на другое, выкрикнул Сергей.
   Воцарилось молчание. Один из милиционеров поднял на него глаза. "Ты что-то сказал, парень? - переспросил он, - Что за муру ты гонишь?" И, на ходу одевая китель, приблизился к Сергею. "Да ты просто пьян, перепил малость. Перехватил парень малость ... без опыта, - смеясь, обратился он к товарищам. Все покатились со смеху.
   "Я убил... их... - тупо повторял Сергей, глядя в одну точку, словно осекшись.
   "Ты чего пришёл? - вмешался другой милиционер. - Не видишь, - мы заняты." –
   "Слушай, иди домой, а? - Пока мы добрые." –
   "Пошлите машину. Может, есть ещё кто живой, - с отупением повторял Сергей.
   "Да не выдумывай, парень, - сказал тот же милиционер. Садись лучше на стул и жди, пока мы отправим тебя в вытрезвитель. А не то, как закатим пятнадцать суток - за пререкание - во, тогда будешь убиваться!"
   И он подмигнул товарищам.
   Сергей, тяжело дыша, остановился посреди комнаты и, опустив вниз руки, стоял, покачиваясь, как пьяный.
   "А ну, цыган, давай вкруговую - крикнул милиционер, взгромоздившись на сейф, как на бочку. Цыган принялся приплясывать вокруг Сергея, закидывая назад руки и шлёпая себя по босым пяткам. "Давай, давай под а ля рок-н-рол! - крикнул один из милиционеров и, нагнувшись над радиоприёмником, принялся искать новую волну.
  "Пляши, цыган, - кричали все хором. Мальчишка, задыхаясь, обливаясь потом, уже в который раз выводил фигуры. Один из милиционеров подошёл к нему и разорвал ему штанины до колена. Все покатились со смеху. "Дяденьки, дяденьки, - умоляющим голосом просипел цыган, - дяденьки, как же я теперь домой пойду? Ведь у меня больше штанов нету!.." - "Всё, пошёл вон. Концерт окончен, - сказал остроносый милиционер. - А то мы можем и шкуру порвать. Как-то тогда домой пойдёшь, а?" И он первый засмеялся своему остроумию. Цыганёнок стремглав выбежал из милиции. "А теперь разберёмся с этим товарищем". И он подошел к Сергею.
   В тот же час Сергея отправили в мед. вытрезвитель. За ночь всё прояснилось, и Сергея уже искали. Оперативники сбились с ног, но его нигде найти не могли. Наконец, дошла очередь до той группы, которая встретила Сергея в милиции. Впившись глазами в фотографию, они по очереди разглядывали её. "Постой, ведь мы его уже где-то видели, - промолвил один из них. - "Слухай, а ведь это тот самый парень, что явился к нам вечером, а мы его отправили в "утрезвилку". - "Ах ты, чёрт, - выругался его товарищ. Сергея тотчас же вызвали вниз.
   Вчерашний знакомый, приговаривая, ходил вокруг него, красный от досады и злости. "Ах, - пыхтел он, - так ты вот что за птичка! - и он с силой хлопнул рукой по столу. Так ты вот что за фрукт, скотина." Если бы он вчера сразу задержал его, то наверняка удостоился бы похвалы начальства, а в следующем месяце - как планировалось - его бы представили к повышению (уже давно ходили слухи; ждали лишь повода), а сейчас ему грозил строгий выговор. Но он мог написать другое, как-нибудь выкрутиться. И тогда картина бы резко изменилась. Ему только надо было уговорить задержанного дать нужные показания. Но он не успел этого сделать. Сергея вывали к следователю.
   Следователь был человек лет пятидесяти - пятидесяти пяти. Он внимательно посмотрел на Сергея и пригласил его сесть. "Ваши имя, фамилия, отчество, - спросил он. Сергей ответил. Тогда следователь попросил его рассказать все как было. Сергей рассказал. "Вас привезли в отделение милиции в нетрезвом состоянии, - сказал следователь, - а между тем вы помните все со всеми подробностями. Как это согласовать?" - "Я сам пришел, - налегая на слова, произнёс Сергей. - Я был совершенно трезв." - "Кто может это подтвердить?" - подняв голову, спросил следователь. - "Не знаю", - опустив глаза, ответил Сергей. Следователь взял трубку. "Демидова ко мне", - приказал он. Через несколько минут в кабинет вошел уже знакомый Сергею милиционер. - "Правда ли, что задержанный сам явился в отделение милиции? - спросил его следователь. - "Никак нет, - ответил тот, - нарушитель был задержан... э-э... в районе кинотеатра в нетрезвом виде." - "Кем был задержан, вами?" - "Да, то есть ... нет." - "Как мне известно, вы находились вчера безвыходно в здании милиции, а не кинотеатра. Вы что-то путаете. Вам надо быть поточнее, сержант ... " - Милиционер закусил губу. - "Можете идти. Постойте. Подтверждаете ли вы, что задержанный нами К. был в нетрезвом виде во время его появления в милиции?" - "Конечно. Да и остальные могут подтвердить." - "Я знаю, что "остальные товарищи могут это подтвердить", - перебил его следователь, - подтверждаете ли вы это ... сержант?" - "Нет. Я был в трезвом состоянии, но могу под присягой подтвердить, что товарищ милиционер был вчера пьян" - сказал Сергей. - "Ну, ты подумай, какой ... - закричал милиционер. - Да эта свинья ещё смеет хрюкать..." - "Хорошо, - перебил его следователь. - Мы разберёмся."
   "Послушай, парень, - сказал он, когда дверь захлопнулась. - С этой бандой я уже сталкивался. Они сделали моего родного племянника инвалидом. У них непробиваемая крыша, - и он показал пальцем наверх. - Но что будет, если все начнут друг друга рубить топорами... Поэтому молись, чтоб не дали "вышку". Надеюсь, ты понимаешь, что показаниям милиции склонны больше верить, чем показаниям кого-то, кто рубает людей топором? Семь лет назад в стройбате солдат старшину топориком зарубил. Но там был особый случай. Когда стали разбираться, что там старшина этот вытворял... Нашли семь трупов. Да и то солдатику тому бедному в последнюю минуту "вышку" заменили на пятнадцать лет "строгоча". А тут ... Показания дежурных уже есть в протоколах. Если же я докажу обратное, это бросит тень на работников милиции, а такого я допустить не могу. Да и для вас, гражданин... подследственный, это не так важно: были или не были дежурные милиционеры "под мухой". Так что первый вопрос, я думаю, разрешён. А второй, таким, каким его представляют работники милиции, даже выгоден для вас. Если вы были в состоянии невменяемости, ваш приговор будет смягчён. А вашу невменяемость легко доказать тем, что вы попали в мед. вытрезвитель. Так что, рекомендую этот вопрос больше не поднимать. А теперь можете идти. Старшина! Уведите."
   На этом разговор со следователем закончился.
   В протоколе допроса упоминалась явка с повинной, но ни слова не говорилось об обстоятельствах появления Сергея в милиции.
   Сергей не знал, какова реакция матери на произошедшее. Он был отделён от внешнего мира толстыми стенами и решёткой. В который уже раз он задавал себе вопрос: "Почему так случилось? - и не мог на него ответить. Иногда он думал о Тане. Но он быстрее гнал от себя мысли о ней. Ему казалось, что она для него навсегда теперь забыта, и возврата к прошлому уже нет. Эти мысли наполняли душу страшной горечью вместе с осознанием вины, и тогда он начинал думать, что лучше бы те ребята убили его. Но эти же мысли хотя бы на время возвращали его к реальной действительности...
   На второй день, в обеденное время, внезапно скрипнула обитая железом дверь, и в камеру вошел молодой человек - на вид примерно одного с Сергеем роста. Человек этот с минуту постоял в раздумье, словно не зная, с чего начинать. "Давайте знакомиться, - наконец, предложил он. - Костя." Сергей вяло отозвался.
   Костина рука повисла в воздухе. "Ну, хорошо, - чуть сконфуженно произнес он. - Тогда приступим к делу. Я - ваш адвокат." Адвокат был слишком молод для своей профессии, и это у всех вызывало любопытство или удивление. Сергей был так подавлен, что не выказал абсолютно никакой реакции.
   Адвокат Т. был действительно молод. На вид ему можно было дать года двадцать два - двадцать три, хотя на самом деле он, конечно, был старше. Личность незаурядная для своего круга, он окончил юридический факультет с отличием и был единственным из всего выпуска, кто смог того удостоиться. Ясный ум, тонкое логическое мышление, мгновенная ориентация в ситуациях были его отличительными чертами. Учёба давалась ему легко. Он не тратил лишнее время на приготовление заданий, как другие, но ему часто доставалось за то, что он ставил преподавателей в тупик своими вопросами. На весь университет прогремел его спор с преподавателем по истории уголовного права о бессмысленности и аморальности смертной казни, доставшейся, по его словам, современному уголовному праву в качестве пережитка феодального прошлого, основное назначение которого - запугивание, устрашение. После этого его в университете прозвали "смертником", от слов "смертная казнь".
   Т. был человеком независимым и свободолюбивым. Он сам выбрал адвокатскую практику, хотя ему пророчили карьеру судьи или прокурора. Но Костя решил, что практика в адвокатуре поможет ему определиться. Недавний брак неожиданно дал ему защиту и связи. Оказалось, что отец его молодой жены был в прошлом помощником прокурора, а его брат занимал до сих пор высокое место в республиканской прокуратуре. Дядя жены Т. был в числе той группы высокопоставленных должностных лиц, которая решила, что пора хоть как-то ограничить самоуправство местных должностных лиц, властей районных и областных городов - и положить конец их связи с организованной преступностью. Конечно, официально существование организованной преступности в стране категорически отрицалось, как присущее исключительно капиталистическому обществу. Между собой работники прокуратуры называли организованную преступность "шайками", группами, "командой". О том, что происходит в районном городе, где жил Сергей, знали, и, когда Константин Т. решил взяться за защиту Сергея, ему обещали всяческую поддержку Центра и большие полномочия.
   Дело Сергея было его "третьим дебютом" в адвокатуре. Многие уговаривали его не браться за такое трудное дело, но он настойчиво ухватился за него. "Легкие" "справы" казались ему бессмысленными. Теперь, разговаривая с Сергеем, он, несмотря на первое впечатление, понял, что перед ним сидит мужественный человек, из-за рокового стечения обстоятельств оказавшийся невольным убийцей. Он видел, что Сергей потрясен случившимся. Напротив, побывав у ребят, которые собирались избить Сергея (а им - по некоторым обстоятельствам - теперь тоже не было возможности "отвертеться"), он видел лишь наглые рожи, кривые ухмылки, фиглярство и ёрничество. Ознакомившись с делом, адвокат отказался защищать противников Сергея, хотя такая возможность оговаривалась, и такая защита могла бы спасти его имя в случае провала защиты другой стороны. Он понимал, что перед ним сидит человек, в принципе, не виновный, но также прекрасно осознавал, что он может быть осуждён по многим статьям, и это вызывало грусть. Единственной зацепкой могло быть признание невменяемости в момент совершения "преступления", то есть, указание на сильное алкогольное опьянение. Это могло спасти ему жизнь. Дело в том, что на короткий период времени в республике установилась новая судебная политика; то, что в момент совершения преступления преступник "не помнил себя", могло стать смягчающим обстоятельством.
   Несмотря на то, что Сергей "не в его вкусе", Т. твёрдо готов был защищать его, так как считал, что юриста должна интересовать не личность, а, прежде всего, степень виновности подзащитного, и то, чтобы степень наказания соответствовала степени вины: он все ещё оставался идеалистом. Да, конечно, так положено, но ведь законы пишутся не на бумаге...
   Костя был человеком увлекающимся, стремительным, откровенным. Его внешность привлекала к нему многочисленных поклонниц, и, вообще, адвокат Т. был человеком слишком общительным, и, несмотря на свой "сан", вполне "светским". Он имел высокий рост, пропорциональное телосложение и отличался незаурядной физической силой. К этому можно прибавить, что Т. всегда носил неизменный чёрный костюм и белую рубашку с галстуком.
   Уже через час после их первой встречи Сергей, неожиданно для себя, обнаружил большой интерес к личности адвоката. А через два часа ему захотелось загладить первое не очень приятное впечатление, какое, он полагал, он произвёл на адвоката. Поэтому во время их второй встречи он старался стряхнуть с себя оцепенение, хотя думать о таких мелочах в его ситуации было, казалось бы, нелепо. Уходя, адвокат пожал ему руку. Сергей попросил, если это возможно, принести ему чтиво. Так было завязано их доброе знакомство.
   Через день после посещения его адвокатом Сергею принесли что-то, завернутое в бумагу: чью-то передачу. Бельё, Сергей знал - от матери, но от кого же мог быть этот пахнущий духами свёрток? Дежурный сказал ему, что его передала какая-то девушка. "Таня, - думал Сергей, - неужели Таня? - и не мог тому поверить. Но на душе стало как-то спокойней, словно перестал скрести снедающий нутро червь.
   Ещё через несколько дней состоялся суд. Сергея привезли в специальной милицейской машине и под охраной ввели в здание. "Встать, суд идёт, - раздался чей-то оглушительный голос. - У Сергея дрогнуло сердце. Во втором ряду, в зале, сидела Таня. На мгновение их глаза встретились, но Таня тотчас же отвела взгляд. С краю третьего ряда сидела мать Сергея. Она ежеминутно подносила платок к глазам и смотрела куда-то вниз. Сергей шмыгнул носом. Лучше бы она не приходила - подумал он. Дело Сергея нашумело, и неудивительно, что оно собрало немало слушателей. В первом ряду, развалившись на стульях, сидели друзья Томика. Сам прокурор вкратце зачитал заключение следователя, которое сводилось примерно к следующему. Несколько дней назад (был назван день и число), поздно вечером между Сергеем и группой молодых людей произошла стычка. Став у забора, Сергей отражал атаки нападавших во главе с Томиком. При этом троих убил, а четверых надолго отправил на больничную койку. Судебной мед. экспертизой у Сергея была обнаружена травма в области нижней челюсти, полученная, как предполагалось, вследствие сильного удара кулаком (похоже, кастетом), а также несколько мелких ушибов. Через некоторое время после стычки Сергей явился в отделение милиции в нетрезвом виде, где был задержан сотрудниками.
   После этого начался собственно судебный процесс. Судья пытался обвинить Сергея в умышленном убийстве. "Топор, -говорил он, - сам по себе формально не является холодным оружием, и его доставка, скажем, из одной квартиры в другую, или из магазина домой: не является противозаконным действием, но он преднамеренно, обращаю на это ваше внимание - преднамеренно - был использован Сергеем К. в качестве такового. Ношение холодного оружия уже само по себе карается лишением свободы на срок до пяти лет по статье 2ТР Уголовного кодекса РСФСР, но, в данном случае, оно повлекло за собой убийство троих и нанесение телесных повреждений четверым другим гражданам. Не имея ничего против самообороны, мы запрещаем производить её недозволенным способом. Однако, более того, я полагаю, что преступление можно считать преднамеренным. Ведь сам обвиняемый признался, что предвидел встречу с ребятами. Значит, он должен был вполне осознавать все возможные последствия ношения холодного оружия. Вот моё мнение. А теперь попрошу вас ознакомиться с мнением защиты."
   Лихорадочные мысли бродили в голове Сергея. Он не мог сосредоточиться ни на чём. Но его, по сути дела, мучил лишь один вопрос: "Почему так случилось?" - и попутно с ним другой: "Виновен ли я настолько?"
   Следующим выступил адвокат. "Вы говорите, - сказал он, обращаясь ко всем, - что подсудимый заранее был осведомлён о возможных последствиях его стычки с противниками? Хорошо, допустим. Но вот о каких это последствиях идет речь, ещё предстоит выяснить. Как вам известно, все трое погибших скончались в больнице. Известно, что подсудимый попросил направить на место стычки машину "Скорой помощи". Если бы машина прибыла вовремя, может быть, вообще не оказалось бы погибших: двое умерли от потери крови. Зная физическую силу подсудимого, мы можем понять, что он действовал с осмотрительностью, несмотря на испуг и, возможно, лёгкое сотрясение мозга, принятое за алкогольное опьянение. Человек с преступными наклонностями не склонен к осторожности, он не думал бы ни о чём, только бы спасти свою шкуру".
   "Но это ещё не все. Несмотря на то, что оружия у пострадавших обнаружено не было, я намерен утверждать, что они были вооружены." - В зале раздался вздох удивления. Судья посмотрел на него как на школьника. "Вот протоколы допроса свидетелей, проведённого следователями республиканской прокуратуры параллельно с местным расследованием. - При этих словах судья изменился в лице. - Медицинский персонал на всех уровнях подтвердил, что при одежде пострадавших были найдены ножи и кастеты. Все эти предметы были переданы под расписку милиционерам, присланным, якобы, заместителем прокурора города, товарищем Кириленко. Но сегодня утром Кириленко заявил, что никаких милиционеров в больницу не присылал. Все эти предметы бесследно исчезли. Тем не менее, благодаря помощи не называемого протоколом информатора, два предмета - финский нож и пистолет типа "Макаров", со следами отпечатков пальцев одного из убитых, оказались в республиканской прокуратуре. Мы нашли также свидетелей конфликта на танцплощадке, возникшего не по вине моего подзащитного. Угрозы, высказанные в адрес Сергея К, запротоколированы. Кроме того, официантка столовой номер 108 Общепита показала, что гражданин Томов Александр Николаевич (прозвище Томик) ей похвалялся, что знает о сообщении, какое должно появиться примерно через неделю в местной газете: об убийстве парня по имени Сергей." - "Вот стерва! - сорвалось с губ Томика. - "Значит, Сергея планировалось не избить, а убить - чтобы ещё больше запугать весь город. Я бы хотел услышать, что скажет об этом сам гражданин Томин."
   "А что мне сказать? - начал Томик, когда ему было велено говорить. В его глазах отражался животный страх и звериная изворотливость. - Ну, задел я его, было: девушка была уж больно красивая. Но так чтобы я серьёзно говорил "убью, зарежу"? Не было, товарищ начальник. Мало ли что в шутку говорится... Вон артист известный на той неделе приезжал, через каждое слово говорил "мать твою"; так что, думать, что ли, что он и взаправду мать мою... будет... ? - В зале засмеялись. Константин Т. сделал жест, выдающий его намерение остановить это издевательство, но судья - тоже жестом - не разрешил ему перебивать. - А насчёт ножей и кастетов ничего не знаю, карманы своих друзей не проверял, я же не прокурор! А, может, их оговорили, врачам и мед. сёстрам рожи их не понравились. Может, следователи из республикалки их немножко побили?" Тут уже сам судья остановил Томика.
   "Разрешите задать гражданину Томову несколько вопросов?" - обратился адвокат Сергея к судье и присяжным. - "Пожалуйста."
   "Вы утверждаете, что у вас лично не было при себе никакого оружия? - обратился он к Томику.
   - Да,- самодовольно ответил тот.   - И что, вы совсем не видели, что у Сергея К. в руках топор, - добавил он.
   - Ну, мы видели, что блестит - решили обуздать и доставить в милицию.
   - И как же это безоружными вы собиралась его обуздать?
   - Нас было много, - ответил тот.
   - А зачем было ему одному драться с таким большим количеством людей, да и с какой целью?
   - Мы шли втроём, остальные были сзади.
   - Значит, вы утверждаете, что именно вы, человек, пять раз находившийся под следствием, получивший год условно и ещё год исправительных работ по месту работы с удержанием из зарплаты - за участие в нападении, которое повлекло человеческие жертвы (суд в том же составе, что и сегодня, постановил, что вы сначала, якобы, решили тоже участвовать, но в момент нападения будто бы безуспешно пытались остановить нападавших - насколько я понимаю, членов вашей группы, полностью вам подчинённых); именно вы вдруг решили проявить себя как благородный рыцарь - обуздать идущего с ножом или топором человека?
   - Ну, как Вам сказать...
   - Понятно. Ваше "ну, как Вам сказать" я понимаю так, что вы отказываетесь от первоначального заявления. Итак, вы без оружия собирались драться с вооруженным человеком, да ещё с тем, физическая сила которого вам уже хорошо известна? - В зале раздался смешок.
   - Нас было много, - хмуро отозвался тот.
   - Но ведь вы только что сказали, что шли вдвоём - или втроём? –
   - Вдвоём...
   - А только что говорили - втроём... Значит, всё, что вы говорите - неправда?..    Так вот: нож-то не выбирает, где много, а где мало. Он режет без разбора. И мог попасть в вас, да, да, или вот в двоих ваших товарищей, сидящих рядом с вами. А ведь вы говорите, что остальные плелись, как это нередко бывает при незапланированной прогулке, где-то "сзади". Пока бы они подошли, вы могли давно уже считать прорехи в вашем желудке.
- Судья строго посмотрел на защиту. - Вы бы пожертвовали жизнью ради обуздания хулигана?
   - Томик молчал.
   - Я в это не верю, не такой вы человек, - и никто не поверит. Вот поэтому, исходя из психологии уже однажды осуждённых судом преступников, я полагаю, что они не стали бы драться и с невооружённым человеком, не будь у них оружия. Пропажа материальных свидетельств - ножей и кастетов, обнаруженных при пострадавших в больнице, - это очень серьёзное происшествие, которым, по моим сведениям, заинтересовались даже в Москве. Кроме того, кто-то из компании Томика вернулся на место преступления раньше, чем туда подоспела милиция, успев забрать один или два, лежавших на земле, ножа или кастета. Из-за состояния аффекта они могли не подумать обыскать тела своих умирающих товарищей и забрать всё их оружие, а, может быть, просто не успели этого сделать. Топора в руках своей жертвы, полагаю, они не заметили из-за особенности и скудости освещения в том месте, или приняли маленький топорик за сложенный вдвое ремень."
   Томик помрачнел. - "Он, он не спрашивал у нас, будем мы драться с ним или нет, он сам напал, - выпалил он. - "И поэтому сам себя ударил по челюсти, - парировал адвокат. - "Как это? - опешил Томик. - "Экспертиза и следователь вашей, местной, прокуратуры считают совершенно доказанным, что с того момента, как Сергей начал наносить удары топором, по нему не было произведено ни одного удара. Значит, травмы, в том числе и травма челюсти, были получены им до того, как он вытащил топор: то есть, вы первые на него напали и заставили обороняться. Подсудимый же находится в состоянии аффекта, и, более того, возможно, получил, кроме других травм, лёгкое сотрясение мозга, принятое в милиции за алкогольное опьянение. Вот результат дополнительной медицинской экспертизы. Поэтому его состояние в момент обороны от нападавших можно квалифицировать как состояние невменяемости, что освобождает от уголовной ответственности за совершённые в таком состоянии действия. Но и это ещё не всё. Я уже говорил, что члены банды вернулись на место стычки до милиции. Так вот. На телах погибших были обнаружены порезы, приведшие к обильной потери крови, и эти порезы не имеют никакого отношения к травмам, нанесённым топориком. Эксперт-патологоанатом запротоколировал и подписал свои выводы, но это медицинское освидетельствование через несколько дней было подменено другим, поддельным. Вот заключение экспертов, включая графолога. Эта бумага - фальшивка. А вот вчерашнее показание патологоанатома. Полагаю, что нам не нужна повторная экспертиза. Вывод: раненым помогли умереть, чтобы их смерть "повесить" на подсудимого".
   - "Да вы что! Он хотел нас всех убить! Он нас ненавидит!" - "А вот это мы как раз здесь и выясняем, - сказал в ответ адвокат.
   Все сели. Адвокат противников Сергея посчитал нужным ответно задать подсудимому вопрос: "Вот вы утверждаете, что знали о нападении заранее. Почему вы, в таком случае, не обратились в милицию?"
   - Каждый на моём месте мог подумать, что после доноса в милицию будет ещё хуже, - ответил на это Сергей. - И я не был знаком с Томиком, не знал, как его зовут, как его найти. Что бы я сказал в милиции? Они, что, - стали бы охранять каждого из-за ссоры на танцах? Я никогда такого не слышал... –
   - А вот я, например, не считаю это доносом. Просто можно было предотвратить это бессмысленное кровопролитие, и для себя бы сделали лучше.
   - Разрешите мне добавить, - попросил адвокат подсудимого. - По-моему, если бы Сергей показался в милиции, у его недругов было бы гораздо больше причин для мщения. Да и какие доказательства он мог бы приложить к своим словам? А ведь подсудимый человек взрослый, и понимал, что без доказательств ему никто не поверит. Да и от кого милиция могла его защитить? От человека, ни имени, ни адреса, ни места работы которого он не знает? Неясно и то, о каком виде угрозы шла речь в словах Томика "ты ещё пожалеешь об этом"; это теперь имеются собранные республиканскими следователями факты, показывающие, что это была угроза смертью. Но что бы сказал Сергей в милиции? Так что обвинение в недонесении считаю неправильным.
   - Кроме того, возможно, мой подзащитный интуитивно ощущал, что обращение в милицию может отвратить от него близких друзей - то есть лишить хоть какой-то минимальной защиты, так как среди молодых людей его возраста (не будем скрывать) обращение в милицию не приветствуется... –
   Адвокат Томика вытер платочком пот с лысого лба.
   "А теперь насчёт показаний. Предлагаю выслушать свидетелей."
   Первой вперёд вышла Таня. Сергей в одну минуту побледнел. В лице Тани боролся страх перед мщением друзей Томика и решимостью помочь Сергею. Наконец, она начала: "То, что говорил этот, с татуировкой - неправда. Я уже видела его на танцплощадке. Тогда у них с Сергеем произошла ссора, виновником которой был не Сергей. Он сказал, что Сергей пожалеет об этом и поклялся ему отомстить. А у таких слова не расходятся с делом. Вот!"
   Сергей вполголоса произнес "спасибо", - а затем, чтобы Таня видела, сжал ладони над головой. Этот жест растрогал многих, да и самого Сергея. Судья, поднявшись, предупредил, что, если подсудимый и впредь будет вести себя на суде подобным образом, то к нему будут приняты особые меры.
   Борьба накалилась. Вина Томика теперь отягощалась ложно данными показаниями. Татьяна подтвердила, что нападение на Сергея и его кровавая защита произошли сразу после того, как он проводил её домой и возвращался к себе. Ни до, ни во время их свидания Сергей не пил алкоголя, и, когда они расстались, он был совершенно трезвым. Когда и как он мог оказаться пьяным до невменяемости? Но никто больше не заострял на этом внимания: адвокат Сергея потому, что ещё не отказался полностью от возможности комбинации состояния аффекта и невменяемости как компонентов смягчающих обстоятельств; обвинение - опасаясь, что больше местных безобразий выйдет наружу.
   Но Константин решил попробовать доказать, что его подзащитный не брал топорик в качестве физического оружия, а само по себе ношение холодного оружия подвести под положение о состоянии аффекта и аффективного страха, или доказать безвыходность Сергея, таким образом - если вообще не оправдать его, - то хотя бы выхлопотать для него минимальный срок.
   Это было не только равносильно чуду; такой результат суда мог вызвать неоднозначную реакцию (как выражался Первый секретарь горкома этого города) "общественности" и целую бурю в партийных кругах. Ещё бы! "Зарубил топором пару человек и отделался лёгким испугом, - говорили бы тогда. Боящиеся ответственности, но, с другой стороны, не уверенные, какую реакцию вызвал бы слишком суровый приговор Сергею в республиканском суде и Прокуратуре Республики, связывавшиеся с партийным начальством, но не получившие никаких чётких указаний, судья и присяжные были охвачены паническим страхом, справедливо опасаясь, что при любом исходе суда на них "повесят" вину за возможные последствия.
   Поэтому сторона обвинения сорвалась на недопустимые предположения и инсинуации. Было сказано, что, если бы Сергей согласился, чтобы Томик увёл Таню, никакого конфликта бы не было, и его трагических последствий удалось бы избежать. То есть, опять виноват Сергей.
   Сергей был уже настолько измучен, что заговорил книжными фразами: "А гражданин судья, или прокурор, или вот эти милиционеры: отдали бы свою жену, дочь или возлюбленную в руки местной банды? Или даже постороннюю девушку... И моральные принципы позволили бы уступить Томику?". - "Ишь ты, о морали заговорил... - бросил адвокат Томика.
   Константину удалось легко доказать, что защита девушки являлась не только гражданским правом, но и гражданским долгом Сергея, и что Сергей поступил абсолютно правильно - в соответствии с законом и с "моральными принципами советского человека".
   Что было бы, если бы Сергей отдал девушку на поругание бандитам? Что бы имела прокуратура на руках вследствие этого: дело об изнасиловании, нанесении телесных повреждений или труп девушки? В зале одобрительно зашумели. Обвинение выдохлось.
   Костя был уже близок к победе. Он говорил, что применил Сергей предмет, который был у него с собой (адвокат умышленно не называл его "оружием"), только из-за стрессового состояния, проявившегося в результате длительной напряжённости ожидания нападения - и страха перед ним.
   Почувствовав, что изворотливость обвинения иссякла, адвокат решил оставить для себя запасной вариант, попробовать доказать, что Костя из-за страха нападения, ну, как бы на время помешался. Он сказал, что теперь, после всего, что произошло в зале суда, он считает, что "опьянение" Сергея на самом деле было просто нервным потрясением, не считая вероятности лёгкого сотрясения мозга, в результате чего работники милиции приняли его за пьяного. Если бы удалось доказать тяжесть как бы временного "помешательства" Сергея, то спасти его от казни - что было главное - уже не представляло бы тогда большой сложности.
   Дальше сторона обвинения перевела разговор на тему топорика. Адвокат Сергея заявил, что никто ни разу не спрашивал у его подопечного, как вообще топорик оказался у него в руках: может быть, Сергей просто нёс его, к примеру, с работы домой? "Но даже если топорик оказался у него в связи со страхом перед нападением, обвиняемый, - говорил адвокат, - не собирался применять топорик как оружие, тем более, что он сам об этом заявил. Он намеревался использовать его исключительно в качестве антуража, то есть, запугивания, чтобы предупредить нападавших. Из-за неожиданности нападения, из-за того, что был сбит на землю сильным ударом, Сергей К. потерял ориентацию, оказался под воздействием нервного шока и боли. Но и тогда, на мой взгляд, он не стал бы рубить нападавших острием топора".
   "На месте сцены преступления должно было произойти что-то особенное, что-то, нуждающееся в дополнительном расследовании..."
   - У нас нет таких сведений, - раздался голос судьи. Судья прервал речь адвоката, сославшись на то, что тот использует чистые домыслы и тавтологию, а это, мол, недопустимо. Обвинение решило вызвать мать Сергея в качестве свидетеля, видимо, надеясь запутать её, спровоцировать на противоречивые показания, но выступление этой простой женщины внезапно повернуло прения сторон в совершенно иное русло. Она вспомнила, что на лезвии топорика была пластмассовая насадка-кожух, типа футляра, и она была уверена, что это важно.
   Это действительно было важно! Адвокат Т. сразу сориентировался в важности новых сведений - и потребовал дать Сергею слово. Теперь Сергей тоже сообразил, что, когда он брал топорик, эта пластмассовая насадка сидела на лезвии. И, когда он выхватил топорик из-за пояса, она должна была всё ещё находиться на нём. Эту насадку не так-то просто снять, не то, что смахнуть или потерять её. Из-за своей подавленности Сергей начисто забыл об этом, но теперь осознал, что в том, что случилось с ним, есть какой-то необъяснимый момент.
   - По-вашему, - решил бросить шутку в публику судья, - пока тот, кого мы судим, доставал из-за пояса топор, из-за угла выскочил другой человек, порубил всех и убежал. Вам бы фантастические романы писать... Мне представляется теперь однозначным, что подсудимый виновен в умышленном убийстве, потому что он (а кто же ещё? марсианин?) сознательно снял защитный футляр с намерением убивать. –
   Но тут один из присяжных вдруг решил проявить инициативу - и с чувством превосходства попросил адвоката Сергея прокомментировать эти новые факты.
   - Итак, - сказал адвокат, - на топорище была насадка. Но что-то - кол или заточенный прут арматуры (излюбленное оружие местных бандитов) - сбило её. Этот предмет не был найден потому, что упал с той стороны забора, а, может быть, на него просто не обратили внимания. Всё это одновременно доказывает, что первый удар наносился не лезвием, но тупой частью топорика. Затем какое-то препятствие, столб или ветвь дерева, столкнулось с топориком и окончательно сбило насадку с топорища (если - по другой версии - она всё ещё держалась). Столкновение с тем же препятствием развернуло топорик на сто восемьдесят градусов, от обуха топора к лезвию. Я предлагаю отложить вынесение решения до выяснения дополнительных обстоятельств. - Последовало молчание. - Если мы сейчас же не отправимся на место преступления с экспертной группой, с понятыми, на поиски насадки, раньше нас там окажутся другие люди, и тогда всё будет потеряно. Как мне стало известно сегодня утром, на три часа дня сегодня намечено направить группу экспертов для изъятия и изучения предметов, которые могут оказаться холодным оружием в собственности компании Томика. Я предлагаю направить эту группу сначала на поиски насадки и следов от столкновения топора со столбом или деревом, а суд может тем временем объявить перерыв. Кроме того, я прошу назначить меру пресечения гражданину Томову и двум его подельникам, Алексанриенко и Крущу. Мотивы этой просьбы изложены мной подробно в письменном заявлении. - Последовало новое длительное молчание. После короткой паузы прокурор объявил: "Суд удаляется на совещание". Через несколько минут первая просьба адвоката была удовлетворена. Звонок из республиканской прокуратуры во время "совещания" позволил Косте отправиться вместе с группой экспертов.
   Он хорошо понимал, что дело Сергея можно свести к превышению необходимой обороны, к убийству по халатности, но при смягчающих обстоятельствах. Стремление обвинения судить Сергея за умышленное, преднамеренное убийство он расценивал как преступление. Он также не мог понять, почему главный прокурор города и следователь - с одной стороны, и заместитель главного прокурора с судьёй - с другой - враги.
   Костя был человеком без предрассудков. Он не выбирал по своему вкусу личности преступника, но трудность, почти невозможность оправдать перед законом относительно невиновного человека, в то время как действительные преступники могли отделаться лишь лёгким испугом, бесила его. Ему стала ненавистна корявая, невысокая фигура Томика, его короткие пальцы с чёрными ногтями, его татуировки, наглое, с издёвкой, выражение на его суконном лице. Он ненавидел уже почти до омерзения весь этот сброд, не преступный, нет, вполне лояльный, так непохожий на воров-"работяг", на пьяных ничтожеств, на крупных бандитов (в своем роде "героев"), на "крестных отцов", которые даже в тюрьме проявляют независимость и волю. Нет, это были обыкновенные провинциальные ребята, но ребята, наглые до зверства и самодовольные до наглости. Они любили повелевать, любили издеваться и бить. Они вели себя так, будто им всё позволено, всё разрешено, всё открыто.
   Они инстинктом чувствовали за собой какую-то силу, безошибочно угадывали, что за ними кто-то стоит; и были правы. Это был сплав жульничества и мещанства, садизма и тщеславия, ненависти и посредственности, это был род так называемого "маленького человека", прослойки, опираясь на которую высшие лидеры всегда шагали по трупам "необыкновенных" людей. Но однажды эти маленькие, "обыкновенные" люди поднимаются - и сами становятся лидерами, вызывая к жизни зверские режимы, концентрационные лагеря, государства, превращённые в казармы - и войны, уносящие миллионы жизней. Вот те, кто сидел перед ним в зале суда. И они могли выйти победителями...
   В три часа ни понятых, ни экспертной группы не оказалось. Потребовалось полтора часа, чтобы всё организовать. Ещё через некоторое время, взяв топорик из помещения, где хранились вещественные доказательства, получив на это специальное разрешение, вся группа направилась к машине. Костя, засунув за пояс под пиджаком ручку топорика, с нетерпением ёрзал на сидении и поглаживал подбородок, пока машина не остановилась неподалёку от места трагического инцидента.
   Милиционер и ещё двое из группы вдруг вспомнили, что забыли что-то в машине, и оставили Костю. Он спиной ощущал их опасливые взгляды, и не сомневался, что они о чём-то шепчутся и догадываются. Однако, вскоре они всё же присоединились к нему, и тогда он вздохнул с облегчением.
   Было уже почти темно, вверху сквозь листву деревьев тусклым сиянием просвечивали лампочки деревянных фонарей; откуда-то издалека, словно из другого мира, доносился запах дыма и лай полуголодных собак. Адвокат шел по маленькой, узкой улочке, застроенной деревянными домами. Отсюда она выглядела пустой и безлюдной.
   Только глубокие чёрные тени подчеркивали незаполняемость этой пустоты, контраст этих бликов. Только вверху, безмолвным, вечным свидетелем горела большая, жёлтая луна. Костя думал о том, что Сергей не мог, опасаясь столкновения, не обратить внимания на зловещее зияние тёмных углов. Избрав этот путь, он бы, скорее всего, пошёл по более освещённой стороне. "Вот по этой, - думал Костя. Это подтвердили эксперты. "Если бы он боялся нападения, то, скорее, шёл бы более быстрым шагом, вот так. Тогда и я вскоре должен оказаться на месте." Вдруг ему показалось, что за ними кто-то идёт. Он обернулся. Улица казалась безжизненной и пустынной. Он опять двинулся. За спиной послышались осторожные, крадущиеся перебежки. Он сделал знак своим спутникам, и все остановились.
   Шаги смолкли. Так они дошли до столба. "Здесь что-то не так, - подумал он, - кто-то идёт за нами." Он остановился у столба, наблюдая за улицей. "Здесь, видимо, стоял Сергей, - думал он. - Тогда эта толстая ветвь оказалась препятствием, о которое с силой ударился топор, когда Сергей замахнулся: да так, что пластмассовая насадка окончательно соскочила. Позади столба и забора был ничейный, запущенный сад. Взяв фонарик из рук одного из экспертов, Костя легко перепрыгнул забор и склонился над землёй. Несмотря на то, что вокруг были густые заросли, именно в этом месте не было растительности: чёрная гарь говорила о том, что кто-то от нечего делать с месяц назад палил тут траву. Костя, сопровождаемый одним из экспертов, без труда обнаружил насадку и подозвал поближе уже подошедших понятых. Под большим камнем валялась на земле типичная бандитская финка. В кустах, под деревом, застрял заточенный арматурный прут.
   Главную находку запротоколировали, проверили, подходит ли она к топору, упаковали в полиэтиленовый мешочек. Другие находки – тоже. Конечно, эти вещдоки не могли сами по себе что-либо решить. Но они стали ещё одним звеном в цепи аргументов, укреплявших позицию защиты.
   "Ага, - послышался за спиной чей-то грубый от переполнившей его ненависти голос. - Попалась птичка". Вокруг адвоката стеной стояла толпа ухмыляющихся ребят, держащих руки в карманах и глядевших на него как на затравленного зверька. Они оттеснили его от группы экспертов и понятых.
   "Копаешься, да? - злобно сказал один из них, в синих джинсах. - Видали мы таких. Всё равно ведь ничего не выйдет. Если ему "петлю" не дадут, так всё одно в тюряге пришьют. Таких ребят убить! Скотина! Да тебе ж самому людям в глаза смотреть будет стыдно. И много ж тебе, гадёныш, заплатили, тварь поганая, раз так стараешься. Ух, морда откормленная. Не на казённом хлебе откормился, сволочь. Ну, ладно, хрен с тобой, живи, сука. Мы ж тебя "мочить" не хотим. Но ты ж сам понимаешь - Томик наш друг. Что поделать?" Двое других бесстыдно держали в руках ножи. "Давай быстрей, целуй бутсы, падла, и обещай, что не будешь выклянчивать свободу этому выродку, трухлявому молокососу. У них ведь одно на уме: чуть что, сразу за топоры. Что было бы, если бы все за топоры взялись? Мы ведь найдём способ тебя заставить, учти это. Если обманешь, собака, землю мордой пахать будешь. А ну, давай, проси прощения, быстро!"
   Он сжал кулак. Адвокат молчал. Окружённый со всех сторон, он отступил в глубокую тень. "На понт берёшь? За младенцев нас держишь? Думаешь, раз мы тебя не видим, так мы и поверим, что ты там парабеллум вытаскиваешь из-под мышки? Ха-ха. Судья нам позвонил, сказал, что даже мент ваш без пистолета. Не хочешь выходить - так мы тебя сами вытащим за шкирки с большим удовольствием... Сука!" Константин не проронил ни звука. Став у забора, он медленно вытаскивал топор из-за пояса. До ребят оставалось не более метра. Адвокат крепко сжимал рукоять топора. И каждого, кто бросался на него, он бил топориком по голове. Был вечер.

АПРЕЛЬ - МАЙ, 1974. БОБРУЙСК





РУСАЛКА

"Смотрись в зеркало, - шептал ей какой-то внутренний голос. Она подошла к трюмо и принялась осматривать свое чистое, розовое тело. Лицо у неё было заспанное: она ещё не умывалась. В глазах светилась ленивая прохлада. Она потянулась. Рдяные кончики грудей приятно выделялись на розоватых кружках вокруг них. Гладкие, покатые плечи и нежная, в белых пятнышках, кожа удачно гармонировали с ровным подбородком и чуть выделявшимися ключицами у плеч.
Она осталась довольна собой. "Если бы Марик увидел меня такой", - подумала она. Она повернулась спиной и, запрокинув голову, окинула взором свои ноги, придирчиво посмотрев на округлые бёдра, на ямочку ниже спины.
Однако, пора умываться. Она, задумчиво погладив зеркало рукой, словно нехотя, оторвалась от него и пошла в ванную. Она понравилась себе сегодня! Тёмные длинные волосы рассыпались по плечам - она не хотела их убирать.
В ванной она всё время думала о том, что Марик был бы потрясён, увидев её без одежды, и при мысли об этом по телу разливалась приятная истома. Она пыталась представить, что на неё смотрит мужчина. Душ давно валялся в ванне без дела. Струи воды били вокруг, а она стояла и с немым отупением смотрела на кафель. "Представь, что тебя гладит рука", - шептал голос. И её рука уже незаметно ощупывала живот, хватаясь за курчавые волосы, ползла выше, массажными движениями сгибала и разгибала прямые соски так, что они становились упругими, "распускаясь" под рукой Татьяны.
Вдруг что-то больно кольнуло в груди. Она стала, широко расставив ноги, и опустила руку между ног. Пальцы её нервно теребили жёсткую кожистую перепонку, всё ближе придвигаясь к той заветной черте, которую каждый мужчина считал бы верхом земного блаженства. Пальцы у неё были холодными и чужими, и это было ещё приятней. Она вздрогнула, когда пальцы её уткнулись в отверстие. Оно было влажным и горячим. Ещё минута, и низ живота стал бы конвульсивно сжиматься. Она бы согнулась в пояснице, обмякла, начала бы безумно держаться за стены...
Но она вовремя сдержалась. Убрав руку, она отвела её перед собой, и, не в силах унять дрожь, смотрела, как та мелко-мелко дрожит и трясётся. Руки её сильно дрожали. Дыхание у неё спёрло. Она тяжело и часто дышала, чувствуя, что кровь ударила ей в лицо. Постепенно посторонние предметы начали возвращать её к жизни. Сначала она услышала журчание струй, потом ей бросился в глаза металлический, блестящий обод душа, и, наконец, она поняла, что стоит в ванне и что ей становится холодно. Тогда она подняла душ и снова принялась мыться.
 
Марик был ее первой мечтой. Стройный, красивый (к тому же спортсмен) он возымел на неё влияние, какое обычно оказывает заразительно весёлый характер на заразительно красивую девушку. В школе они сидели за одной партой, но она не могла сказать ему просто, что даже такой близости ей недостаточно. А Марик, почему-то, сам не признавался ей ни в чём.
 
С ним она познала первые прелести реальной физической близости. Не раз под партой она осторожно дотрагивалась до его ноги. Марик сидел прямо, глядя на доску, и его внимательный взгляд, казалось, отсутствовал здесь, за партой. Их колени были рядом, касаясь друг друга. Её - в узорчатых чулках, - и его в наглаженных брюках. Ей это было приятно. Она пыталась придвинуться ближе, но боялась, чтобы соседи не заметили этого. И она сидела тихо, стараясь нажать коленом на его ногу, потереться о неё. Но он, казалось, был безучастен.
С каждым днём она познавала всё новое. Теперь прикосновение к его ноге уже не представлялось ей таким захватывающим и не вызывало тот лёгкий трепет, который был у неё вначале. Она хотела с каждым днём узнавать всё больше, но ей с трудом удавалось добиться этого. Она клала руку рядом с собой на сидение, надеясь, что он вдруг придвинется ближе. Её рука чуть касалась его руки, её взгляд ловил его взгляд, надеясь уловить в нём влечение. Она каждый раз принуждена была проявлять всё больше изворотливости, прежде, чем изобрести новый способ извлечения наслаждений. Ночью ей снился тот же Марик; она была в его объятиях. Он шептал ей слова любви, целовал её алые губы. Она вспоминала - и не могла вспомнить, каким путем они оказались вместе.

Минуло время. Таня всё также ходила в школу. И её любимым занятием стало смотреться в зеркало. Она по-прежнему сидела рядом с Мариком и каждый день мечтала о том, чтобы он проводил её из школы. Она думала о том, что надо переходить к решительным действиям, но откладывала их со дня на день, ожидая чего-то от Марика. Она хватала у него с парты ручку, но он не гнался за ней, как сделал бы любой другой парень в их классе. Она заигрывала с ним на переменах, не вставая с парты и желая, чтобы он сам столкнул её. Но он оставался сидеть и не пытался применить к ней насилие. Проходило время, и, чем сильнее он сопротивлялся, тем больше ей хотелось соблазнить его.

В тот день проводились общешкольные соревнования по лёгкой атлетике. Она знала, что Марик должен принять участие в них, и потому решила остаться. Она смотрела, сидя на перекладинах заграждения, как разноцветные спортсмены разминаются на беговых дорожках. На стадионе почти никого не было, и, когда соревнования окончились, только они вдвоём остались в дальнем конце стадиона. Он подошел к ней и увидел, что они одни. Она встала и посмотрела ему в глаза. Он приблизился к ней и вдруг обнял её. Их губы встретились, и она почувствовала непреодолимый жар его губ. Она на минуту испуганно высвободилась, опасаясь, как бы их не заметили вместе. Но никого не было рядом, и они пошли вдвоём, держась за руки. Жёлтый песок со стадиона на его футболке испачкал ей рубашку, но она не обращала теперь на это внимания. Он купил для неё мороженое, и они слизывали верхний растаявший слой. Он вдруг взял её под руку, и они засмеялись. Он наклонил к ней голову, и не удержался, чтобы не поцеловать её снова. Она почувствовала на его губах вкус мороженого и прижалась к нему. Они остановились посреди тротуара, покачиваясь в долгом поцелуе. Затем в подъезде какого-то дома он принялся дрожащими пальцами расстёгивать ей рубашку. Они вышли из подъезда, зашли за угол и оказались у его дома. "У меня никого нет, - прошептал он. - Идём ко мне". Она не могла сдержаться и тесно прижалась к нему...

Они лежали вместе в постели, и её плечи, выглядывая из-под одеяла, оказывались темнее его. Марик спал, уткнувшись лицом в подушку. Носом он приткнулся к её плечу. Она хотела погладить эти белые кудри, но, почему-то, сдержалась. Ей было как-то комфортно, тепло и уютно. Её нога под одеялом прикасалась к ноге Марика, и ей было приятно об этом думать. Она вспоминала события нескольких прошедших часов, которые, наконец-то, привели её к тому, о чём она тайно мечтала.

Ей было сначала стыдно раздеваться, хотя тогда, перед зеркалом, всё было так просто и обыкновенно. Сначала она расстегнула юбку и медленно опустила её на пол. Затем отстегнула чулки и принялась стягивать их за носок. Потом, когда на ней осталась только одна рубашка, не доходившая ей до колен, так, что из-под неё виднелись её чёрные, курчавые волосы, Марик подошел к ней и с силой обнял её. Она ухватилась за его шею, и они вместе откинулись куда-то вбок, как бы инстинктивно стремясь к какой-то опоре, которая поглотила бы обоих. Теперь быстрей, быстрей раствориться в нём, забыть про свою наготу! Он поднял её на руки - и перенёс на кровать. Рубашка потянулась кверху, и она не заметила, как, уже совершенно голая, она оказалась под Мариком. Они долго-долго целовались, и потом, положив ладони у неё на груди, он припал на её тело. Она сначала слабо стонала, а потом всё громче и громче. Она кричала, рвалась из стороны в сторону, стонала взахлёб. Спина её прилипла к простынке и волосы слиплись от пота. Она взахлёб и уже со срывом выла, подобно тому, как иногда воют собаки. Рот её в это время расплывался в полуулыбке; она кричала и захлёбывалась то ли болью, то ли смехом. Смех душил её, и боль душила её. Это было странное, противоречивое блаженство. Она смеялась, как смеются только раз в жизни, когда впервые пробивается зов всепоглощающей страсти.
Она смеялась, повернув вверх своё мокрое лицо, смеялась, открыв рот, который, казалось бы, должен был разорваться. Марик мычал в такт, когда его мокрое тело поднималось и опускалось вниз. Она не видела ни Марика, ни его лица; она была занята тем, что происходило в ней самой. Какое-то окошко словно бы приоткрылось в ней, в её теле, и всё её "Я" перетекало в него, улетало, отчего она чувствовала странное освобождение, невиданную, невероятную свободу...
Она лежала рядом с Мариком и испытывала гордость за то, что это тело, которое она недавно сжимала в своих объятиях, оказалось сильнее других тел и было лучшим на соревнованиях. Она повернулась к нему, почувствовав, как одеяло мягко скользит по её плечу. Марик повернулся на другой бок, открыв свой крепкий волосатый торс. Тогда она встала, слезла с постели, и, собрав свою, разбросанную по полу, одежду, начала медленно одеваться. Она подошла к окну и увидела там всё ещё яркое, весеннее солнце.

Прошло какое-то время, и Таня почувствовала себя странно. Ещё через две недели она решила переговорить с Мариком. Она подошла к нему после уроков и сказала, что им надо поговорить. Идя с ним рядом и заглядывая ему в глаза, она старалась говорить как можно спокойнее. "У нас, наверное, будет ребенок", -приступила она. - "Что?" - опешил Марик, но через минуту уже овладел собой и принял свой прежний непробиваемо-насмешливый вид. "Уже две недели, как у меня ничего нет - продолжала она. - Раньше было, как по часам. Боюсь, что мама начала кое о чём догадываться."-"Идём ко мне", - только и ответил на это он. Дома он угостил её виски, которое привёз его отец из заграничной командировки.
Он отпил глоток из рюмки и продолжал со своим громоздким "техническим", "математическим" юмором: "Столько лет прожил человек на свете и до сих пор не умудрился узнать, что для этого существуют аборты". Она испуганно отшатнулась. "Это же надо, - продолжал он, - отрывать человека от занятий, а потом ещё заявлять, что у неё будет ребёнок, и, вообще, почему тогда ты не проглотила пилюли? Мне пришлось долго возиться, чтобы забраться в папину тумбочку". - "Ты даже это помнишь?!" - уже со злом сказала Татьяна. - "Ну.., - он подошёл к ней и небрежно обнял её. - Ты ведь знаешь, что мне надо поступать в институт,- это было сказано наставительным тоном. - У меня на счету теперь каждая минута." - "Почему ты целовал меня тогда, на стадионе. Я ведь не просила об этом..." - "Но ты сама приставала ко мне всё время. Я хорошо это видел..." Она подошла к окну и распустила по плечам волосы. Трудно сказать, чего ей теперь хотелось. Может быть, ей хотелось осознать, испить до дна своё унижение, последний раз вновь утолить нестерпимую жажду наслаждений." Делай со мной всё, что хочешь", - тихо сказала она. В этот момент она была прекрасна. "Русалка, - шепотом, восхищённо сказал Марик. - Русалка!" И она с готовностью дала ему себя раздеть.

 АВГУСТ. 1974. БОБРУЙСК.







ПЕСНЯ, КОТОРУЮ ТЫ СЛЫШАЛ…

Митра был худым мальчиком с тёмными большими глазами. Родители его давно умерли, и он работал прислугой у одного богатого землевладельца. По утрам он должен был чистить обувь господина Рамхтчамадани, а по вечерам натирать паркет в спальне и гостиной своих хозяев. У него имелось ещё множество других обязанностей, но ему жилось при этом всё равно несравнимо лучше, чем его сверстникам из бедных многодетных семей, по двенадцать часов работавшим на грязных, закопченных фабриках и подвергавшимся ежедневным побоям, или ютившимся под открытым небом бездомным. Его били не часто, но хозяева умели так изощрённо унижать его достоинство и так тонко издевались над ним, что в отдельные моменты, когда он задумывался, застывая с какой-нибудь вещью в руках, он готов был бежать оттуда куда угодно.


*                *                *

Вечером, когда прибыла корреспонденция, миссис Луиза Чамплер, ведущая голландского радио, стала разбирать очередную почту. На конвертах стояли штемпеля почтовых агентств с разных концов света. Среди писем были аккуратные, с тщательно надписанными адресами, и небрежные, наспех подписанные, опущенные, как говорится, по случаю. Но одно письмо не было похоже ни на какое другое, ни на одно в этой огромной пачке. Пожелтевший конверт, весь заляпанный какими-то чёрными пятнами, с помарками написанный адрес, где на месте "кому" значилось "аnувоdу", загнутый уголок, вероятно, разглаженный отнюдь не на почте, вызвали у Луизы скрытое недоумение. Её большой опыт подсказывал ей, что конверт был подписан в какой-то южной стране, однако, опущен в Голландии. Она вскрыла конверт и пробежалась глазами вдоль строчек.
Множество грубых ошибок, почти в каждом слове; какой-то - то ли двойственный, то ли искусственно-простодушный - тон письма, и, главное, название этой совершенно неподходящей для их передачи песенки неожиданно отозвались в её душе глухим раздражением.
"Что за болван надумал предложить эту дурацкую песенку, - подумала она с неудовольствием. Желая на чём-нибудь выместить своё раздражение, она снова принялась перечитывать письмо, делая акценты на грамматических ошибках и, особенно, на названии этого нелепого шлягера. Желая ещё чем-нибудь досадить воображаемому корреспонденту, она уставила свой взгляд в пространство, решив представить себе этого чурбака, чтобы иметь больше удовольствия утрировать раздражившие её черты. Она решила, что это какой-нибудь воняющий рыбой мускулистый парень, едва научившийся писать по-английски и таскающий мешки где-нибудь на Гаваях. Она, почему-то, видела его улыбающимся, стоящим на солнце с развевающимися на ветру волосами.
Она хотела было уже приняться за другие письма, но это всё никак не выходило у неё из головы. Взгляд её случайно снова упал на конверт. Может быть, за отсутствием возможности приобрести новый конверт, он где-то добыл этот потрёпанный старый? Или, может быть, это всего лишь следствие грубой невежественности толстокожего типа, не имеющего понятия, что значит хороший тон.
Луиза взяла письмо - и снова взглянула на адрес. Старательно выписанные на конверте буквы с помарками - похожими на помарки в ученических тетрадях, - выведенные допотопными чернилами, отнюдь не соответствовали её представлениям о небрежно-ветреном чурбаке, пославшем это письмо. Образ смеющегося молодого человека начал отступать куда-то в небытие. Ей вдруг стало жалко его, человека, написавшего это письмо. Может быть, его писала умилённая чем-то старуха, или, возможно, оно было написано старательной детской рукой. Как бы там ни было, её гнев сменился на сострадание, и на неё повеяло чужим горем. Она аккуратно сложила письмо в конверт и решила сыграть эту песенку для него.

А там, за невообразимой толщей расстояния, за реками, лесами, пустынями и горами, в страшно далёкой стране, в другом климате и пространстве, с приемником на полу, на коленях стоял мальчик, только-только кончивший натирать паркет и застывший там в нерешительной, изломанной позе. Он слушал песню, предназначенную для него и посланную ему чьим-то добрым и сильным духом. По щекам его текли слёзы. В его широко раскрытых глазах светилось блаженство. Он был счастлив в эту минуту. Эта песня пришла издалека, оттуда, где всё было по-иному, где жили довольные, большие и душевные люди. Он сейчас впервые почувствовал себя человеком и понял, что это специально для него поет та невидимая, далёкая леди. А в ушах его звучала песня, посланная именно ему, и её звуки, пробуждая его неокрепшую детскую душу, вселяли в него бодрость и надежду, радость и веру в то, что будет потом, и согревали его прохладой и сладким трепетом пробудившееся жизни, вечной, солнечной и мятущейся, как прохладные волны бесконечного и великого океана.

Весна, 1975. БОБРУЙСК.



ИЗБРАННИК

                Володе Голубу

       В солнечный осенний день по проспекту шёл человек с матерчатой сеткой, ритмично покачивавшейся у него в руке. В сетке с краю, на самом верху, лежала книга румынского писателя Ливиу Ребряну. Рядом покоилось издание открыток с репродукциями живописи, обёрнутых обложкой с заголовком, а ниже дребезжал массивный портсигар, открытый и без сигарет. В углу сетки стояла недопитая бутылка молока, а на самом дне лежал, скрытый от взоров, невидимый шестизарядный револьвер.

       Человек этот нёс свою сетку так, как обычно респектабельные люди носят супермодерный "кейс" с деловыми бумагами, принадлежностями их фешенебельного быта. Он был высок ростом, шёл, прямо держа голову и глядя прямо перед собой. Возраста он был неопределенного, так как зарос густой чёрной бородой до самого верха щёк. На носу у него сидели очки с тёмными стеклами, а волосы были и аккуратно, и как-то небрежно расчёсаны.

       Направлялся он в сторону магазинов, туда, где две девицы в белых халатах бойко
торговали горячими пирожками, где у киоска собралась уже толпа патлатых, расхватывающих польские и немецкие журналы, и "Литературную газету", а торговля в окошечке "Спортлото" шла особенно хорошо.

      Часы на стене как раз показали полдень. Бородач бросил на них беглый взгляд – и прошёл под ними во вход одного из больших магазинов. Походив по его отделам, оставаясь дольше всего в хозяйственном, канцелярском и в отделе пластинок, он через какое-то время снова показался на улице. Пересёк площадь, сквер со скучающими на скамейках стариками, свернул во второстепенную улицу, и, оглянувшись, двинулся вдоль по ней.

      Он шёл быстро, но не настолько, чтоб это ассоциировалось со спешкой, иногда глазел по сторонам, но, в общем, двигался целеустремлённо - словно обгоняя свою энергичную, пружинистую походку.

      Он приблизился к краю дороги и, теперь не раз оглянувшись, пересёк проезжую часть. Завернул двор, вышел на соседнюю улицу. Здесь начинались дома с тихими дворами и двориками, засаженными тополями, со скамейками и качелями, с аккуратными столиками и с железными не закрывающимися воротами. На верёвках кое-где покачивалось выстиранное бельё; по дворам раскатывали дети на велосипедиках; в углах можно было увидеть опрокинутые мусорные баки. Человек с сеткой прошёл несколькими дворами и приблизился к жёлтому четырёхэтажному дому с обсыпавшимися стенами. Здесь он вошёл в подъезд, поднялся на четвёртый этаж и открыл ключом давно не крашеную, старую дверь.

       На коридоре квартиры не было ничего, если не считать холодильника и гвоздя, вбитого в стену. Войдя, он снял обувь, снял и повесил на гвоздь свою куртку-плащ и прошёл на кухню. Здесь он водрузил на стол недопитую бутылку молока, вынул и стал осматривать револьвер. Затем он направился в комнату, бросил книгу и репродукции поверх одной из книжных стопок, разбросанных по полу, и уселся на тахту.

       Комната, в которой он находился, на первый взгляд производила впечатление полного хаоса. Однако, присмотревшись, можно было с удивлением обнаружить, что все вещи в ней находятся в определённом порядке: более того, с математической точностью соотносятся друг с другом. Всё было не так, как в помещениях, что месяцами не убираются, где всё говорит о постепенном разрушении того, что было вначале; нет, напротив, так было задумано сразу, целиком, в самом начале, и теперь поддерживалось, или - оставалось - таким же, в своей геометрически правильной простоте.

         На полу, как уже было замечено, лежали горы книг. Они были свалены стопками, и каждая соответствовала определённому роду литературы. У стены, сразу у входа, возвышался небольшой письменный стол, на котором не было ни одной книги. По стенам были развешены странные предметы: скрипка с оторванным порожком, картинка, выцветшая и старая, прямоугольного длинного формата, старая фотография, массивный железный ключ и игрушечный стульчик без одной ножки. Так же, как их хозяин, который был москвич, хоть родился и вырос в Туле, а теперь жил в Ленинграде, эти предметы вышли каждый из одного мира в какой-то другой, где соседствовали с предметами, вышедшими из третьего.

          Хозяин комнаты - тем временем - полулежал на тахте и с глубокомысленным видом о чём-то думал. Но вот он энергично вскочил, и с решимостью направился в сторону стола, где принялся рыться в бумагах, лежащих тут, на полу. Наконец он, похоже, нашёл то, что искал, вытащил этот лист из-под других - и осторожно расстелил на столе. Он долго стоял возле стола, не шевелясь, глядя в одну точку, очевидно, думая. Наконец, он шевельнулся, сел боком на стол и принялся что-то писать появившейся откуда-то ручкой.

          В комнате стояла полная тишина. Где-то у соседей смывной бачок в туалете выводил свою однотипную мелодию; какие-то звуки просачивались сквозь окно со двора или с улицы, но в этой комнате даже стол не скрипел под навалившимся на него телом.

          Ручка бородача, тем временем, совершала по листу бумаги свою неумолимую прогулку. Лист понемногу покрывался буквами; буквы складывались в слова, а слова образовывали целые строчки и предложения. Почерк у этого человека был ровный - строки без единого отклонения: словно высеченные на камне. Лицо его оставалось всё это время спокойным. Иногда он грыз ручку, но ни разу не переменил положения тела и не разогнулся. 

         Окончив писать, он отложил ручку, сложил вчетверо лист - и уселся вновь на тахту. Через несколько минут он поднялся, оделся, оставив револьвер на столе, и вышел, заперев за собой дверь.
 
         Через час он вернулся в сопровождении невысокого лысого человека, который был к тому времени уже изрядно "под мухой".

        "Серёженька, дорогой - говорил ему этот мужчина с таким видом, с каким обычно наклоняются целоваться нетрезвые люди, - ты ведь знаешь, что я... Мы ведь с тобой всегда были друзьями..." "Сереженька" пропустил его вперёд, погасив на коридоре свет, повесив на гвоздь свою куртку, и прошёл вслед за гостем на кухню. Лысый уже сидел там, наливая себе из бутылки в стакан, а рядом стояла пустая рюмка.

         Бородач подошёл к столу, одним залпом осушил недопитое молоко, которое к тому времени уже начало прокисать. По тому, как обращался к нему его гость (на вид тому было не меньше пятидесяти), можно было догадаться, что хозяин младше его раза в два, что ему должно быть где-то 26 - 27.      

         "Мы ведь с твоим отцом... - продолжал между тем лысый человек, на что бородач скривился. - Ты мне почти как сын...". - Его собеседник кивнул - и наклонился к нему совсем близко, словно для того, чтобы лучше услышать, что тот теперь скажет. - "Мне - как бывшему... Я не имею права ... Меня ведь за это могут... - и он провёл ребром ладони по голове, - но тебе - я скажу... Я тебе скажу кое-что такое...". - И он приблизился вплотную к бородачу, и стал ему что-то нашептывать в самое ухо. Тот сидел прямо и кивал, скорее, не головой, а какими-то неуловимыми телодвижениями. Вдруг лысый испуганно отшатнулся и скороговоркой прохрипел: "А у тебя..." - "Пока нет", - отрезал бородач, и это были первые слова, которые он произнёс со времени нашего с ним знакомства.

         Какое-то время они сидели за столом молча - и курили. Затем лысый обнял молодого за плечи и принялся наливать себе ещё водки. "Ты ведь знаешь, что я для тебя", - и теперь, уже не сдерживая себя, полез целоваться. Бородатый от него отслонился и долил ему водки; затем налил и себе. Они сидели так некоторое время, потом лысый принялся подниматься. Он долго пытался облокотиться руками о стол, пока ему это ни удалось. "Можете остаться у меня". - "Нет-нет... я пойду, - и грузно отошёл от стола, - и вдруг обхватил младшего за плечи то ли от избытка чувств, то ли для того, чтоб не упасть. Тот, в свою очередь, обнял его за плечи одной рукой - и так вывел-проводил к двери по коридору. "До свидания". -  "До свидания. Я вас проводить не смогу". - "Не надо", - дверь захлопнулась.

          Хозяин квартиры медленно прошёлся по коридору в комнату, выключив на коридоре свет, и сел, обхватив голову руками. Он сидел так неопределённое время, до тех пор, пока ни поднялся и ни направился в угол - вперёд.  Там он склонился, и откуда-то достал плоский четырехугольный предмет, оказавшийся неоконченною картиной. На середине комнаты появился мольберт; на него была водружена эта картина небольшого формата.

         На улице начинало сереть, и в комнате бородач зажёг "дневной" свет - и принялся за работу. Он писал широкими мазками, затем отходил и смотрел на свою работу с расстояния двух-трёх шагов, после чего подходил снова. Он писал спокойно, но в его уверенных движениях чувствовалось ожесточение. Он сжимал в пальцах кисть, делал два три мазка, затем подолгу стоял, глядя на картину, и вдруг срывался с места - и энергично, но твёрдой рукой проводил ещё два-три мазка, затем снова застывал, но в напряжении, которое отражалось в его фигуре, в положении рук, в том, как он стоял - и смотрел: чувствовалось что-то такое, что свидетельствовало о драматичности момента.

        Внезапно раздался стук в дверь. Бородач несколько мгновений стоял и смотрел,
словно не хотел отрываться от своей работы; затем, как бы очнувшись, сорвался с
места и быстрыми шагами, с кистью в руках, направился к двери. Он рывком открыл
настежь дверь; за ней никого не было. Медленно он вернулся назад. Став перед
картиной, он сделал ещё два-три мазка, вместе с которыми на его лице одновременно
проступило страдание. Он сделал ещё один мазок - и застыл с кистью в руке.

         Затем он принялся быстро, энергично писать, отходя назад, возвращаясь к картине, до тех пор, пока ни раздался звонок в дверь. Он сразу же пошёл открывать. Но и на сей раз за дверью никого не было. Тогда он вернулся в комнату, и продолжил своё занятие, не обращая внимания на звонки и стук в дверь. Через некоторое время он остановился в двух шагах от картины, с кистью, опущенной вниз. На его лице отражались недоумение и растерянность. С кисти (из опущенной вниз руки) - капала краска. Он положил кисть и сел на тахту. Его глаза под гривой волос - смотрели пристально и напряжённо. Он поднял голову и, как бы колеблясь, не сразу встал и прошёл на кухню. Оттуда послышался звук льющейся воды; затем художник появился в зале с тряпкой в руках. Он вытер краску, 
накапавшую на пол, тщательно вытер кисть - и снова сел на тахту. Теперь он смотрел на картину так, словно она была одушевлённым существом; наедине с ней он как бы доверял ей что-то очень важное, какую-то часть своей души. Он смотрел неё не так, как мастер смотрит на творение своих рук; в его взгляде были рабочая уверенность и то спокойствие, какое происходит от уверенности в силах друга, коллеги, единомышленника. Картина была небольшая, почти квадратного прямоугольного формата, со светлыми вкраплениями посередине и по бокам. Она была написана тёмно-красными, бурыми и зелёными тонами, словно освещавшимися изнутри и светившими вдаль. Он подошёл к ней вплотную и
остановился. Это был портрет девушки.   
 
* * *

          Утро выплеснуло на стену напротив балкона, на стены, прилегающие к нему, свой
белый букет..

         Сергей проснулся, встал, посмотрел на часы, натянул штаны и рубашку. Он некоторое время выжимал большие гантели, отжимался от пола - и пошёл, наконец,
умываться. Выплеснув на лицо целый фонтан холодной воды, он вытерся полотенцем и
отправился на кухню. За кухонным окном глухо шуршала листвой старая липа; внизу
дети уже шумели, оттуда доносились детские голоса.      

          Сергей встал одной ногой на табурет - и принялся - стоя - пить молоко. Он закусил хлебом с творогом, вымыл бутылку и чашку - и вернулся в зал. Там он, сосредоточенно думая о чём-то, оделся и вышел, заперев за собой дверь.               
               
         Спускаясь по лестнице, он констатировал настежь открытый почтовый ящик, из-за чего снова поднялся - за ключом, и, замкнув дверцу, отнёс ключ домой; и только тогда продолжил свой путь. Выходя из подъезда, оглянулся по сторонам, засунул руки в карманы - и двинулся вперёд, прямо держа голову и уже больше не оглядываясь.       

       Он миновал уже знакомые нам дворики, сквер, два столба, улицу и вышел на довольно оживлённое место, где толпа, итак многочисленная, начинала густеть, где попадались девушки в супернарядах, где парни в джинсовых костюмах, пожилые люди в плащах, женщины с сумочками или с большими сумками - мелькали то тут, то там, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой, а во всём, в каждом движении и жесте, во всех фигурах и лицах, сквозило присутствие одного определённого, особого ритма. О н  смешался с толпой, но его фигура, высокий рост, заторможенность и точность его движений в чём-то не соответствовали общему ритму толпы, образуя с ней какую-то странную, не поддающуюся определению, дисгармонию, но только не явственно ощутимый диссонанс. Он не был столпом, о который разбиваются морские волны, но не был и частью этих волн; может быть, он - словно клочок пены, бегущий поверх стихии, то отставал, то обгонял её, обладая и определённой способностью к мимикрии. Он прошествовал вдоль этой улицы, миновал несколько магазинов и направился туда, где, с огромными буквами, большими окнами и с контурами символов, относящихся к связи, высилось здание почты. Оглянувшись, он вошёл туда; в руках у него была уже знакомая нам матерчатая сетка.

       За заграждением, к которому подошёл Сергей...  (отчества его мы не
знаем), похожим одновременно на стойку бара и на бюро, сидел добродушного вида
старичок - и писал что-то, блестя очками то в одну, то в другую сторону. Старик поднял голову, увидев краем глаза фигуру, возникшую у бюро. "Нет ли для меня писем? Вот мой паспорт", - Сергей протянул открытый документ. - "Для вас? - и старик, почти не глядя в "соты" для писем, продолжил: "Для вас - нет". - Он в этот момент встал, на лице его расплылась улыбка. Он развёл руками, показывая этим, что "нет", дескать, "нет". Но в его позе, в его уверенности-превосходстве, в двойственном выражении его лица было нечто большее, чем просто вежливость: в его глазах светилась глумливая насмешка. Сергей повернулся и вышел.

        Он направился в ту же сторону, что и раньше, продолжая движение так, словно в океане толпы оставался единственной устойчивой точкой. Но вот он, по-видимому, достиг цели своего движения. Он находился у какого-то представительства, - нечто вроде того, что за границей называют офисом. Зачем-то нагнувшись, он вошёл в дверь, оказавшись в небольшом холле, вдоль одной из стен которого сидели на стульях мужчины и женщины. Пройдя по коридору, он открыл одну из дверей, из-за которой раздался довольно нетерпеливый женский крик: "Подождите!". Сергей-художник отошёл, став у стены и наблюдая за дверью, готовой в любую минуту распахнуться. Ему не пришлось долго ждать. Через несколько минут из двери буквально выползла огромных размеров дама, накрашенная, как клоун во время выступления, в очках в роговой оправе; глаза её из-за стекол очков смотрели подозрительно и лениво. Художник открыл дверь в кабинет. Это была довольно просторная комната прямоугольной формы, в конце которой у окна виднелся письменный стол, за ним сидела молодая женщина в очках и держала в руках телефонную трубку.

            Голос, выкрикнувший "подождите", принадлежал, по всей видимости,
ей. "Что там у вас? - она подняла глаза, и ручка в пальцах с накрашенными ногтями повисла в воздухе. - "Я слышал, что Вам нужен художник. Вообще-то направил меня к вам Максимилиан Иванович". - В глазах у сидящей появилась смешинка, но тотчас же погасла. - "А Вы сбреете бороду?" - "Возьмёте меня на работу - тогда сбрею". - "А Вы тогда возьмёте - и не сбреете." - "А Вы тогда возьмёте - и уволите меня. Идёт?" - "Нет, не идёт!" - "Ну, тогда придумайте что-нибудь другое! " - "Послушайте, ху-дож-ник! Вы сюда о работе пришли говорить - или о бороде? " - "А это именно то, что я хотел Вам сказать: я Вам о работе, а Вы мне - о бороде! " - "К сожалению, Ваша информация неверна: у нас вакантных мест нет." - "Спасибо." - "Пожалуйста."

              Выйдя, Сергей отправился дальше - снова по той же улице.
             
              Его путь лежал теперь на телеграф.

              За стойкой, за какой на стене висели большие часы, а вокруг кишело много народу, сидела женщина лет сорока восьми и просматривала бумаги. Очереди перед стойкой заметно не было, но везде толпился народ; все отталкивали друг друга и пробиться к стойке было, на первый взгляд, затруднительно. Сергей подошёл к толпившимся здесь и... через несколько секунд стоял уже перед женщиной. "У меня разговор по телеграмме на сегодня. На пять часов. Вот телеграмма". - Он протянул в окошечко бумагу. - "Так... Это какое-то недоразумение. У меня тут ничего не записано". - Она подняла глаза. - "Этого не может быть". - "Вот..." - "Этого не может быть!" - "Вы мне - что, не верите? Так..." - "Где ваш бригадир? Позовите его сюда". - "Ах! Вот! Нашла - извините, пожалуйста... Вот так, бывает, засмотришься... Работаешь, работаешь, посто...". - "Хорошо!".

              Он прошёл к одному из стульев, которые не были заняты. Время для него тянулось медленно. Он сидел, поглядывал туда-сюда, наклонял и поднимал голову, сплетал пальцы - и снова выпрямлял спину. Это было ожидание волевого человека, который может подавить в себе нетерпение, и только отдельные его жесты выдают внимательному взгляду, что подспудно в его душе скрывается клокочущая бездна переживаний.         

         Внезапно какое-то сообщение по динамику вырвало его из этого положения. Он вскочил - и быстрым шагом направился к одной из кабин, на какую ему указал голос. Внутри он жадно припал к трубке: "Да, слушаю... Мама! Мама! Как у тебя?.. Да, я заказывал разговор на вчера, но пришлось отложить - по твоей телеграмме - на сегодня... у меня вчера не времени... Ну, как у тебя дела? Всё нормально... Да, я приходил... Не забудь написать ему... Если сможешь... Ну, как там?.. Да, хорошо... Дядя вчера меня посетил... Да, если сможешь... когда я приходил к Саше... работаю понемногу... Не надо.  Как-нибудь протяну...  У меня всё нормально... Как ты?.. Хорошо... До свидания... Ладно... Только, слушай, не забудь написать ему... До свиданья." И он повесил трубку.

         Из почтамта Сергей вышёл более быстрым шагом, чем обычно; руки его были в карманах; одна из них продета в ручку сумки. Вид его был теперь не такой суровый, а шаги подчёркивали устремлённость.

         Он смешался с толпой, и теперь стал неотделимой частью этих стен и улиц, тротуаров и уже зажжённых огней.

         Оглянувшись, он пересёк площадь, прошёл сквер наискосок, преодолел пространство
второстепенной улицы - и зашагал дворами, направляясь домой. Войдя в квартиру, он повесил на гвоздь свою куртку-плащ, снял ботинки, переместил ноги в тапочки, оставил в зале сетку и включил в ванной свет. Побывав на кухне, он отправился в ванную комнату и устроил стирку. Раздевшись до пояса и обнажив свои атлетически крепкие мышцы, он принялся стирать, сгибаясь и, почти без каких бы то ни было видимых усилий, работая руками. Так проходило пять, десять минут. Выстирав какую-нибудь вещь, он выкручивал её и аккуратно развешивал на верёвке, которая висела над ванной, а следующую вешал рядом. Так он три раза разгибался, чтобы повесить выстиранное, затем нагибался и снова стирал. Внезапно раздался звонок в дверь. Держа перед собой руки в мыльной пене, Сергей пошёл открывать.

         Победив жест стремления вытереть мыльные ладони о брюки, он подошёл к двери вплотную и распахнул её. "А, это ты? Заходи, - на пороге стоял парень в импортной куртке, с аккуратно зачёсанными на пробор волосами, и держал руки в карманах куртки. - "Можно к тебе?" - В тот момент из-за спины визитёра выступила особа женского пола в вязаной шапочке и кожаном полупальто, тоже державшая руки в карманах, что заставило бородатого Сергея, стоящего полуоборотом к двери, сменить положение и снова повернуться лицом. В этот момент лицо его вытянулось, приняв выражение, похожее на смешанное удивление. Он пропустил их вперёд, опустив руки, и пена, что сразу была отчётливо видна на его руках, уже потускнела. - "Я стираю, -  мрачновато заявил он; от недавнего выражения его лица не осталось и следа. - Проходите на кухню". Он оставил дверь ванной полуоткрытой и оттуда стали доноситься звуки трения белья о стиральную доску. Через некоторое время эти звуки, доносившиеся из ванной, прекратились. Сергей появился на пороге, застёгивая рубашку.

         Что-то в его лице показывало, что он придавал этому моменту какое-то осевое значение.

         Он прошёл на кухню - и вдруг молча отобрал у тех стаканы и бутылку, которая уже стояла столе. "Ну, что ты?!" - гость говорил с выражением такой преданной доверительности, с такой чистотой интонации и неподдельности в голосе, что ему нельзя было отказать, а лицо его в тот момент разгладилось, и в глазах засветилась завуалированная пародия на комсомольское чувство собачьей честности и искренности. - Мы же только чуть-чуть приложились, - и он показал двумя пальцами, сколько - "чуть-чуть". - Ну...". - "Дома будешь пить, - оборвал своим басом Сергей, и в голосе у него послышались теперь нотки металла. Он - и гость - были похожи сейчас по отношению друг к другу на медведя и шимпанзе. - "Так что, бля, у тебя даже попить уже ничего нельзя?" - выражение лица гостя всё ещё сохраняло застывший слепок неподдельной собачьей искренней честности.

 - Нельзя, - уже с напором сказал Сергей. Глаза девушки смотрели полуиспуганно-
полувызывающе.
 - Можешь идти домой - и пить.
 - Ну, ладно... - Двое за столом закурили.
 - А музыку, я надеюсь, ты нам поставишь? - гость в это время стряхивал пепел и редко моргал глазами, щурясь от дыма.

         Сергей ушёл в комнату и вернулся с потрёпанным, видавшим виды приёмником, поставил его на стол. Раздались звуки музыки. - "А что, он у тебя только финнов берёт? Так.. счас посмотрим", - гость моргал, глядя перед собой, принимая из рук Сергея приёмник. Шумы и свист приёмника перемежались теперь с постукиванием пальца по сигарете, когда стряхивался пепел. Наконец, зазвучала мягкая музыка, с уклоном к джазу, вернее, к джаз-року. Они посидели так немного; затем гость, словно между прочим, спросил: "Слушай, а где мы будем спать? - и встряхнул головой. - "На диване я сплю, -
мрачно отозвался Сергей. - "Ну, ничего, мы на полу хорошо устроимся", - поспешно дернув головой, сказал гость тоном, каким стараются успокоить грудного младенца.

        Постояв ещё немного, Сергей без слов вышел, и, взяв откуда-то с коридора охапку разного тряпья, вернулся в зал, и, с видимой неохотой отодвинув ногой торосы книг, бросил всё это на пол... Те двое, решив - то ли не сговариваясь, то ли успев переговорить, - что больше не стоит сидеть, тоже, предварительно потушив окурки и бросив их в пепельницу, вошли в комнату - и остановились на пороге. Гость, пресекая движение Сергея, поспешно нагнулся и принялся расправлять лежащее на полу тряпьё. Хозяин стоял в стороне, наблюдая. Девушка в тот момент посмотрела на Сергея таким взглядом, как будто хотела заполучить его, а не того, кто её привёл. Сергей повернулся и вышел в ванную комнату, откуда снова доносился некоторое время плеск воды.

        Вскоре он вернулся в комнату, где гость ещё подправлял "постель", а девушка уже
расстёгивала платье. Сергей сел на тахту и разделся. Когда девушка осталась уже в трусиках и в прозрачном лифчике, он забрался под одеяло и отвернулся лицом к стене. Некоторое время было тихо; затем гость пробрался на кухню и вернулся оттуда с приёмником. Приёмник тихо заурчал. Девушка с хихиканьем рассмеялась. Сергей лежал без движения, лицом к стене. Очень скоро послышалась характерная возня; раздались полусдержанные смешки. Вдруг гость во весь голос сказал, нажимая на слова: "Да что ты, в самом деле? Отпусти мою ногу!" - "Эй, вы! - Сергей тяжело заворочался на своей постели. - Мне завтра рано вставать. Да и соседи тоже имеют право спать". Послышался шёпот девушки. - "Ну, ладно, мы теперь тихо. Мы больше не будем", - сказал громко гость. Сергей заворочался и затих. Через несколько минут снова раздались смешки. Кто-то прыснул; отдельные слова прорывались "в голос". - "Ну... - Сергей уже стоял рядом с тахтой, угрожающе положив руки на бёдра.

        Двое на полу резко повернулись - и с испугом уставились на него. Его огромная фигура устрашающе виднелась на фоне окна. "Так вот, - сказал он - если вы сейчас же не
успокоитесь, Синя, я возьму тебя за шкирки и выброшу за дверь." - "Ну, так, ну, мы же тихо, -  говорил тот таким тоном, будто был не вполне уверен, что Сергей не выполнит своей угрозы. - Ты просто не даёшь нам лежать." - "Меня совершенно не интересует,  к а к   вам надо лежать, - сказал Сергей, налегая на слова. - Я сказал, чтоб было тихо. Всё." - И он опять улёгся на своё место.

        Установилась относительная тишина. Трудно сказать, сколько часов прошло; Сергей, отвернувшись к стене, по всей видимости, уже спал, а двое на полу к тому времени уже затихли, когда в ночной тишине отчётливо раздался зудяще-требовательный звонок в дверь. Сергей заворочался на тахте: наверное, до того он уже действительно спал. Сев, он просунул ноги в тапочки и накинул на себя халат. - "Кого это там ещё принесло? - сказал он то ли тем двоим (они полусидели), - то ли себе самому.

        Он отправился открывать.

        Немного повозившись с замком, переступил с ноги на ногу, а, когда открыл, на пороге стоял среднего роста плотный "мужичок" в болоньевой кутке, за ним девушка. - "Ну, привет, Киня... - Сергей выглядел недовольным, но смотрел на Киню с бОльшим теплом, чем на своего первого посетителя. Сначала Комар завалил, а теперь вот и вы. Вы что, сговорились?" - "А, что, и Синявчик тут? - Киня    обнажил свои зубы, стараясь заглянуть в зал из-за спины Сергея. - "Привет лабухам, - Комар помахал из зала рукой. Сергей запер входную дверь, запахнул плотнее халат и отправился в комнату-зал, где намеревался снова улечься. - "Слушай, - это говорил Киня, - а где мы спать-то будем?" - Сергей, уже снявший халат, сидел, успев поднять на себя одеяло и положить его себе на грудь. - "На полу спите!" - сухо сказал он, и его бас был в этот момент особенно глубоким. Вместе с тем лицо его словно отделяла стена, и создавалось впечатление, будто он "специально" прикрылся бородой. - "На "диване" всё равно все не поместитесь, а на полу коврик большой - как раз все и ляжете, - мрачно сказал он. - А накрыться халат мой возьмите; куртками накроетесь. - Он ещё не залез в постель. - У меня тут не "Хилтон". Захочешь кушать, так там булка и молоко, Киня, - это последнее он сказал, уже забираясь в постель.

      Киня и его подруга начали раздеваться. Вскоре заработал приёмник. Довольно
долго слышались шаги по деревянному полу. Наконец, и это утихло. По выжидательной тишине было ясно, что все вчетвером уже улеглись на коврик. Музыка стихла. Голос диктора на не известном языке что-то говорил таким тоном, каким обычно объявляют программу. "Ну!.. " - Смешок. - "Я тебе говорю, подвинься." - "По попке отшлёпаю!" - "Фу, Киня, противный, отдай мою ногу". - "Ну, не теперь ещё..." - "А это вот так делается, - послышался Кинин голос. - Вот... ну, так что ты убегаешь? Я только хочу показать, -  пол заскрипел, и по всему чувствовалось, что Киня стоит на коленях. - "Не дам... пошла... ...Вон у Кини возьми, - это был голос Комара. - "Ай, не ломай мою ногу!" - "Слушайте, ребята, давайте потише - Кинин голос. - Всё-таки, как-никак, люди спят." - "Давай и
тебя по головке поглажу." - "Не трожь Людку." - "Ага, не досталось, а мне - досталось, клёво - это был опять фальцет Комара, и Сергей заворочался на своей постели, осознав, что они едят морожено: и едят его на коврике и на простыни, которая на нём. "Ай, дай сюда "одеяло!" - "А тебе, что, и халата не  хватит?" - "Да кончай! Что ты делаешь? Порвёшь! Порвёшь!".

          - Так, ребята, - Сергей перевернулся на живот и полуприподнялся на локте. - Побесились - и хватит. Хватит... ...  ...  ...Чтобы больше этого не было. Можете там.. хоть об стенку... причендалами, но чтоб было тихо. Кому не нравится, пусть валит отсюда. Я
не задерживаю...
          - Ну, всё, - раздался голос Кини, звучавший смущённо. - Теперь будет тихо. Кочумай! Вот я тебе, - он замахнулся локтем на Комара. - Больше ни бум-бум! - и он зацыкал на других.
          Стало тихо. Однако - как только Сергей отвернулся к стене - снова раздался пронзительный выкрик, кто-то опять ущипнул кого-то. Сергей вскочил. Он сидел
теперь на тахте и угрожающе пялился в темноту.
           - Я ведь уже вам сказал, что шутки кончились. Или не ясно? Вот идите в
ванную - или на лестницу лучше всего, и там шумите. Счас я пойду в туалет, возьму
швабру и буду по одному выгонять. Ну, кому ещё не ясно? Киня!
         - Мы больше не будем. Мы будем тихо... — Это был голос одной из девушек.
         Сергей без слов повернулся, забрался в постель и отвернулся лицом к стене.

           Через несколько минут уже слышалось только тихое бормотание приёмника,
слабые стоны, шёпот и сдерживаемые вскрики. Слышны были ещё и другие звуки,
но они не нарушали покоя соседей, и с ними можно было мириться. Когда стоны
становились достаточно громкими, и когда сквозь шёпот различимы становились
реплики, казалось, что фигура Сергея под одеялом вытягивается напряжённо, но, может
быть, это только казалось. Во всяком случае - его дыхание довольно скоро сделалось
ровным - и чувствовалось при взгляде на положение его тела, что он спит.

        Проснулся он от довольно громкого полушёпота и от света, бьющего в глаза. Чувствуя тут какой-то подвох, ожидая, что, в лучшем случае, они насыплют ему в чайник пурген или вытащат из холодильника последний кусок колбасы, он, ещё не проснувшись окончательно, вскочил и побрёл на кухню. От того, что он был в полусонном состоянии и размашисто направился на кухню, он в коридоре чуть было не столкнулся лоб в лоб с Киней. Киня был одет в женские колготки, на груди у него болтался прозрачный лифчик. Сергей нагнулся - и неожиданно схватил Киню за ноги - так, что тот полетел на пол, - и принялся вытряхивать его из колготок. Затем он сорвал с шалуна прозрачный лифчик, и, когда Киня остался в чём мать родила, пинками загнал его обратно в зал. Тут он вернулся на кухню и, склонившись под кран, стал с горячностью - поспешно - хлебать воду. Вытерев губы тыльной стороной руки, он повернулся и намеревался уже выйти из кухни, - как вдруг увидел - притаившуюся испуганно за кухонным шкафом, - одну из девушек: как и Киня, теперь в чём мать родила. От неожиданности он застыл - и несколько секунд они стояли так друг против друга: Сергей с его объёмной грудью и могучими бицепсами, - и девушка, застывшая в напряжённой позе за шкафом. Сергей хотел что-то сказать, но - словно переменив решение - повернулся и пошёл. Он не успел дойти до двери, как девушка подбежала к нему и сзади обхватила его за шею, грудью прижавшись к его спине. Сергей как-то быстро передёрнул плечами, и руки девушки мгновенно слетели с них. Внезапно он круто обернулся, и девушка, отпрянув, вдруг снова бросилась и прижалась к нему. Тогда он снова резко высвободился, но теперь страдание было написано на его - словно вырезанном из камня - лице. Со стороны это казалось довольно комичным и неестественным: его огромный силуэт был панически сжат перед хрупкой фигуркой девушки. В полутьме кухни ощущалось, что девушка улыбается. Сергей повернулся и пошёл прочь, зацепившись за что-то в коридоре, а в спину ему раздался ироничный, почти оскорбительный смешок.

           Войдя в зал, Сергей опять зацепился за что-то и упал, неуклюже хватаясь за край тахты и скользя по полу бедром и ногой.

 - Смотри, - чувствовалось, что Киня толкает Комара в бок рукой, - Колос упал.
 - Все, хватит, - было очевидно, что Сергей говорит это с большим напряжением, - я предупреждаю и извиняюсь - заранее, чтоб никто не обижался: ко мне можете больше так не приходить. Всё. Я сказал.  Не буду повторять...

- Кто это его так разозлил?  Сначала на меня ни за что - ни про что накинулся, теперь вот опять... Это Вера ему, наверное, надерзила...
- Это Людка что-то сделала. Я её знаю.

         Сам же Сергей лежал, отвернувшись лицом к стене.

         Была суббота.

         В воскресенье мы видим нашего героя на кухне в голубой майке с короткими рукавами и в джинсах, и с кофейником в руках. Он выглядит свежим и обновлённым. Вокруг стола - шумная и весёлая компания молодых людей. Гости заняты разговором, а хозяин в это время разливает кофе. ''Авангардизм никогда не был исключительно
молодёжным течением и не противопоставлял себя традициям манифестно, он был,
скорее, эссенцией многих вещей", - один из молодых людей, отчаянно жестикулируя,
пытается довести свою мысль до конца.   

 - А как же быть со всеми этими бесчисленными манифестами суперматистов (вспомни Кандинского), символистов, футуристов, и прочих ''истов''? - вмешалась девушка с прямой, как у лошади, чёлкой. - Когда открываешь биографию любого "авана" начала века, так и тянет на мысль, что первое, с чего каждый из них начинал, это с "манифеста". Конечно, их эгоцентричные, эксцентричные выпячивания собственного "я" не всегда так назывались, но эти их "яканья" и титулы, какими они награждали самих себя и друг друга (возьми Хлебникова - "президент земного шара"): разве не манифесты? И при всём при том, однако, весело жили, подлецы!
 - Будешь "сам себе рулевой" - будешь жить весело... Им же ещё тогда не вдолбили при помощи десятков лет чекистских подвалов и лагерей, что "партия - наш рулевой"!".
 - А вот насчёт "эссенции" - тут что-то есть... Как и Ренессанс, Авангардизм должен был всё предыдущее вобрать в себя: иначе не мог шагать дальше... 
 - А я вот сам не музыкант, и всегда хотел спросить у музыкантов: представляет ли собой авангардизм в музыке что-то особенное - или к нему применимы основные характеристики авангардизма в искусстве вообще? - перебил парень, сидящий напротив, ближе к углу стола, и методично простукивающий ложечкой бутылку из-под шампанского.
 - Это вопрос слишком сложный, но у меня как раз насчёт этого кое-что есть, —
длинноволосый парень встал из-за стола и, загадочно посмотрев на всех, поднял
указательный палец кверху. Он оказался рядом с приёмником, и, когда раздался щелчок
и зазвучала музыка, он сказал: "Карл Орф. Разве это не пример многому, о чём сейчас
говорили?".
 - Ты у нас просто маг, - длинноволосая девушка-блондинка, сидевшая на коленях у
Андрея, самого первого оратора, проговорила это медовым, ласковым голоском.
 
         Тот, который "включил" Орфа, сделал скромную мину и ответил на это: "Ну, надо же знать, чем заполнен эфир".   

 - Ешьте блинчики, - Сергей оказался за головой Васи. - Что вы так сидите? Как не родные!..
 - Мы так от смущения, - сказала рыжеволосая девушка в джинсах, которая примостилась на коленях у Васи и сидела, раскачивая ногой.
 - Если всегда будете так кушать, то от вас останется то, что должно остаться от блинчиков.
 
                Все заулыбались и аккуратно застучали ножами. Рыжеволосая девушка улыбнулась Васе, а тот посмотрел на неё чистыми голубыми глазами с выражением совершенно собачьей преданности. 
               
 - Знаете, - проговорил Андрей, держа в области рта микроскопический кусок блинчика, - о н и   теперь  усилили работу; так что, вполне возможно: кто-то среди нас -  му-му...
 - Ну. - Вася изобразил на своем лице лёгкую тень негодования.
 - Если никому не верить, не доверять друг другу, - ничего хорошего из этого не выйдет. Мы просто изолируем самих себя, заставим себя разбежаться по углам. А разве не этого хотят добиться?
- Такими вещами не шутят, - Вася отложил вилку в сторону, и его честнейшие голубые глаза затуманились дымкой беспокойства.
- А вот кто говорит, что один из нас стукая, тот вот сам и ... фи-фи, му-му.
- Это была длинноволосая блондинка.

                Внезапно раздаётся стук в дверь; Сергей идёт открывать.

                На пороге перед открытой дверью стоит довольно высокий парень в меховой шапке с козырьком и в болоньевой куртке, - и улыбается во всю ширь своего продолговатого лица. У него светлые глаза, острый нос и маленькие, аккуратно подстриженные, усики. Сергей расставил руки в стороны так, что они касаются обеих стен, с явным намерением не пустить незваного гостя.

               - А что?.. 
               - Ко мне нельзя. 
               - Да ты, да ты, что, меня не впускать собрался? - и вдруг проскальзывает у Сергея под рукой - и направляется на кухню. Сергей следует за ним.
               - А, привет, - новый гость обращается к Васе. Тот холодно приветствует его.
               - А-а-а, чем вы тут занимаетесь, - новый гость шутливо грозит пальцем Сергею.
               - Но я зашёл, собственно, на минутку. - По лицу гостя словно бы пробегает тень. Сергей направляется за гостем в коридор, где уже стоят два незнакомых парня и с вниманием смотрят на кухню. 
               - А это ребята, которые со мной пришли. - Улыбка у визитёра получается такой же блистательной, как и при его появлении. Сергей смотрит на них пристальным, немигающим взглядом.
               - Я к тебе насчёт цветов.
               - Так ты, что: всё ещё надеешься, что я тебе намалюю цветы для твоей барышни?
               - А если я тебя очень попрошу? Твои цветы лучше, чем всех питерских нон-конформистов вместе взятых.

                Сергей смотрит на него таким взглядом, который показывает, что
объяснять бесполезно.

               - Ну, ладно. Я к тебе ещё разок зайду. Когда ты будешь в лучшем настроении.
 
                И три гостя уходят.

                Сергей возвращается на кухню, но прежний настрой там пропал. У всех испортилось настроение, все сидят молча.

                "Какая наглость", - говорит одна из девушек. Остальные поддерживают её. Один лишь Сергей молчит. Он задумчиво смотрит в окно. Там, во дворе, те трое, что только что
заходили, каким-то странным образом объясняются с ещё двумя; потом подходят к белой
"Волге", что чуть виднеется из-за угла дома, садятся в неё, и она уезжает.

                "К т о - то", говорит Сергей сам себе таким образом, что все с недоумением оборачиваются. Разговор затихает... 

             Двадцать первое октября. Листья с деревьев успели облететь. Во дворах типичный осенний свет, своим красноватым оттенком так похожий на летний, и даже забывается, что нет зелёной листвы. Но ещё больше этот осенний свет напоминает солнечный свет весенней поры, когда такое же небо, такие же облака, и такой же, с охряным оттенком, утренний свет на асфальте тротуаров, на успевшей уже оттаять земле. В этот день мы видим Сергея с чемоданчиком (который называется у нас "дипломатом"), шагающим быстро и решительно - из своего района - в сторону центральных улиц и проспекта. Вот он миновал одну улицу, другую, завернул за угол, пересёк открытое место, - своего рода миниатюрную площадь. Он шагал уже довольно долго, и, если бы пользовался общественным транспортом, успел бы туда - куда спешил, - гораздо быстрее. Но он спокойно отмеривал шагами пространство, как будто его совсем не волновало, когда он будет у своей цели и успеет ли он туда вообще.

             Наконец, он стал приближаться к Литейному проспекту, миновал две довольно узкие улицы, пересёк третью - и вышел на тротуар перед двумя проездами во двор. В этот самый момент из одного проезда выскочила на приличной скорости белая "Волга", которая чуть не сбила парня с "дипломатом". Тот проводил машину пристальным взглядом и шагнул в тот же проезд, откуда чуть раньше вылетела машина.

             Начиная с этого момента след Сергея теряется. Ни с высоты голубиного полёта, ни с высоты человеческого роста мы не заметили бы, куда он исчез. Прошло некоторое время - и наш герой появляется уже другом месте, у небольшого кафе. Он галантно открыл дверь, пропуская вперёд подошедшую туда же женщину, и попал вовнутрь.

             Здесь почти всё заволокло сизым туманном: от сигаретного дыма; с разных сторон слышались возгласы, спорившие иногда доходили до крика.

                "Мы не можем этого допустить, - кричал курчавый прыщавый блондин в очках, в расстёгнутой от ворота до груди белой рубашке, стоя с рюмкой перед столом. - Нам ничего не остаётся..." - "Нам ничего не остаётся, как просто молчать", - возражал ему молодой человек в клетчатом пиджаке, сидя подчёркнуто корректно - напротив - за тем же столиком. - "Наши проблемы не идут ни в какое сравнение с проблемами тех, кто впахивает в цехах, на полях, в шахтах. Мы можем голодать, страдать, ограничивать себя во всём, идти на разные муки, но мы знаем, что идем на это добровольно. Они же просто не имеют выхода - им оставлен один выход: жить - как они живут. И когда  о н и страдают, то страдают не по выбору, а ещё и потому, что никакого выбора им не оставлено, а оставлено только это", - говорил остроносый брюнет, одетый так, будто всё, что на нём, снято с чужого плеча.

             - Нет! - этот возглас перекрыл все остальные и принадлежал крупному человеку с красным лицом и маленькими глазками, напоминавшему в этот момент разъяренного бульдога. - Нет, мы не допустим этого. - И он ударил по столу рюмкой.
             - Замолчи! Идём выйдем. Тише. -
             - Не затыкайте мне рот! Мы НЕ допустим. Не-е-е допустим. -  И он ещё раз во всеуслышание стукнул по столу рюмкой.
             - Идём, идём, - двое его соседей по столику подхватили его под руки и повели к выходу.
             - В чём дело? Что у вас тут такое? - Портье и швейцар-вышибала уже стоят в полной боевой готовности, жаждущие побыстрей вызвать милицию. -
             - Ничего. -
             - А кто вам сказал, что у нас что-то произошло? - они уже почти довели красномордого до двери.       
             - Они только и ждут, чтобы нас разогнать, -- говорили оставшиеся за столиком. - Надо, чтобы его больше не было.               
             - Я позабочусь об этом, - сказал Сергей.
             - Ну, а что нам скажет мистер Отшельник? - Сергей смущённо заулыбался, с явным интересом наблюдая за тем, кто произнёс эти слова. - Как поживают ваши кулинарные полотна, мой друг? Ведь вы всё ещё остаетесь прямым последователем Ренуара и Марка Шагала. 
             - Кому не нравятся мои работы, может их не смотреть. Или мне, Вы посоветуете мне натянуть в своём дворе полотно от крыши до крыши - и ходить по нему, поливая его из лейки: а вдруг на нём вырастут цветы?
                - Вам бы родиться в деревне и пасти быков, а не разговаривать с интеллигентными людьми. И, потом, молодой человек, ваше сравнение моей манеры с холстом-великаном и лейкой, к-к-которое я п-рекрасно уловил, п-по-моему, не очень удачно. Скорее, наоборот, звучит почти вульгарно, и, я бы добавил, может раздаваться только из уст садовника, обременённого своим ремеслом и долей закомплексованности-смущения, присущих одному из архетипов садовников.

           За соседним столиком, с шумом отодвинув стулья, поднялись двое - и направились к выходу.

           - А я хочу попросить Вам - пусть Вам пришлось так не по душе моё сравнение - замолвить за меня словечко в каком-нибудь офисе, чтобы мне - подлецу, пастуху и садовнику, а, всё же, выпускнику Академии на Васильевском, в конце концов, дали хоть какую-нибудь работу. 
           - Я попробую, но предупреждаю, что в отношении Вас это очень сложно, Сергей Владимирович. Вы сами поставили себя в такое положение... 
           - Не понимаю: почему, несмотря на то, что никто - ни ... слева, ни… с центра, ни, тем более, за чертой - не видит во мне талант, я вызываю к себе такое пристальное внимание; почему меня так заботливо опекают? Я обыкновенный ХУДОЖНИК...
           - Видите ли, молодой человек, хороших художников мало, гениальных...
... сами знаете. Вы или гений, или, напротив, противоположность ему, из тех, что обманчиво занимают то же место в пространстве, отвлекая на себя преследователей - и тем самым облегчают участь гениальных людей, такая особая категория... Это тоже своего рода гениальность. 
           - Правда? - Сергей Владимирович улыбался своей характерной, с ехидцей, улыбкой, "из-за'' которой он мог и похлопать по плечу, и ударить.
           - А вы, вы, все же, плебей! Пришли сюда не потому, что здесь собирается куча ваших коллег, а чтоб поискать работы. Одно, конечно, не исключает другого, но вы иначе сюда бы вообще не пришли. -
           - Спасибо за откровенность суждений.      
               
           За столиком - через один - сидела группа молодых людей, к которым и направился ХУДОЖНИК. Мы не будем отслеживать всё его времяпровождение в этом месте; начнём дальнейшее повествование с того момента, когда он покидал кафе. Он вышел, оглянулся по сторонам, и, не успел пройти и двух шагов, как на него из темноты бросились две фигуры. Чемоданчиком Сергей ухитрился ударить одного из нападавших в низ живота, в то время как другой неким образом отлетел в сторону. В тот же момент Сергей вошёл обратно в кафе. Весь его вид показывал, что с ним только что произошло что-то из ряда вон выходящее; веко и правый угол глаза дёргались.

          - Что случилось, молодой человек? - Это был тот же мужчина, с которым Сергей ранее вёл беседу. - В чём дело? - К ним подошли трое парней, к ним присоединились ещё несколько.   
          - Там ... на улице ... да... ерунда.. ни с того - ни с сего... вдруг махаться стали. - Сергей выглядел растерянным, и, несмотря на окруживших его людей, беспомощным и одиноким. -
          - Сколько их было?      
          - Двое.
          - Они что-то к тебе имели?
          - Нет. Напали, и всё.
          - У меня машина; поедешь со мной. - Это был тот же мужчина.. - Поедем
немедленно.
          - Мы проводим тебя до машины. 
В этот момент в кафе вошли двое новых посетителей. Это были мужчины лет тридцати, прятавшие взгляды; появление здесь людей такого типа заключало в себе что-то очень необычное для этого кафе. У одного из них была разбита губа.

          Чёрная "Волга", в которой сидел Сергей со спутником, отъехала от стоянки возле кафе и медленно двинулась вдоль старой улицы, минуя проезды во дворы, дом с колоннами и красные кирпичные здания.
          - Если хочешь, можешь поехать ко мне, - сказал спутник Сергея, глядя
внимательно вперёд. - Можешь вообще пожить у меня. Работать будешь в моей
мастерской. Оставь на время твои знакомства, и, вообще, не показывайся
никуда.
           - Нет, спасибо. Я поеду домой. 
           - Как хочешь. Я бы на твоём месте поступил именно так. Подожди - я тебя довезу. "Волга" прибавила скорости и ехала сейчас среди шестиэтажных жёлтых домов с потухшими уже окнами.
           - Здесь, пожалуйста, если можно, поезжайте через дворы.       
           - Хорошо, пожалуйста.
           - Вот сюда.       
           - Так.   
           - Теперь направо - и по этой дорожке. Теперь остановите здесь. Это мой подъезд.
           - Может быть, тебя проводить?
           - Нет, спасибо, Ефим Ефимыч. Я вам очень благодарен. Может быть, и я вам когда-нибудь отплачу.
           - Да что ты. Не за что. Я ничего особенного для тебя не сделал. - И он ухмыльнулся в усы.               
           В этот момент во дворе появилась, и, подъехав, остановилась неподалёку уже знакомая нам белая "Волга".
           - Ну, мне пора. Это за мной, - Сергей показал глазами на "Волгу". Ефим Ефимыч помрачнел.       
           - До свидания.
           - Всего хорошего.

           Сергей поднялся к себе на четвертый этаж. В коридоре он никого не встретил. Открыв ключом дверь, он вошёл в коридор своей квартиры - и осмотрелся. Ничего подозрительного; всё было на своих местах, все вещи были расположены так, как он их оставил. Он взглянул на щётку. Эта обувная щётка висела, когда он уходил, у самой стены, а теперь оказалась уже на кончике гвоздя.

           Он со своей неоднозначной ухмылкой двинулся в комнату, осмотрелся,
посетил кухню, туалет, вошёл в ванную. Здесь он пустил в раковину воду, открыв
чуть-чуть горячий кран, а сам направившись в зал, стал раздеваться. Вернувшись в
ванную комнату, он снял с себя всё и встал под душ.

           Его мускулистое тело было правильно сложено, а плечи - неожиданно - довольно покаты. На правом боку виднелся розоватый рубец. Врач мог бы заключить по рубцу, что он свидетельствует о прооперированной почке. Внизу живота белел совсем незаметный рубец, указывающий на произведённое в детстве удаление аппендикса. Несмотря на мускулистость, его тело не казалось громоздким, вызывающим отвращение "куском мяса", как у многих "качков", то есть, тех, кто занимается "боди билдингом". В нём даже ощущалось что-то безоружное.

      Покончив с душем, Сергей, уже в плавках, на ходу вытирая спину полотенцем, проходит в комнату. Там довольно прохладно. Все вещи создают своим присутствием определённый колорит. Ночь уже давно вошла в свои права. В окне - прямо, чуть правее, - угадывался силуэт шестиэтажного дома. Над ним, чуть выше, светится множество огоньков. Сбоку, слева, тянулся - стоящий под углом - ещё один шестиэтажный дом. А ещё выше, маня бестелесностью и мировым огромом, висело чёрно-синее, далёкое звёздное ночное небо.

     Назавтра мы можем видеть Сергея в его же комнате, стоящим возле тахты, сложив на груди руки, и глядящим перед собой каким-то новым, ещё незнакомым нам взглядом. Поперёк тахты, вытянув ноги и облокотив голову о подушки, лежит скромного вида, редкой красоты молодое создание.

           - Так куда же мы сегодня ... - вечерком?
           - А ты куда б хотела пойти?
           - Знаешь, в "Меридиане" фильм крутят, все говорят: хороший. Не зря же его хвалили. Давай сходим.
           - На сколько?
           - Надо позвонить и узнать. Часов на девять. Кажется, Люда мне говорила, что ходила... кажется - на девять...
           - А не поздно это? Ты помнишь, тогда? Боюсь, что опять будет то же самое.
           - Просто нарвались на каких-то идиотов! И потом - кто ж виноват, что в вас, мужчин, Создатель вложил такие гены, и вы - чуть что - сразу лупите друг друга по головам?
           - Я готов следовать своим генам с удовольствием - и сразиться с любым другим самцом. Но лезть за зря самому в ловушку, добровольно давая себя оскопить... не глупо ли? 
           - Тебя - "оскопить", избить? А кто это тебя собирается избить. Из-за чего?
           - Знать не знаю.
           - Мало ли что бывает? Людям, наверное, делать нечего, вот они кулаками и машут!
           - К сожалению, это не случайность.
           - Ах, вот как! Но мне-то ты рассказать можешь, что там у тебя ещё такое стряслось?!
           - Страшного ничего не случилось. Ждали меня двое: возле кафе. Ефим
Ефимыч там был; выручил - подвёз. Но те и сюда приезжали. Понаблюдать. В белой
"Волге". В той самой, что Саню-стукача в воскресенье "тусовку" нашу подсматривать
привозила. С ним двое входили, не те самые, но как будто братья-близнецы. 
           - И ты их впустил?!
           - Саня под руку мою скользнул, и на кухню, где вся честная компания располагалась, я за ним. А потом иду назад в коридор - там уже двое этих "братьев". Стоят, глазами зыркают.
           - Так ведь тусовки-посиделки у всех, не только у тебя. Вот у меня хотя бы. От Василия - так просто не выходят. У него круглые сутки - Смольный перед взятием. Или - Зимний перед штурмом. А что от тебя-то хотят? Ты хоть имеешь представление?
           - Дело моё товарищи мне не показывали. Но думаю, это всё оттого, что я слишком много времени вождению кистью по холсту уделял, в ущерб политическому самосознанию. И - главное - как догадываюсь - в неправильном направлении...
           - Что - ?.. Ну! Я ж всерьёз спрашиваю, а ты всё шуточки...
           - А я серьёзно.
           - Да ну!..
           - Совершенно серьёзно...
           - Так, значит, мазня твоя кому-то всерьёз разонравилась? Так надо тебя понимать?
           - Где-то так. Похоже, я занимаюсь живописью и рисованием так... как... кому-то... против шерсти... Только розги тут не метод. Всё равно им не вернуть меня в огород с кухни, где видно, для чего нужно то, что на огороде растёт. Да и мне самому уже не заставить себя "образумиться". Я ведь не мальчик, которому достаточно только розги под нос.
           - И что дальше?
           - Почём мне знать? Может, пугают, а, может, у какой шишки на мою мазню такой зуб вырос, что не куснуть эта шишка уже не может.
           - И, если куснёт - так это как?
           - Опять же - не знаю. Крыть - открытой картой - им нечем; значит, надо руки-ноги переломать, или только руки: чтоб не могли больше кисть держать; вот наедет, к примеру, та самая белая "Волга", - и будут считать, что вот, мол, образумился. Убить - не убьют, а сделают инвалидом. А если случайно и задавят насмерть: так на то он и несчастный случай...
            - Да ты на меня тоску навёл! Но, допустим, что то, что ты мне говоришь, не твои фантазии. Рисуй так, как им хочется.
            - А я не умею.
            - А ты научись. 
            - А вдруг не смогу?
            - Попробуй.
            - А как ты сама думаешь, это трудно?
            - Мне-то откуда знать? Я же ещё только в училище. Не на выпускном, а только на втором курсе.
           - Какое это имеет значение? Ты или рождаешься с этим, или...
           - Ну, конечно, куда мне до таких талантливых!.
           - Я совсем о другом.
           - О чём же?
           - У каждого в искусстве своё призвание. Один видит то, чего не видит другой, третий видит то, чего не видят те двое. Понимаешь? Глаза - они только одни твои собственные, видеть мир чужими глазами - то же самое, что ослепнуть. Лучше тогда вообще разучиться рисовать.
            - Ты, значит, вот так! Не понимаю, чего это люди, если тебе верить, не могут поделить какие-то там штрихи на куске мёртвой тряпки. Подумаешь, нарисовал-написал так или иначе! Что бы там ни было, всё равно это мёртвый холст или кусок бумаги. Стоит ли из-за них живой человеческой жизнью жертвовать?
            - Почему одному человеку нужно что-то одно, определённое, то, без чего он как бы и не живёт на свете, и он никак не может этого добиться, а другой, даже не задумывающийся, что и почему ему надо, имеет всё, на что только укажет его мелкая прихоть? Почему? Почему люди не могут между собой поделить: права, блага, женщин? Даже если одна сторона уступает, другой всё кажется мало, мало; власть, какой наделяются люди, их привилегированность в удовлетворении желаний - им всегда представляется недостаточной. Им надо, "в нагрузку" ещё и уничижать, третировать, вгонять в нищету, пытать, убивать других. И даже этого им мало, даже тогда они всё никак не могут насладиться своей властью. И не мёртвый холст, как ты говоришь, не идеальная субстанция являются ареной битвы, а борьба за души людей: за правду - или против неё, за человечность - или против, борьба одних с насаждением смерти (производным которой являются все системы подавления, а противопоставлением - жизнь, выраженная в искусстве), - и других за право насаждать смерть, навязывать стереотипы фальши и подавлять искусство из пушек. Вокруг материальных ценностей дерутся, отпихивая друг друга, далеко не лучшие люди. И "хороший" капиталист, и "хороший" директор социалистического предприятия готовы пожертвовать жизнью, здоровьем, счастьем других людей ради намеченной цели. Иначе им и не подступились к арене этой борьбы. То есть, за деньги и власть сражаются друг с другом только богатые люди. Бедные допускаются лишь к борьбе вокруг духовных ценностей. Этот суррогат оставлен им, чтобы наполнить хоть каким-то смыслом их существование. Таков закон жизни. Моя жизнь без живописи - ничто, тёмный колодец с бездонной глубью. Я - выражаясь языком твоего папочки - только скромный солдат. Но и для меня проекты работ, процесс их создания - то же самое, что для бизнесмена миллиардные выгодные сделки, управление денежной империей, его шикарные дома, дворцы и яхты. Что могут мне дать взамен наслаждения писать и рисовать то, что я хочу? Потрясающих женщин? Но что такое секс без любви, без обаяния? Любовь - это продолжение наших художественных идей, моих представлений, всей этой насыщенной атмосферы художественного творчества. Забери его - и вместе с ним - не станет любви. А без любви не прельстит даже самая потрясающая женщина. Допустим, в порядке обмена меня поставили бы председателем Ленинградского горисполкома? Но мне это неинтересно. Мне это ни к чему. Что мне могли бы дать? Отправку на Запад с миллиардом в кармане? Ну, хорошо, может, обладание деньгами, удовольствия и праздность заменили бы мне искусство, а вдруг нет? Вдруг после первых месяцев эйфории я бы очнулся - и понял, что потерял нечто более ценное, чем деньги. Что мне оставалось бы делать? Сброситься с Эйфелевой башни? Даже теоретически компромисс невозможен. А на практике, в реальной жизни, никто меня даже и не подумает вознаградить, если отступлюсь. Любая система, а наша - в квадрате, действует с позиции силы. Государство "считает", что жизнь - это подарок, который оно вольно в любой момент отобрать. А тоталитарное государство рассчитывается исключительно этим
"подарком"... Если бы деформирующее, уродливое начало убило во мне художника, какой бы оставался для меня смысл в жизни? Мне было бы ещё страшнее жить... А теперь им лишь остаётся сражаться со мной извне.
            - А тебе не приходила в голову мысль, что ты просто оправдываешь своё отшельничество, отказ от общественной жизни, от внешнего мира, ты просто заперся - и сидишь тут, наслаждаясь пустотой своей этой квартиры, думая, что пустота - это только то, что тебя окружает.
            - А ты не думаешь, что просто фальсифицируешь ситуацию, хотя должна это чувствовать? Разве я похож на отшельника?
            - Иногда на очень весёлого отшельника.
            - Да?
            - А что тут удивительного? Ты нигде не работаешь, сидишь тут в четырёх стенах, и вот как только покидаешь их, сразу же тебя хотят убить - чтоб ты поменьше выходил из дому... Где уж тут не веселиться! Слушай, а почему бы тебе не устроиться на работу?
            - Меня нигде не берут.
            - Неправда. Ты просто не хочешь работать.
            - Они готовы (и то не вполне уверен) предоставить мне лишь такую работу - кувалдой, лопатой, или ломиком, - после которой я не смог бы держать кисть в руках, а мольберт стал бы ассоциироваться для меня с одним из тех ящиков, что мне пришлось бы выгружать из вагонов.
            - Опять! "Они"!.. Повторяю: ты просто не хочешь работать. А зачем тебе работать? Тут у тебя всё есть. Тебе надо только сидеть и водить кистью, воображая, что ты великий художник. Да что касается меня, то я в твоей мазне определенно не вижу никакого проку...
            - Подожди!..
            - ...Да-да! И больше тебе ничего не надо...
            - Послушай! Давай оставим эту тему. Ну, пожалуйста. Прошу тебя. - Он садится на край тахты и берёт её руку. - Не надо.
            - А если я не хочу молчать? - Она вырывает руку. - Ты хочешь, чтобы я молчала? А я вот скажу тебе всё. Посмотри на себя. Да ты же просто затворник. Мизантроп. Вот и предлоги выдумываешь, чтобы шагу не делать за пределы твоей кельи. Ты посмотри на себя. Ты даже выглядишь, как бродяга! Ха-ха-ха! да ты, Серёженька, настоящий бродяга. Вот и борода! Ты знаешь, ты очень похож... -

           Сергей встаёт и с грустью смотрит на неё.

            - Ты сидишь здесь как бродяга, как зэк, а это вот - твоя камера. Да ты что это на меня так уставился? Как будто нельзя иначе смотреть! Ты заперся здесь, словно весь мир ополчился против тебя, как будто ты нашёл, как алхимическим способом делать из твоих холстов чистейшее золото, а тебе специально мешают. Думаешь, что станешь великим художником!.. А что ты на меня так уставился?
            - Мне интересно.
            - Интересно. Интересно! Что тебе интересно?
            - Интересно, что ты можешь так говорить. Вместо того, чтобы отправиться в кино с кем-то другим. Если женщина - ещё и с таким жаром - хочет вернуть тебя к "общественной жизни", - за это ведь можно всё отдать. Забросить кисти, сжечь холсты, устроиться на работу: а?! Но не могу я душой кривить. Особенно перед тобой. Знаю, что ... на этих условиях не смогу сделать тебя счастливой. Если, женившись на тебе, стану работать каким-нибудь ... плотником в ... похоронном бюро... будет... как... в душу как будто кто наплевал. Зачахну, опущусь. Жизнь у нас не сложится, вот. Не может сложиться - ... на обмане. Ну, пошли смотреть твой фильм!
            - Не пойду я теперь ни в какое кино. И вообще с тобой никуда не пойду! Тоже мне, оратор выискался! Видала я в... ввв... видала я таких ораторов! Искусство! Свобода самовыражения! Всё это пустые слова! В мире нет больше ничего, кроме обустроенной жизни, обеспеченности, финансовой независимости и крепкой семьи. Остальное - просто кривляние. Все твои друзья - а они все младше тебя на десять лет...
            - Положим, не все, и не на десять...
            - Не важно! Так вот, все твои друзья скоро перебесятся, позабудут об этих выкриках: "свобода!", "совесть!", и побегут по ниточке в отдел культуры ленгорисполкома зав. секторами работать. Ну, чего опять уставился? Что тебе теперь интересно?
            - Мне интересно, что ты и так можешь говорить. Я и не знал, что ты умеешь так разговаривать. Ты, наверное, много ... чего умеешь...
            - А ты, ты что умеешь?! Мамочка твоя позаботилась о том, чтобы тебя прописали в Ленинграде, снабжает тебя деньгами, дядюшка, какая-то бывшая большая шишка в КГБ, выхлопотал для тебя эту квартиру и помогает бездельничать своему племянничку, который только и знает, что водить кистью по холсту и не хочет работать...      
            - Замолчи!               
            - И ещё. Даже если...
            - Всё! Довольно!!! - он закрывает уши руками.
            - Ну, не хочешь слушать - тогда я пошла.
            - Не могу я это слышать! Слышишь? Не могу...
            
            Девушка встаёт, и, словно не веря своим ушам и своим глазам, словно ожидая, что Сергей скажет что-то ещё, что вернёт её, боком, оглядываясь, идёт к двери. Там она одевает туфли и плащ и выходит, осторожно прикрыв за собой дверь.

            Когда захлопнулась дверь, Сергей так и остался стоять, недвижимый, будто пригвождённый - приросший - к полу: словно не желая двигаться, действовать, дышать; чуть опомнившись, он идёт в ванную, садится на край ванны и обхватывает голову руками. Он застывает в этой позе - как в ступоре, - затем со стоном раскачивается, не отпуская рук и не распрямляясь. Он сидит так немыслимо долго, затем неожиданно вскакивает, схватив левой свою правую руку, и подставляет голову под кран. Слышно журчание воды; он стоит, склонившись под кран и не двигаясь. Когда он выпрямляется, в его глазах можно прочесть жуткую опустошённость. Он смотрит в зеркало на своё отражение, и его зрачки в зеркальной глади направлены прямо в его собственный взгляд...

            Тот же вечер... Мы видим Сергея снова на кухне со своим дядей; перед ними - початая бутылка вина.

            - Ты - просто избранник. - Язык у дяди заплетается, но он старается  говорить ясней. - Ты - Избранник. Ты просто избранник, каких Бог выбирает, чтобы они
мучились. Для маяты. Как многострадального Иова. Чтобы мучиться. Иногда за других...Я видел твои работы. Ты думаешь, что я... Я ведь тоже когда-то... Когда-то... Хотя ты полагаешь, наверное, что мы... Так вот... Кто ты? Не гениальный художник, Серёженька. И не будешь, наверное, никогда гениальным... Ты просто из-бран-ник. - Он тычет согнутым пальцем куда-то в пустоту и некоторое время молчит. - Тебе дано бремя - и ты должен его нести до конца. Роль таких, как ты, и состоит в том, чтобы нести бремя. Пока другие строят дома, пишут г е н и а л ь н ы е  картины, совершают  в е л и к и е  открытия, сочиняют  в ы д а ю щ и е с я  музыкальные произведения. Ты, ты - хотя не мне бы это говорить - несёшь за них ихнее бремя. И это бремя особого рода. Отличное от всех других. Ты, конечно, большой мастер. Я кое-что понимаю в этом. Я понимаю, ч  е г о  ты  достиг. Но тебе вряд ли суждено быть великим. Твой тип - и быть великим: несовместимо... Ты слишком честен. Слишком прямолинеен. Слишком щепетилен для того, чтобы стать знаменитостью. - Он смотрит куда-то вдаль и облокачивается руками на колени.

            Они сидят так молча, думая - каждый - о своём.

            - Ты прости, что я тебе это говорю... Мы, всё же, не чужие люди... нет, нет... Мы... Мы... с тобой. Ну, извини, извини, Серёженька. Ты обидишься на меня?.. Ну, извини...

            Сергей мягко успокаивает его и доливает ему вина.

            - Ты прости, если я что-то не так говорю. Ты понимаешь - немножко сегодня. . . Ну, в общем... Но я говорю откровенно... Если что не так, ещё раз - прости...

            Они сидят так - молча - ещё какое-то время.

            Затем Сергей говорит: "Дядя, вы не думаете идти домой?"
   
 - Да, я, пожалуй, пойду.
 - Я собрался вас проводить, но должен сначала тут подойти в одно место. Я отлучусь ненадолго, а вы можете пока прилечь поспать.
 - Да, я, вообще-то, прилягу. Что-то мне нехорошо.
 - Тогда я никуда не пойду. Посижу, пока Вам не станет лучше, а, если что - вызовем врача.
 - Да нет, кажется, просто устал. Вот чуть покемарю - и всё устаканится.
 - Вы уверены?
 - Абсолютно.
 - Вы идите туда, там ложитесь на диван. - Сергей прячет за своим жестом некоторое нежелание оставлять дядю в квартире одного. - Я ухожу ненадолго: скоро вернусь. Буквально на полчаса. Ждите меня. Дверь не захлопывается, а запирается, вы должны помнить. Я тут подойду - и  с р а з у  приду."    
 
      Когда он вернулся, дядя был уже мёртв. Он лежал с запрокинутой головой и открытым ртом, как будто храпел. Лицо его было пунцово-красным. Было почти очевидно, что это произошло только что. Сергей застывает, пораженный. Он смотрит - с полными ужаса глазами - на тело с изменившимся лицом. Вдруг в нём происходит как бы толчок. Он выскакивает из квартиры, тщательно запирает дверь - и бежит к телефону-автомату.

      "Алло! Валера! Родной! Приезжай! Срочно! Ты нужен как врач. Как врач-криминолог... Да, срочно... Потом узнаешь... Ладно!" - он вешает трубку.

      Когда Валера, его приятель, входит в квартиру сквозь незапертую дверь, Сергей сидит на стуле, спрятав лицо в ладонях. Услышав шаги, он вскакивает: "Вот; сюда, видишь?!" -
"Ты полагаешь?" - "Да. .."  -  "Хорошо, сейчас осмотрю".

      Сергей выходит на кухню, и слышно, как он там шумно пьёт воду. "Сергей! - Валера не идёт к Сергею на кухню, но зовёт его в комнату. - Отравлен. Сильная интоксикация. Через пищу. Сомнений никаких. Кто, ты полагаешь?.."  - "А  т ы  что полагаешь?" - "Сообщить властям?" - Валера задаёт этот вопрос, складывая какие-то инструменты в ящичек, принесённый с собой. -  "Позвоню я", - Сергей выглядит совершенно разбитым, усталым, очень усталым. При его мощной фигуре это ещё больше бросается в глаза. - Я хочу только, чтобы ты остался и был тут, когда они приедут". -- "Хорошо,  о с т а н у с ь." - "Спасибо", - Сергей выходит.

      Через час (?!) приезжает милиция и скорая помощь.

      Они долго говорили с Валерой - с Валерием Ивановичем, - не обращая почти никакого внимания на Сергея. Затем, когда тело уже забрали, и они собрались уезжать, майор жестом подозвал Сергея. - "Почему вы нигде не работаете?" - Сергей стоял перед ним, пристально глядя ему в глаза. - "Мне нигде не дают места. Я не могу устроиться по специальности. Не по специальности пока что не пробовал... Я полагаю..." - "Меня не интересует, что вы полагаете... Если вы не устроитесь на работу в течение самого ближайшего времени, мы вынуждены будем привлечь вас за тунеядство".

         ...Новая работа. - Работа, выполненная на одном дыхании, "не отрывая" кисти...

      На сей раз и покойный дядя признал бы, что эта работа - незаурядна. В ней весь
Ленинград-Петербург. В ней особенности и атмосфера этого огромного, великого
города. В ней негодование, обида и боль, возмущение и "голубая" тоска.

      Эта работа стоит посреди комнаты одна, сиротливая, словно не сознающая, сколько
эмоциональных токов, сколько жизненных сил вложено в неё, сколько она потребовала напряжения, труда, сверхчеловеческих усилий и смелости. Этот изящный памятник непокорённости, материализированный сгусток воли, энергии, свободолюбия и мягкой влюблённости вобрал в себя всё. Это памятник не одному человеку, но тысячам людей, объединённых одной судьбой, одним стремлением и одним городом. Одним городом...  Эта работа словно отделена уже от автора, существует сама по себе, покрытая как бы дымкой: пеленой того времени, в которое она создавалась. Он победил.

      Кисть лежит на столе. Сергей поднимается и проходит по комнате, сжимая локоть
правой руки пальцами левой. Его внушительного роста огромная фигура одна среди
стен; в нём как будто сосредоточена колоссальный огром пространства, сила,
не выплеснутая, мучащая его. Он победил. А, может быть, эта та сила, та невыразимая мощь пространства, та сила, что сохраняет его неудовлетворенность и толкает его на создание новых работ - может быть, это она победила? Он окидывает пристальным взглядом дворик, тополя с желтизной, серое ленинградское небо... Его серые, со взглядом, как блеск стального лезвия бритвы, глаза, не отрываясь, смотрят в условный объект. Город перед его окном, затаившийся, огромный, существует сам по себе, вне зависимости от чьей-либо воли, хранящий в себе не-расплетённость покоя, вместившего порок и добродетель, силу зла и святую любовь... Сергей видит подспудно пейзаж за своим окном, но перед его внутренним взором - комната отделения милиции, в которой его допрашивали как свидетеля.

      - Ну, что у вас нового? Вы обнаружили мотивы?
      - Будем искать. Будем искать... - За толстой мордой милиционера (такой непохожей на вполне человеческое лицо майора, приезжавшего к нему на квартиру) словно прячется другой человек. - Будем искать. - И он весьма добродушно протягивает руку но направлению к двери, показывая тем самым, что аудиенция окончена.

      Звонок в дверь; Сергей идёт открывать.

      "Ты?" - Да, это тот самый гость, появление какого произвело такой удручающий эффект, когда у Сергея собралась группа молодёжи, тот самый, что сел тогда с двумя сопровождающими в белую "Волгу". Он одет теперь совершенно по-другому, его даже трудно узнать. - "Привет, Сергей. Привет тебе от всех наших знакомых, которые недоумевают, почему вы, сэр, перестали показываться на людях."

      - Проходи, - Сергей неожиданно мягко приглашает его. Гость останавливается - и от удивления замирает. Оправившись от неожиданности, он проходит в комнату, где уже расположился Сергей.
      - Я тут шёл мимо, дай, думаю, зайду, может, застану нашего мастера дома... - Он стоит молча, затем продолжает: "Позавчера была выставка Василия Ивановича. Ты читал в газетах? Большой успех. 

       Сергей, будто спохватившись, заслоняет спиной мольберт и стоящую на нём
работу. Гость, словно не замечая этого движения, и, в то же время, косвенно демонстрируя, что заметил, приближается и обходит вокруг. "Постой, постой! Что это у тебя там? Новая работа? Покажи... Да ты не скромничай, дай посмотреть... Так... Ну, поздравляю... Ты очень вырос. Очень вырос. Даже для меня, профана, это... Да, так как ты насчёт того, чтобы сходить в наше прежнее заведение? Ну, Ирка, Наташка... Развеяться. Обмоем твою новую работу... Ну? Ты не думай... Это я так; мне приятно, что у меня друг художник. Я вот -  и вдруг с тобой. Да и тебе, наверное, надоело уже сидеть в четырёх стенах...".
    - Не пойду.
    - Почему? К тебе приходит твой старый друг, московский друг, и приглашает тебя... ...            
    - Разве у тебя нет других друзей. Да, к тому же, ты знаешь, что твой приятель нелюдим и не ходит по разным кафетериям, как те аристократики... -      
    - Ну и что? Я прекрасно знаю, что тебя не выудишь из твоей этой норы. Но это лишь доказывает, что без каких-то там эгоистических целей... Нет - от чистого сердца... Я вот знаю, что ты не пойдёшь, - и, всё-таки, приглашаю. Почему? Ты знаешь, мне надоели все эти "табакерки" и "мыльницы"... На-до-е-ли. Я решил вспомнить наши добрые времена. Хочу побыть с тобой. Ну, бывает такое? Ведь бывает...
      - Хорошо. А если мы с тобой пойдём, и вдруг мне кирпич на голову упадёт. Ведь я не работаю. Мне больничный не выпишут. Ты меня, что ли, кормить будешь? 
      - Кормить? Да... да, буду кормить. Буду кормить, если надо... Да мы никуда и не пойдём. Сюда такси ровно через двадцать минут подкатит. А там - Ирка и Наташка. Я знал, что у тебя буду, и сказал, чтобы за мной заехали. Думаю: зайду сюда - поедем, значит, с тобой. Ну, а нет, - что ж, без тебя едем.
      - Ладно. Допустим. А деньги? Ты же знаешь, у меня ведь и копейки в кармане не водится. Даже на пол рюмки чая... 
      - Всё в порядке. Пусть это тебя не волнует. И две копейки, и три копейки... найдём. То есть, это, конечно, хреново. Но я всё беру на себя. Раз приглашаю, то... нет проблем.
      - Хорошо, едем. Но учти и то, что я тебе сказал.
      - Нет проблем.
      - Да что ты заладил, как попугай! На тебя это не похоже. Ты обычно не падок до тавтологии...
      - Что ты имеешь в виду?
      - Абсолютно ничего. Значит, ты действительно хочешь просто со мной посидеть? Да?
      - Ну, за кого ты меня принимаешь? Ты разве не знаешь меня?
      - Я тебя знаю, как облупленного. Скажи, как там, на улице, что - пиджак или пальто - надевать?         

      Гость смотрит с таким видом, как будто от его теперешнего ответа зависит что-то крайне важное, но быстро придаёт своему лицу выражение безразличия.

      - Погода отличная. Можешь прямо так ехать. В пиджаке ты неуклюж. Такси обратно тоже уже заказано. Доставим тебя прямо домой.      
      - Ну, скажи, зачем я тебе так нужен... Зачем ты всё предусмотрел? И, кстати, по радио обещали проливные дожди в Ленинграде и Ленинградской области...

      - Я совершенно искренне. Не веришь?.. Это твоё дело.
    
      Гость отходит к двери, как будто боится нападения со стороны Сергея. Но глаза его смотрят приветливо и дружелюбно.
      - Ну, одевай, что хочешь. - Он смеётся. - Только давай побыстрей. Осталось, - он бросает беглый взгляд на часы, - три минуты.

      И гость, и хозяин стоят посреди комнаты; они похожи на китайские фарфоровые фигурки.

      Внезапно раздаётся сигнал клаксона машины. Сергей выглядывает в окно. "Это такси", - говорит его гость и первый выходит. Они спускаются по лестнице и выходят во двор. У подъезда стоит машина белого цвета с квадратиками шашечной доски, из которой выглядывают две миловидные дамы. Сергей и его приятель открывают дверцы такси, садятся в машину. Такси отъезжает от дома.

        Там, куда они входят, довольно людно. Перемигивающиеся взгляды, разговоры за столиками, улыбки - будто оттиснутые на лицах. Сергей с приятелем и с девушками проходят к дальней стене. Там больше людей, словно именно в это место все стремятся, и только временно задерживаются за столиками. Окна бара. Люди. Столики. Вертящиеся сидения у стойки. Сергей уже сидит вместе с друзьями здесь, перед стойкой бара. Девушка с жемчужными серьгами. Другая, с льняными волосами. Люди. Их много... Зачем? Что они все здесь делают? Дым сигарет. Но ведь тут не разрешается курить? Всё равно дым. Сергей сидит рядом с Наташкой. Этот свежий воздух на улице слишком подействовал на него. Этот серый сумрак, когда они вышли из машины... Он сидит рядом с Наташкой; Ира - по правую сторону. Он не старается быть обходительным, элегантным, галантным, нет, - всё получается само собой. Наклоняется к Наташке; что-то говорит ей. Он с нетерпением ожидает момента, когда его приятель будет платить. Он с интересом отмечает, что денежные купюры в руках того не подрагивают; тот отдаёт их совершенно спокойно, без малейшего колебания, словно это обрывки обёрточной бумаги. При этом лицо Сергея мрачнеет, и он наклоняется к Наташе, спрашивает у неё что-то. Она кивает. Барменша наливает Наташе новую порцию.

        В полуподвальном помещении становится всё более людно. Лица и улыбки словно за стеклом, так, будто что-то общее разделяют все: воздух, этот свет помещения? Приторные усмешки. Возбуждённый блеск глаз. Все четверо сидят какое-то время молча. Затем Сергей поднимается.
            - Ну, мне пора, - он обращается ко всем, и его бас звучит в это время с металлическим оттенком.
            - Ну, ты что? Серёжа! Ты что, в самом деле нас покинешь? Да так не делается... Покинуть дам? Мы ведь только пришли, пришли, можно сказать, ради тебя - без тебя бы остались дома. А ты... Да ты что? Серьёзно?
            - Мне надо идти.
            - Ну, на тебя это совсем не похоже...
            - Я...
            - Ты же...
            - Я же не обещал, к сожалению, что буду сидеть здесь сиднем весь вечер. Я думаю, что девушки меня извинят.
            - Не извиним, - Ира, затягиваясь сигаретой, поднимает голову, и её пропитый голос звучит ломко и с вызовом.
            - Ирочка, ты тоже  о ч е н ь  не хочешь, чтоб я уходил? Я очень обрадован. Но -
ребята - мне действительно пора. Что поделаешь? Извините. Пока! Только ты не
обижайся, да, Саня. А? Ладно? - Миша! - Сергей окликает проходящего мимо парня с волосами до плеч и с пронзительным взглядом. - Ты ведь домой? Я по твоему лицу вижу, что ты уже собрался отчаливать.
                - Ну, ухожу, - Миша кивает, нервно и глотает слюну так, что его огромный кадык тяжело поворачивается под воротником рубашки.
                - Пойдём вместе.   
                - А! Хорошо. Только я тут же иду.
                - Ну, ладно. Жди на выходе.
                - Сергей! - Саня выпил уже порядочно, и чувствуется, что ему с трудом даётся каждое слово. - Если ты уйдёшь сейчас... Да как ты можешь?! Если ты сейчас уйдёшь, мы с тобой, - он хватает одной рукой другую в характерном жесте и поднимает руки над головой. - Вот так. Ты понял? И никаких. Я тебя не знаю... тогда - и не хочу знать. Я столько для тебя сделал!.. -
                -  До свидания, девочки, - Сергей склоняется чуть-чуть вперёд. - Адьё.

                Он идёт к выходу, где всё время толпится народ. Все, что стоят здесь, -
околачиваются тут без какой-либо определённой цели. Среди них Сергей видит и Мишу.

                - Хорошо, что ты ещё здесь. Пошли!
                - Сергей, - тот как-то тянет слова, и глаза его бегают из стороны в сторону. - Ты знаешь, я сейчас на пять минут сбегаю - тут мне надо минут на пять забежать. На пять минут. Потом я точно вернусь. А ты меня подожди. Я сейчас.
                - Так ты точно домой? А то могу и без тебя. Просто как-то за компанию - в общем, вроде как бы веселее, что ли. Ещё, говорят, ты кисти продаёшь. Как раз бы и обсудили по дороге. Так ты придёшь? - Сергей почти хватает его за воротник.
                - Да-да. Я же тебе сказал. Пять минут - туда и обратно. И, если хочешь со мной, пойдём домой.

                Маленький плюгавый человечек в сером пуловере неожиданно подходит к Сергею.

                - Привет, Серёга! Кого высматриваешь?
                - Тебя, Сеня!
                - Меня?
                - Ну, да. Ты кому ещё, кроме Бурака - Саши Буракова - говорил, что я краски левые скупать собираюсь?
                - Да я же тебе вроде как помочь собирался... - Он высоко поднимает бровь.
                - Медведь тоже собирался...
                - Ну, извини...
                - И, кстати: ты слово "аксакал" слышал?
                - Да, а что?
                - Читал я в одной книжке про то, как один царский генерал тоже кому-то помочь хотел, отношения человеческие установить, показать, что обычаи местных как бы уважает. Вот поскакал он к этим то ли казахам, то ли киргизам, машет шашкой и кричит им: "Эй, вы, саксаулы!" А те вот почему-то сильно испугались...
                - Это ты к чему, к тому, что теперь... моя очередь... пугаться... или как?
                - А ты найди картинку с саксаулом - и присмотрись повнимательней.

                Сергей отступает от выхода и возвращается на прежнее место. Ира и Наташа сидят одни; Саня куда-то пропал.

                - Это я. - Сергей садится на своё прежнее место, и их тройственное молчание нелепо ощущается на фоне всеобщих разговоров.

     Приятель Сергея возвращается незаметно. "А, так ты вернулся... Ну и ладно. Ты не будь на меня в обиде. Не будь. Ну, сказал. Сказал! Плюнь на то, что я сказал. Мы друзья? Давай выпьем - и не беги никуда. Побудь со своим старым, лучшим другом".

     Сергей поднимает бокал - но не пьёт и ставит его обратно на стойку. Девушки пьют. Наташа, с блестящими глазами, с локоном волос, упавшим вперёд, наклоняется к Сергею слишком близко и чуть не опрокидывает бокал; Ира выглядит более трезвой и курит, пристально глядя вбок.

                Подходит ещё один их общий знакомый, берёт у них спички, затем подходит к своим - сидящим за столиком - приятелям.

        - У меня голова разламывается от вашего гама, - незнакомый Сергею парень в очках с женственным лицом всплескивает руками и что-то ещё - уже тише - говорит сидящим с ним парню с девушкой.

                Сергей смотрит на часы и мрачнеет. "Так вот, я же тебе говорил, что ходил на выставку Василия Ивановича. Я слышал, вы с ним... Ира, я ведь тебя не просил стряхивать пепел мне на штаны... Кстати, вы знаете, это наше давнее, старое кафе, теперь переменило часы работы, да-да... Оно теперь работает с семи до... двадцати трёх - ноль-ноль. Так что - мы сегодня поздние посетители... Да-да, с сегодняшнего дня... А ты хотел уходить..."

                Сергей снова смотрит на часы, затем посматривает в сторону выхода. Парень,
которого он раньше видел около стойки, теперь входит в дверь и как-то пристально смотрит на Саню - тут же отводя глаза в сторону. Он проходит дальше вглубь зала - и останавливается у стены.

                Внезапно гаснет свет. Гул голосов обрывается, словно его обрезали ножом; затем
возгласы и реплики постепенно усиливаются, как после возобновления верчения пластинки, превращаясь в невообразимый хаос. Все что-то кричат, и невозможно понять, что - кто - и кому говорит - и, всё-таки, все продолжают говорить одновременно. Чья-то массивная фигура пробирается в темноте мимо Сергея в сторону выхода.

                Сергей встаёт, гул голосов чуть затихает. На этот раз ненадолго. "Я повторяю, - кричит писклявый женский голос, - что по техническим причинам наше кафе прекратило свою работу".

                - Нам тут делать больше нечего, - чувствуется, что приятель Сергея поднимается, улыбаясь в темноте своей кривой усмешечкой. Часть людей пробирается к выходу, остальные сидят и, как ни в чём не бывало, продолжают разговаривать и курить. -
                - Да, у тебя как будто было предчувствие, - реплика, обращенная к Сергею, повисает в воздухе, не найдя возможного ответа.
                - Ну, что, идём на остановку троллейбуса, или как? - На сей раз и вопрос Сергея не находит продолжения в ответе, что плохо согласуется с ролью, играемой его приятелем. - Я к тебе обращаюсь или к стене, Саня?!
                - А ты чего спрашиваешь у меня? Вон спроси у девочек. Может быть, они хотят разделиться. - И чувствуется в полутьме, что он прижимает к себе Иру.
                - У меня, знаешь, нет больше желания спрашивать...
                - Прошу всех освободить помещение! - Тот же женский дискант снова прорезал воздух. - Кафе-бар прекращает свою работу.

                Все - вместе с толпой из кафе (Сергей рядом с Наташей) - выходят на воздух.

                Атмосфера на улице посвежела, чувствуется дыхание близкого дождя. Люди расходятся: по двое, по трое, группами, случайные прохожие обходят толпу. - "Такси придёт через двадцать минут, - говорит приятель Сергея, поглядывая на часы. Ира и Наташа зябко поводят плечами. - "Наташа! Ира! Идёте со мной? Так пошли. Я ждать не намерен. Айда на троллейбус."

                - Мы и не подумаем, - отвечает за всех Ира; Наташа вопросительно глядит на неё, молчит. - Зачем нам куда-то идти, если такси будет?
                - Так ты говоришь, такси будет? - Сергей пристально смотрит на товарища. - А если не будет? -
                - Не будет? Да чтоб я так жил! - как говорят в Одессе. Ладно - забирай Наташу. И
можешь валить. Никто тебя не держит. Пошли, пошли... Ну и иди! Пожалуйста. Если
тебе сегодня...
                - Так вот, я никуда не пойду, Саня.
                - Не пойдёшь? - Лицо Сани как-то разглаживается, в глазах появляются новые, смешливые искорки, словно у него пробудился вдруг особый интерес к Сергею. - Не пойдёшь? Ну и стой тут. Я не понимаю, какая мне должна быть разница... - Саня как-то слишком поспешно замолкает и оглядывается по сторонам.
                - Я никуда не пойду, постою здесь и посмотрю, как приедет твоё такси.
                - Ну, а кто тебе сказал, что оно будет секунда в секунду...  Теперешние таксисты... Но я же знаю, что такси будет...
                - Кстати, если хочешь знать, двадцать минут уже прошли.  Вот, посмотри. Или, может, тебе поближе поднести?

                Теперь только все отметили, что идёт дождь. Дождь просеивается длинными нитями; эти нити холодные и пустые. С каждой минутой дождь усиливается. И его капли
начинают ударять по тротуару с глухим стуком; всё более разъярённо.

                - Я же сказал, пошли на остановку.
                - Ну, сейчас будет такси! Что ты... х...
                - Видал я твоё такси... знаешь, где?
                - Ну, Ира, - Наташа выглядит растерянной и как бы мечущейся. - Может, всё-таки, пойдём?
                - Ведь Саня же сказал, что будет такси. Чего бежать? Когда сейчас такси
приедет...
                - Саня сказал, что будет такси. Да? Иван Сусанин тоже когда-то что-то сказал. Да помер.
                - Ну, мальчики, не ссорьтесь, - Ира смотрит своим прямым взглядом в сторону.
                - Я не понимаю, так чего ты стоишь? Иди - пожалуйста, ну, я же не держу тебя силой. А ты всё не идёшь. Два раза уже хотел куда-то бежать, и всё медлишь. Я, что, виноват, что ли? -
                - Ты, мразь!.. Хочешь знать, так я без тебя никуда не пойду. Ты меня из дому выудил - ты и должен доставить. В подъезд заведёшь - и баиньки уложишь. А раньше этого - не пойдёт, ясно? А?
      - Да, не зря Синя мне говорил, что наш Колосс на глиняных ногах. Я тебя должен и домой спроводить, и спать уложить? Ах, ты... Нет-нет, я ничего. Ничего. Я только хочу сказать, что...
                - Ребята, - Наташа, отсутствия которой никто не отметил, подбегает; с волос её капает вода. - Пойдёмте туда! - Она тянет всех внутрь кафе. Саня не говорит ни слова, но наблюдает за ней со странным выражением лица. Затем, когда все уже оказываются внутри, он заявляет: "А кто за такси будет смотреть? Такси придёт, а мы здесь".
                - Ну вот ты и смотри, - зло говорит Ира. - У тебя плащ, ты и смотри. Твоё такси ведь... - Тот поджимает губы и нервно постукивает рукой по стеклу двери. Все смотрят на дождь. Саня переводит взгляд с проезжей части улицы - на Сергея, с Сергея - на улицу.
                - И долго мы будем так стоять? - Ира со слипшимися волосами,
раскиданными по плечам, откидывает голову назад и смотрит в ничейное пространство.
                - Очевидно, пока персонал кафе не закроет это заведение и не выставит
нас на дождь...
           - Надо попросить, раз уже они нас впустили, сжалились, пусть вызовут и для нас такси. 
          - Такси не приедет.
          - Не приедет! Опять заладил. Вот накаркал...
          - Послушайте, они же сейчас вызовут все себе такси. А вдруг у них там будут свободные места - вот мы по двое и уедем.
           - У меня нет денег.
           - Брось ты, у меня есть.
           - Шу-у-ме-ело мо-оре, был рассвет и-и бу-у-ря волны по-о-днимала!
           - Саня! Перестань Слышишь?! Нас же сейчас выставят отсюда на дождь.
           - Бы-ыл рассве-ет, и бу-у-ря...
           - Да перестань ты, ну, перестань, слышишь?
           - Ну, перестал, и что?
           - Надо отсюда выбираться. Пойду поговорить насчёт такси. Может быть...

           - Ребятки! - к ним приближается маленькая, худая, шаркающая ногами по полу старушка, - ну всё. Придёцц вам выходить. Ни знаю, куда вы пойдёте в такую погод, в такой дожж. Ну, ничьо не зделать, родимыя. Закрываем, закрываем, выходиттти. - И они снова оказываются на улице.

      Дождь теперь ыльёт вовсю. Струи воды полосой проходят по асфальту - и снова однообразно шуршит и отстукивает вода. Старушка выходит за ними из двери, открывает свой дырявый старый зонт. Дождь скрывает её за пеленой струй; она словно растворяется в мокром воздухе.
               
      Струи дождя образовывают белые буруны на чёрном асфальте. На нём, казалось бы, нет уже ни песчинки. Сергей снимает пиджак и накидывает его Наташе на плечи. Саня стоит в своём плаще как бы растерянный, не подумав даже предложить полу плаща Ире. Наконец, он как бы опомнился, и они вдвоём укрываются его плащом. Подъезжает такси. Четверо работниц кафе садятся в него - и такси, рявкнув мотором, скрывается за пеленой дождя, окатив четырёх прижавшихся к стене бедолаг брызгами холодной и прозрачной воды.

Куда им идти? Единственное, самое разумное - в ближайший подъезд, в  ближайший двор; там отсидеться, пока дождь не иссякнет - пусть даже до рассвета.

Подъезжает такси. "Такси вызывали?" - "Ну, я же говорил! Вот. Садись, - Саня открывает дверцу перед Ирой, и, как ни чём не бывало, закуривает и весело смотрит на них. - Я ведь говорил, что такси придёт... А вы..." Они выезжают из-за коричнево-белого дома и поворачивают направо. Такси проезжает улицу с красными кирпичными домами и сворачивает в противоположную от дома Сергея сторону. Шофёр никак не реагирует на то, что пассажир курит в салоне машины. - "Мы сначала девочек развезём, а потом уже сами", - объясняет Саня. - "Девочек развезём? Что-то на тебя не похоже... Я тебя не узнаю, Саня. Ты никогда таким не был." - "Сергей? Я  т е б я  не узнаю, - говорит Наташа. - "Девочек развезём? Это меня не устраивает." - "Сергей? - Наташа из-под полуопущенных век смотрит томно и полным глубинной темноты взором. - "Ты меня высадишь здесь." - "Здесь? Пожалуйста... Остановите, пожалуйста, здесь." - Сергей выходит из машины. Такси уезжает.

       Ванна. Душ. Сергей вытирается полотенцем. Спать, спать... Потом, утром, проанализировать все, что было, все, что случилось. Всё, что  д о л ж н о  было случиться именно так... Почему именно так? Звонок в дверь. Сергей, ещё вытираясь полотенцем, голый, как был, подходит к двери и ждет. "Кто звонит?" Тишина, нарушаемая его собственным дыханьем. "Кто там?!" Сергей ждёт, чувствуя обнажённой спиной холодок коридора. Никто так и не отозвался. Он идёт в ванную, залезает в нижнее бельё и ложится в постель. Потолок, испещрённый белыми бликами. Блик над третьей по счёту стопкой книг. Ваза. Игрушечный стульчик с отломанной ножкой. Сергей смотрит пристально в эту полутёмную отхлань, являющуюся потолком, и, одновременно, границей его напряжённого внутреннего взора... Спать... Он ложится, накрываясь одеялом, и его грудь, как гора, выступает под белеющим в полутьме пятном пододеяльника. Дыхание его становится размеренным, он засыпает.

         Просыпается он от сильной и резкой боли. Болит всё тело. Он чувствует слабость и - под кожей - какой-то огонь. Он открывает глаза. Всё тот же потолок, испещрённый трещинками, но уже не тот, что вчера. Теперь он чувствует нахохлившуюся враждебность, источаемую всеми этими стенами. Это уже не привычное убежище, но безличная кирпичная клетка, затерянная в кишащем людьми, наполненном шевелящимися страстями, городе. Солнечный свет, проникающий полосой из окна, режет глаза, вызывая в них незнакомую боль и покалывание. Он хотел бы снова заснуть, уйти из этой комнаты, не видеть её, забыть обо всём. Он чувствует тупую и давящую, словно пресс на его теле, боль, и вдруг понимает, что болят почки. Мысли уже разбегаются, как всегда при высокой температуре, а глаза блуждают по стенам, не в силах остановить бег взгляда. Во рту пересохло. Он мучительно хочет проглотить слюну, которой в его горле нет, но не может даже слегка напрячь гортань, которая наполнена резкой, режущей болью. Он уже знает, что это болезнь, но какая? Что с ним? Что с ним случилось? Он внезапно вспоминает, что стоял не менее часа под дождём. Причина? Или мнимая причина, кем-то коварно подсунутая для замещения настоящей? Новый взрыв резкой боли потрясает всё тело, и Сергей внезапно понимает, насколько это серьёзно.

          Он встаёт, намереваясь приготовить себе завтрак, и только тут замечает, что голова кружится, а ноги не хотят слушаться и стали как ватные. Огонь во рту снова показывает ему, насколько это серьёзно, а предметы плывут куда-то, подёргиваясь на мгновение голубой дымкой. Он закрывает глаза. Верчение прекратилось, но каждый удар крови в висках вызывает в глазах, прикрытых веками, как бы красную вспышку, от которой рождаются расходящиеся "молнии" стрел. И он отмечает, что с трудом дышит, ему хочется снова улечься в постель. Он смотрит на часы. Что делать дальше? Всё тело болит; комната кружится перед глазами, как заведенная, обои на стенах чуть подрагивают, и Сергей чувствует немую угрозу, затаившуюся за ними. Именно теперь заболеть... Он открывает шкаф на кухне, заглядывает в него и достаёт таблетки. С помутневшим взором, с дрожащими руками, он выдавливает сразу четыре - и наливает себе воды. Поднося первую таблетку ко рту, он вдруг отводит руку и застывает с этой таблеткой в пальцах. Аптека? Он не дойдёт до аптеки; и, ведь может быть, "даже там?" Он чувствует свои железные бицепсы, их твёрдую застылость кожей. Сейчас в них растворена боль. Ему начинает казаться, что, не обладай он такими мышцами, эта боль была бы уменьшена наполовину... С каждой минутой эта боль растёт. Она оказывается коварней, чем казалось, она дёргает его тело, как щипцами. По сравнению с этой болью - та боль, что охватила его в первые минуты пробуждения, кажется совсем незначительной. Кровь стучит в висках уже молотами, каждая клеточка тела становится враждебной. И ещё враждебней теперь то, что лежит за окном, за дверью, там, снаружи, за пределами его горящих зрачков, его насупившейся квартиры.

          Сергей садится на табурет, сдавливая лоб руками.

          Он понимает то, что каждая секунда из теперь уходящих стала для него неоценимо важной. Жизнь - или смерть, вот что отсчитывают секунды. "Что делать, что делать?". Мысль, очень редко посещающая его, бьётся теперь у него на виске тоненькой жилкой. "Что делать?" Такой сильный, с такой мощной фигурой, человек, как он, который всегда боролся, не задумываясь об этом, теперь не знает, что делать... Сейчас ... Сергей встаёт с табуретки - это даётся ему с большими усилиями, - и с трудом подходит к двери. Он прислоняется лбом к дверному косяку и стоит так, чувствуя биение собственного сердца и ощущая холод дерева на пылающей коже лба. Подумав и оценив своё положение лихорадочным движением всего воспалённого мозга, он принимает решение - и выходит за дверь. Он спускался по лестнице с усилием, не желая, чтоб его кто-нибудь тут увидел, ощущая на губах солоноватый вкус, отмечая, как красные пятна пляшут перед глазами.
          Он спускался с огромным трудом, делая с усилием каждый шаг и хватаясь рукой за перила.

          На лбу у него выступили капельки пота; он спустился вниз и направился за угол.

          Стараясь не смотреть на прохожих, захваченный только одной мыслью: чтобы никто не успел остановить его, он доходит до телефона-автомата. Войдя в телефонную будку, он прислоняется плечом к стенке и берёт трубку. Он понимал, что в поликлинику или в больницу ему сейчас не добраться; единственный для него сейчас шанс заключается в том, чтобы вызвать домой "Скорую помощь". Он набирает номер, слыша своё хриплое дыхание. Занято. Короткие гудки в трубке смешиваются с пульсированием бьющейся жилки виска. Ещё раз тот же номер. После того, как он набирает "ноль", номер "сбрасывает". Он набирает ещё и ещё. Занято...  - длинные гудки, затем сброс... - сброс... - длинные гудки... - никаких гудков... - занято... Ему никогда не дозвониться! Кто-то стоит за этими гудками, кто-то зловещий, и хриплым голосом смеется ему в ухо... "Да! "Скорая помощь" слушает." - "Пожалуйста, вызов по адресу..." - "Что случилось?" - "Простуда, очень сильная. Высокая температура. Почки. Очень сильная боль в почках... Почему? Почему не приезжаете?! " - "Мы к тем, у кого простуда, не выезжаем... Идите в поликлинику... Всё..." - "Подождите! Постойте! Очень высокая температура. Сорок градусов... до поликлиники не дойдёт... Умирает... человек умирает... Примите, пожалуйста, вызов!.. Кто вызывает? Сосед." - "Называйте адрес." - Голос в трубке стал каким-то еле слышным... Ватным - приглушённый невидимой подушкой. Ухо его слышит голос в трубке как будто издалека, а между ними журчит вода... Он называет адрес, думая о том, что хорошо бы теперь лежать, и ему вдруг становится легче. Он вдруг чувствует себя так, как будто он не стоит, а лежит в постели. Ему не хочется никуда идти, он закрыл бы сейчас глаза и остался бы стоять в телефонной будке; но он знает, что необходимо идти, он должен идти, идти, вернуться домой. Он это знает.

          На обратном пути Сергей чувствует, что может и не дойти. Всё плывёт у него перед глазами, а некоторое облегчение, которое он почувствовал, кажется на фоне других симптомов зловещим. Поднимаясь по лестнице, он держится за перила обеими руками, он повторяет про себя какое-то глупое слово, повторяет десятки, десятки раз: словно от этого слова что-то зависит - и оно в чём-то может помочь.

          Дома Сергей понимает, что всё безнадёжно. Никакой "Скорой помощи" не будет. Проходит час, полтора; он знает, что ещё несколько десятков минут - и он не сможет больше выйти, даже встать. Боли в почках становятся невыносимыми. Всё его огромное тело представляет собой болевой сгусток; он не может больше терпеть; эта боль, она убивает его. Невероятным усилием воли он заставляет себя встать, сесть на постели, и чувствует, как сердце его начинает работать неровно, появляются сердечные боли. Никакой "Скорой" не будет. Он умрёт - и всё. Только этого можно ожидать.

          На балконе квартиры рядом или наверху начинает звучать бодрая, весёлая музыка. Это песня в стиле "кантри", которую поёт полный жизненной энергии бас, один из звёзд американского "шоу-бизнеса" пятидесятых или шестидесятых годов. Он поёт мощным, наполненным энергией голосом, с твёрдым, "медленным" американским акцентом, до пределов заполненным его мужской силой и уверенностью. Он поёт о далёких просторах Калифорнии, о том, как хорошо жить, как приятно ему катить с бутылкой вина, вместе с друзьями, в жёлтом автомобиле - и прижимать к себе подругу свободной рукой - и это всё он вспоминает, сидя на террасе кафе со своей женой.

           Сергей встаёт, и, под звуки этой музыки, почти заглушающей напряжённое биение его сердца, подступает к выходу из квартиры. Он открывает дверь - и стоит на пороге, оглушенный новым порывом невыносимой боли и внезапно охватившей его слабости. Он стоит так некоторое время, прислонившись боком к стене, затем, собравшись с силами, подходит к двери напротив и звонит, до упора вжав кнопку дверного звонка. Ему открывает опрятного вида старушка в очках с ясным и пристальным взглядом.

         - Я ваш сосед напротив, - говорит Сергей глухим, прерывающимся голосом. - У меня высокая температура и болят почки, - по его лбу стекают капельки пота, - не могли бы ли вы... ...чем-нибудь помочь?

         - Ах, что это вы... - Подозрительно-пронзительная окраска взгляда старушки не уменьшается, но её взгляд "теплеет". - Я вижу по вам, что у вас высокая температура. Идите сейчас же ложитесь! Сейчас же ложитесь! Я только запру дверь...

         Сергей стоит на пороге всё это время, пока старушка возится со своей дверью.

         - Но почему вы не ложитесь? Идите скорей в постель! Идёмте. Да вы ведь совсем больной... Вам надо "Скорую помощь".
         - Подождите... - Сергей трёт лоб, словно вспоминая что-то и силясь высказать; но видно по нему, что не может уже стоять. Сейчас лягу и скажу вам... - Он ложится и укрывается пледом.  - Позвоните по телефону 2-188-897 и позовите Синю. Скажите... Колосс... помирает... Потом... если вам не трудно, вызовите "Скорую"... Я благодарен вам заранее...   
           -  Синя... Колосс... Что это у вас там такое? Шайка, что ли? Не буду я никакого Синю звать...
           - Подождите... Посмотрите на меня. Разве не похож я на Колосса?.. 

           Старушка вдруг улыбается, но, видя состояние Сергея: прячет улыбку и кивает: "Теперь понятно. И такой громадный человек, как вы, должен так тяжело болеть?.." - И она выходит.

         Через двадцать минут приезжают Синя, Киня и Моргун, - трое в одинаковых костюмах с отливом и в одинаковых туфлях.

         - Привет Колосс! Что с тобой приключилось? - Киня входит первым и направляется к тахте, на которой лежит Сергей. - Мы прямо на концерт - и вдруг... Да ты и впрямь заболел...

         Сергей лежит и ничего не отвечает. Его наполненные болью глаза смотрят умоляюще и бессильно. Тень, которая здесь, в комнате с окнами с восточной стороны, уже начала пролегать от стены до стены, сделала его лицо каким-то мертвенным и нереальным. "Ребята! Да тут надо "Скорую помощь", - произносит Синя, глядя на Сергея из-за спины Кини, а тот толкает его в бок и заставляет замолчать. Моргун отзывает их обоих в сторону - и они о чём-то шёпотом советуются, озабоченно и неравнодушно. Киня проходит на кухню и спрашивает старушку, не вызывала ли она "Скорую помощь".

         Тем временем дверь открывается - и в квартиру входят Валера. У него с собой чемоданчик, который он, войдя в зал, ставит на пол. Он подходит к тахте и наклоняется над Сергеем, чтобы тот видел его. "Сергей, ты меня слышишь? Как ты себя чувствуешь? - Валера как бы невзначай кладёт ему руку на лоб и покачивает головой, затем берёт руку Сергея и, очевидно, щупает пульс. - Да ты, как видно, заболел не на шутку". - "Я не знаю, - голос Колосса еле слышен и сдавлен. - У меня...почки... невы-носимая боль". - Лицо Валеры мрачнеет и становится почти серым. "Так... послушаем сердце... - Киня и Болван поддерживают Сергея за плечища, пока Валера прослушивает его сердце и лёгкие. "Какие боли? Резкие? Дёргающие? Колики? Где болит?". - Закончив осмотр, Валера достаёт шприц, разбивает ампулу и набирает полный шприц лекарства. - "Так, сейчас сделаем укольчик, - Валера делает Сергею инъекцию, и тот застывает, откидываясь на подушку. -Подожди... Сейчас ещё один... обезболивающее... -  И он снова наполняет шприц.

         Когда Сергей вытягивается, укрытый пледом и уложенный на подушку, Валера спрашивает, вызывали ли "Скорую".    

            - Я вызывала в половине третьего, - старушка силится чем-то помочь, инстинктивно проводя руками по подолу платья, словно вытирая ладони о несуществующий передник, хотя видно, что она ничего уже не понимает.         
            - Так, - произносит Валера, не обращая никакого внимания на неё, словно её тут и не было, углубленный в какие-то мысли. - Значит, прошло уже два с половиной часа с момента вызова. Похоже, что и не думают ехать...    
            - Я тоже вызвал. Сразу, как только нам позвонили, - Синя поворачивает свою голову к остальным. - Правда, Киня?
           - Да, мы все вызывали. - Киня как бы смущён, он не знает, куда девать своё тело, свои руки и свой взгляд, уставленный больше в пол, что контрастирует с его крепко сбитым и выпуклым торсом.
            - Чуваки, похоже, что Сергей и сам вызывал - говорит Синя, моргая и щуря глаза.               
            - Да, он, и правда, говорил, что вызывал - как только проснулся и понял, что дела нехорошие... 
            - Так-так ... приедут ли вообще? - Валера говорит это медленно и задумчиво, и по мере того, как он выговаривал это, становился ещё более озабоченным.          
            - Я пойду позвоню, - Синя бросается к двери, взяв у своего друга Кини две копейки.
            - Там, кажется, есть телефон-автомат... -               
            - Давайте спустимся на второй этаж, к соседке, Марии, у неё телефон, - говорит старушка, силящаяся хоть чем-то помочь и хоть что-то понять.               
            - Ну, так я пошёл, - Синя выходит словно не услышав того, что говорила старушка.               
            - Витя! - Валера подзывает к себе Моргуна и нагибается ближе к нему. - Надо вызвать его мать.    
            - Его мать?! Это так серьёзно?
            - Да. - Валера отстраняется от Моргуна и косится на старушку, которая перебегает взглядом с одного лица на другое, то и дело поглядывая в сторону двери.
            - Пожалуйста, будьте добры, вскипятите, если вас это не затруднит, воду и принесите сюда грелку, она нам может понадобиться.            

           - Да что ж это такое! - Старушка не выдерживает и срывается. - Как это "не
приедут?!" Это что такое? Как они могут не приехать, если человек ... в таком состоянии? Что это делается? Как это так?! - Она размахиваем руками, и её нос, покрасневший от напряжения, сильно морщится. - Да хоть бы он и убил человека. Как вы стоите тут все - а  ещё, вроде бы, интеллигентные люди! Надо бежать, звонить, требовать, взять и отвезти его в больницу на такси, - она кивает на Сергея. - Человеку ж совсем ... худо. Так ведь... -
           -Успокойтесь, - Валера мягко берёт её за плечи выводит в коридор. - Мы всё это понимаем не хуже, чем вы... Очень вас прошу: вскипятите воду. Сейчас очень нужна кипячёная вода. Пожалуйста, вскипятите воду.

           Старушка выходит, странно и пристально глядя на него и прикрывая ладонью рот.

          Валера остаётся на коридоре один, вытирая пальцами вспотевший лоб, и, облокотившись, прислонившись к стене, как будто его вдруг одолела неимоверная усталость, как хирурга после особенно тяжёлой операции.

          - Ребята, - говорит чуть слышно Болван. - У нас через двадцать минут концерт. Что будем делать? Все смотрят на него так, что он, осекшись, замолкает.
          - Сходи, позвони шефу, - говорит Киня. - Слышишь?
          - Да; хорошо, а что я ему скажу?
          - Это нас не касается. Скажешь ты. Если позвонишь ты, а не мы, шеф тебе поверит.
          - Да, но что мы скажем людям? Ведь от этого концерта...
          - Людям? - Киня отводят его в сторону и поворачивает к стене. - Никто из них
не умрёт. Ты понял?..
          - Хорошо, Киня.
          - Вот и ладненько.
          - Ну что, Валера?
          - Не знаю. Его надо срочно госпитализировать. Я не могу ничего сделать.
          - Синя, иди позвони...
          - Чего я должен ходить?
          - Сходи, позвони, а если через полчаса не приедут, повезём на такси. Если начнётся история с географией по телефону, поедем сразу.
          - Хорошо. Но я не понимаю, чего мы ждём. Могли сразу на такси...
          - Валера лучше нас знает, что делать.
          - Хорошо. - Он выходит.

          В комнате остаются трое: Валера, Киня и Сергей. Полумрак уже скрывает углы; тени располагаются веером от окна; сваленные в стопки книги на полу и другие предметы придают всей обстановке полузагадочный и напряжённый вид, как будто из этой комнаты кто-то выбирается или здесь происходит что-то такое, во что трудно поверить в  м и р н о е  время.. Сумрак густеет, загустевает, и у всех троих на лицах, на пальцах, на плечах ощущается это вязкое вещество - сумрак.

          - Я понял! Я всё понял! - стонет Сергей. Его стон-крик похож на сдавленный полушёпот, но в этой тишине, в этой комнате он становится похожим на выстрел. И этот выстрел раздаётся у тех двоих, что стоят, за спиной. -

          - Сергей! - Валера вдруг подбегает к ложу своего приятеля, наклоняясь к его уху и становясь на колено. - Я не знаю, что сказать! Я ничего не знаю! Я боюсь. И не могу принять решения. Если они приедут, я ничего не знаю. Я не знаю, слышишь, Сергей? Слышишь?
          - Я всё понимаю, - говорит Сергей, и капельки пота на его лбу, как и его прерывистое дыхание показывают, как тяжело даётся ему каждое слово.
          - Но тебя я попытаюсь... вытащить... с... то... вытащить из этой... ж... Как же... хреново... одному принимать решение... Никак не могу решиться на эту процедуру... на эту операцию... Вдруг сейчас приедут?..

          Входит Синя с изменившимся лицом.

          - Чуваки! Я знаю, кто нам нужен. Нам нужен рабочий телефон Валеркиного тёзки. Твой блокнот у тебя с собой, Моргун? - Тот немедленно направляется к вешалке, роется в карманах плаща.
          - Вот этот номер.
          - Так это же тут рядом! Если б вспомнили раньше, могли б и бегом сгонять. Вот дырявая голова! Дуй к этой соседке, Марии. Звони до посинения, требуй Валериана Петровича, хоть бы тот был на вызове.
          - Та он же кардиолог.
          - Какая разница - кардиолог, нефролог. Лишь бы побыстрей. И, потом... он один из лучших врачей на "Скорой", это сам Виталий Борисович говорил. Он и в нефрологии работал два года. Забыли?

          Валера, уже решившийся, готовит то ли инструменты, то ли медикаменты. Он смотрит на часы.

          - Едут! - в комнату вбегает Моргун. - Уже едут! Сам Петрович. С ним ещё один врач. Сейчас будут тут.
          - Уффф... - двое облегчённо вздыхают.
          - Пока ещё рано радоваться, - шепчет им, понижая голос, Валера. - Но в больничке, думаю, откачают. И воли к жизни этому пациенту не занимать.

          Каждой клеточкой тела ощущая болевым ответом каждый толчок носилок, Сергей опускает тяжёлые веки, ставшие вмиг неимоверным грузом. Он почти не чувствует укола, когда ему в вену вставляют иглу капельницы. Ему на лицо опускают холодящую кожу маску.

          Во время короткой дороги до больницы он видит трассирующие вспышки за тяжестью закрытых век, и - в полубредовом состоянии - перед его внутренним взором возникает видение белой "Волги", пересекающей розоватые изогнутые линии на карте: границы. ТАМ САМАЯ белая "Волга" триумфально прочерчивает своей путь через Германию, Францию, Бельгию, кружит по Скандинавии, отмечается в Швейцарии, переезжает ЛаМанш, и, вдоль и поперёк исколесив Британские острова, возвращается в континентальные европейские государства, прежде, чем пересечь Атлантику. И везде на её пути остаются гроздья и россыпи орвеллианских ГЛАЗ, тиражируются кафкианские ситуации, и антиутопии воцаряются по всей планете, словно кто-то открывает повсюду на карте чёрные зонтики. И рабство - духовное и физическое - возвращается реинкарнацией феодализма, только теперь им управляют и насаждают его - вместо бывших куцых свобод - законы Иного Разума...
1984-1985, Бобруйск - Петербург (Ленинград).

ПРИМЕЧАНИЕ:
Вова Голуб: одно время - близкий друг автора, джазовый пианист, культурист и рационализатор-инженер. Окончил техникум, учился в институте на заочном отделении. Рос без отца. Мать - участница известного в республике хорового коллектива. До Юрия Тернового ("Хмыря") и Льва Гунина - участник группы Михаила Карасёва (Карася), "клавишник"; график-любитель. Вместе с Гуниным исполнял (в четыре руки) джазовые фортепианные импровизации, записи которых были утеряны. Прототипу главного героя также сопутствуют персоналии других реальных людей: Витольд Аршеневский (или Ашевский?), питерский художник-нонконформист и культурист; Володя Савельев - один из близких друзей автора.
____________
         


             СТОИТ ЛИ ВЗЫВАТЬ К ПРОШЛОМУ?

         В 10 часов 00 минут утра я снова приехал в Могилёв. Этот город - внешне серый и однообразный - через некоторое время начинает потрясать воображение своей угрюмой неестественностью. Расположенный на холмах и пересечённый оврагами, он с первого же взгляда производит удручающее впечатление. Его панорама с низких мест на высокие и с холмов на овраги воскрешает в памяти диковинный град из старой, забытой сказки. Картины чего-то уродливого и несуразного стоят в глазах, мешая сосредоточиться. На ум приходит одно-единственное сравнение: крепость. Массивные фундаменты, закованные в цемент фасады - всё это устойчиво, ощутимо, солидно, и давит своей тяжестью не только на грунт, но и на психику. В каменной крепости засела крепость нравов, уклада и быта, косность и застой мышления людей. Прохожие маршируют по улицам как-то особенно чётко и дисциплинированно. Большинство держат руки в карманах и как автоматы движутся в заданном направлении. Разговаривающих на улицах не было видно.
         Когда подъезжаешь к Могилёву, в глаза бросается странность ландшафта и растительности. На протяжении многих километров вдоль дороги простираются бесконечные заболоченные участки. Лиственные деревья принимают формы хвойных, хвойные выглядят как лиственные. Издали сразу нельзя понять, где какое. Ветви лиственных пород начинаются не как обычно - высоко от земли, - а растут, как у ели: от самого основания. Берёзы здесь достигают головокружительной высоты, а сосны и ели - карликовые, с кривыми стволами. Большинство деревьев - перекошенные, с изогнутыми очертаниями, безобразными формами. Кажется, что они растут не вверх, а вширь. Ветви многих берёз, как змеи, за отсутствием основного ствола, тянутся вверх и в стороны. Тут и там можно увидеть сросшиеся вместе берёзу и сосну, которые как будто хотят перегрызть друг другу горло. Деревья судорожно цепляются за каждый квадратный метр почвы. Нередко в лесном массиве можно заметить одно, ещё крепко стоящее на земле, но уже засохшее, без листьев или хвои, не выдержавшее жестокой борьбы за существование. От чёрных осин, от мокрой земли и колючих кустов даже сквозь окна автобуса просачивается приторный, прелый запах. Чем дальше от Могилёва, тем больше растительность начинает принимать "человеческий облик"; чем ближе к нему, тем ярче проступают контуры уродливого моренного пейзажа; и тогда всё явственней начинаешь понимать, что какая-то аномалия породила эту местность, вызвала к жизни этот город, его кривые улицы, болота, окружившие его. И тогда начинает казаться, что это адские силы, не сумев разверзнуть землю, приподняли почву, прорыли овраги, вышли наружу этими чудовищными деревьями. Такое же и общество в Могилеве - болото.
         В тот день мне надо было получить в поликлинике справку: больная нога не давала покоя. Поликлиника находилась недалеко от центра, но уже в самом чреве нецентрального Могилёва. Я шёл по улицам и с удивлением и любопытством оглядывался вокруг. Несмотря на то, что я вот уже месяц числился студентом Могилёвского Машиностроительного института, я не знал Могилёв. Я повидал в этом городе только то, что называется фасадом, и уже это одно произвело на меня неприятное впечатление. Настоящего же Могилёва я не знал. Я не знал закопченных переулков с домами, издающими вонь затхлости и гнили; рабочих районов, где, как в большом общежитии, люди подвергались неприятным, дурным процедурам, постепенно теряли чувство стыда и нравственности; не испытал того взвинченного напряжения промышленных предприятий, где, как на ринге, каждая клеточка человека насторожена, и в грязные цеха которых в предрассветном тумане, в состоянии какого-то неестественного возбуждения, двигались толпы народу. И теперь, идя по кривому переулку, мимо осыпавшихся и потемневших стен из красного кирпича, я всё ещё оценивал увиденное со стороны, не сознавая, что мне надо будет здесь жить и учиться!
         Кроме удивления и даже неясного испуга, мною овладело новое чувство, в котором я поначалу не мог разобраться. Я шёл - и пытался уловить аналогию с тем, что я уже испытывал когда-то. И вдруг я вспомнил. Глухие фасады, чередование каменных и деревянных строений, булыжная мостовая, какая-то по-особому древняя, протяжённые заборы - всё это напомнило детство, обстановку тех времён, которые безвозвратно ушли. Я видел людей с типом лица, в других местах исчезнувшим, вытесненным упрощёнными, открытыми чертами современного человека; и даже подражавшие "хиппи" или рок-музыкантам были здесь своеобразны. Они не отращивали, как молодые люди в других городах, внушительно длинные волосы, зато носили внушительно длинные усы: отличительная черта, присущая, скорее, молодому человеку тридцатых годов. Одеты все были серо, как будто в магазинах совсем не было сколько-нибудь яркой одежды.
         Постепенно всё это начало производить ещё более гнетущее впечатление. Через какое-то время я попытался присовокупить к моему интуитивному недоумению и даже отвращению обобщённые выводы, спонтанно возникавшие при наблюдении быта и облика этого странного города.
         Единственным возможным выводом, объяснявшим увиденное, был следующий. Могилёв - город, где историческое развитие отстаёт, по меньшей мере, лет на двадцать от общего исторического развития. Мода, взгляды, изменения, прогресс получают здесь распространение лишь после того, как в других местах они уже давным-давно прошли, принимая, в свою очередь, странно-искажённые местные формы.
         Могилёв не дал миру ни одного значительного человека с открытым, не направленным в себя, мышлением; отсюда не начался путь ни одного принципиально нового, революционного открытия, ни одного нововведения; его душная атмосфера губила всех талантливых, честных людей, убивала лучшие ростки в их душах; отсюда не раздался ни один призыв к демократии, ни один возглас протеста. Во времена ВКЛ Могилёв переметнулся на сторону атаманов Хмельницкого "по собственной воле", и той же лёгкостью их же и предал. Самые реакционные или предательские (заговорщицкие) тенденции той эпохи рождались тут. Именно здесь, в Могилёве, была ставка царя Николая Второго, за которой стояли именно те силы режима, что несли реакцию, репрессии, жестокость, нивелирование имперских окраин; эти же силы стояли и за причинами, приведшими к восстанию 1905 года, и за жестокостью в его подавлении; в 1917 году тут была ставка реакционных, контрреволюционных сил во главе с генералом Корниловым (ставленником феодально-монархической Великобритании); до II Мировой войны тиран советского народа Сталин желал сделать Могилёв, а не Минск, столицей Белоруссии, и только война смешала эти планы. Все эти и другие наслоения осели здесь, укрепились, пропитали собой атмосферу и жизнь города. Все наиболее реакционные, консервативные силы делали ставку на этот город, и это далеко не случайно. Прогресс в идеологии, в эстетике, культуре, архитектуре, в условиях жизни и быта в связи с запаздыванием ещё не давал тут своих преимуществ, а осаждающая город извне современность уже выдвигала всё новые требования. Эта почва постоянной вражды и обострённого естественного отбора рождала стволы таких искривлённых, страшных "деревьев" как зависть, карьеризм, бюрократизм, взяточничество и скрытый разврат (ханжество), широко разросшихся в питательной для них среде.
         С такими мыслями я подходил к поликлинике, оглядываясь по сторонам и наблюдая окружавшую меня обстановку. Поликлиника снаружи не произвела на меня особого впечатления. В жизни я видел много поликлиник: одноэтажных и многоэтажных; маленьких и больших; новых, чистых - и с грязными стёклами и заплесневевшими потолками. Все они производили на меня одинаковое впечатление - неприятное, тягостное, гнетущее. И я мог с уверенностью заключить, что из-за давящей атмосферы, пугающих процедур, административного прессинга и обоюдного недоверия никто бы "зря" ни в одну из них не пошёл. На это должна была быть достаточно основательная причина: болезнь.
         На подходе к нужному мне зданию я обратил внимание на улицу. Тут не было характерных для улиц атрибутов: проход между домами - не более. Она как будто сошла с одной из лент довоенных кинофильмов: узкие тротуары; серые однообразные дома с часто глухими стенами и высоко поднятыми над землёй окнами; отсутствие деревьев и островков земли на закованном в асфальт от дома до дома пространстве; входы прямо с тротуара, за которыми угадывались полуподвальные коридоры. До поликлиники тянулись, похожие на бараки, здания местной больницы.
         Внутри поликлиника оказалась настолько своеобразной, не вписывающейся ни в какие привычные представления, что я не сразу смог в чём-либо разобраться. Поначалу мне показалось, что я стою у касс отделения почты или на вокзале; затем стало представляться, что это вестибюль какого-то клуба, где все слоняются без определённой цели; наконец, вспомнились "лубочные" картинки сталинских времён, на которых в наигранных, неестественных позах (неизменно заключавших в себе назидательный, нравоучительный элемент) изображались группы колхозников, рабочих на фоне станков, счастливых, радостных людей, отдыхающих в построенных "для них" санаториях. Вид вестибюля этой поликлиники с находящимися здесь людьми мог бы служить иллюстрацией к такому повествованию, в котором бы рассказывалось о преимуществах советского здравоохранения 1930-х; о том, как хорошо и насколько лучше бесплатное лечение у нас - жестокой, бесчеловечной платной медицинской помощи за границей; о том, как мы должны благодарить "нашу" партию и правительство за такую заботу о нас. Это было то время, когда главное внимание уделялось величине и отделке вестибюля: вместо того, чтобы пустить эти средства на усовершенствование и отделку помещений, служащих полезным, практическим целям. А вот кабинеты осмотра и процедурные часто оказывались унизительными клетушками, что непосредственно затрудняло процесс диагностики и лечения. Зато тогда было сильнее и острее развито чувство коллективизма.
         Вестибюль оказался и в самом деле внушительных размеров. Это и создавало впечатление случайности присутствия всех этих людей, иллюзию их свободного, добровольного решения "собраться здесь", без давления болезни, без необходимости: относительная свобода пространства. Эта же свобода пространства в некоторой степени снимала налет бюрократичности, создавая, в то же время, впечатление чего-то неопределенного и неясного. Справа и слева от центрального прохода находились окошки, за которыми сидели медсестры в белых халатах. Дальше широкими, длинными ступенями холл поднимался на большую высоту, и в самом конце оканчивался двумя узкими, заржавленными подиумами - слева и справа.
         Я подошёл к одному из окошек, за которым виднелось толстое, красное лицо, и глаза, глядящие с подозрительностью и злобой. Я спросил, как мне попасть к хирургу. "Ваше фамилие, имя, отчество", - лениво, со сдерживаемой зевотой и, в то же время, не без раздражения, проскрипело лицо. Конечно, это спросил не первый попавшийся человек, но всё-таки это было неприятно. Я назвал своё имя. Сестра встала с намерением куда-то удалиться. "У меня нет карточки", - тихо проговорил я, остановив её. "То есть, как так: нет карточки?" - с укором, раздражённо-порицательно просипел голос. "Нет карточки", - повторил я. "А где же твоя карточка?" - уже издевательски, насмешливо спросила она. - "Я здесь ещё ни разу не был".

   - Давай сюда свой паспорт, - и она протянула руку.
   - Я не мог подумать, что вам понадобится мой паспорт, но у меня есть с собой студенческий билет.
   - Не нужен мне твой студенческий билет. Неси сюда свой паспорт с пропиской, а там увидим.

         Делать было нечего. Посмотрев на неё выразительно, я уже хотел было податься к двери, но, в самый последний момент, она вдруг предложила подойти к соседнему окошку. Я стал в очередь и принялся наблюдать.
         За окошком сидела женщина в белом халате и кушала булочку. Вся очередь тем временем ждала. Молчание изредка прерывалось покашливанием и разговором медсестер за окошком. Меня удивило здесь отсутствие тишины. Я привык, что в медицинских учреждениях присутствующие говорят вполголоса, что в поликлиниках всё время поддерживается покой. Здесь же такого не было, и поэтому очередь не была так тягостна. Когда я оказался у окошка и объяснил всё, сестра сделала одолжение - и дала мне номер к хирургу.
         Поднимаясь по лестнице, я ощущал неловкость от того, что хромаю, и, в то же время, мне казалось, что я хромаю недостаточно сильно. Всех первокурсников сейчас отправили на картошку, а меня и других ребят с нашего факультета оставили работать в институте. Если бы мне дали справку, я мог бы спокойно ехать домой и не сидеть в Могилёве. Теперь, подходя к кабинету, я уже воображал, как покажу врачебный документ - и буду таков.
         Попав с лестницы в коридор, я увидел типичную картину: с одной стороны двери кабинетов; с другой стороны ряд стульев или кресел с сидящими на них людьми. Но здесь было и ещё нечто, что меня поразило, и в чём я сначала, опять-таки, не мог разобраться. Я не мог избавиться от впечатления, что мне всё это уже давно знакомо и что о каждом из этих людей я могу прочесть в какой-то старой и толстой, запыленной книге, что мне известно всё их прошедшее и будущее. Я подумал, что каким-то образом перенёсся в атмосферу 1930-х годов, в душное и тяжёлое время сталинской реакции. Я смотрел на всех этих людей со стороны, как смотрят кадры кинохроники: свысока, идеализированно - абстрактно. Все эти лица наводили тоску, уныние. Всё тут напоминало время не закрывающихся дверей и позеленевших потолков.
         Медсестра, выходя из кабинета, сказала, чтобы стоявшие в очереди не рвали на себя дверь. "Не дёргайте дверь, товарищи, здесь женщина раздетая". И тут же весь коридор сбежался к не закрывающейся плотно двери смотреть на голую женщину.
         Я, дождавшись, наконец, освобождения места, тяжело опустился на стул рядом с кряхтящей и качающейся из стороны в сторону от боли старухой. Из соседней двери до меня донеслись обрывки разговора.
         "Я вас больше ни о чём не прошу", - доказывал волевой мужской голос. - "Я вам не закрою, вот и все, - кричал в ответ раздражённый женский дискант, - вы нарушили режим, и закрывать больничный я вам не буду." - "Да что это за режим такой? - иронически протестовал мужчина, - пришел я в этот день или в другой - это ведь на больничном не отразится. Какая вам разница?" - "Вы поймите, - зловеще тихо твердила врач, - ведь я не по своей прихоти не закрываю больничный. Мне это безразлично! Но с нас так требуют, ясно". - "Так что, я гулял где-нибудь, что, я разъезжал, что ли, где-нибудь в это время? Я на поезд опоздал, можете вы это понять или нет?! Я живу в деревне и каждый день езжу сюда. Вот, не успел, раньше поезд отошёл." - "Не выдумывайте, - визжала та, - как это вы ухитряетесь где-то работать и где-то жить? Неправда! Можете в другом месте сказки рассказывать!?" - "Да я тридцать лет работаю на заводе, тридцать лет езжу туда - и тридцать лет никто не задавал мне таких идиотских вопросов! Вот мой проездной билет, смотрите, пожалуйста; я могу принести вам свой паспорт с пропиской!" - "Ну, ладно, ладно, - принялась унимать его врач, - всё равно я должна написать в карточку, что режим нарушен." - "Я не знаю, как у вас здесь положено, но знаю прекрасно, что опоздал на поезд, и потому не успел. А потом прихожу: смотрю, всё уже закрыто, заперто." - "Значит, надо было раньше приходить." - "Так я же вам который раз повторяю, что опоздал на поезд!" - "Ну, что бы вы ни говорили, я не могу закрыть вам больничный. Надо было приходить в установленный день. Вот в воскресенье мы закрываем больничный, надо было приходить в воскресенье." - "Я здесь не так часто бываю, чтобы изучить все эти ваши порядки! "- "Я обязана написать в карточку о нарушении режима." - "Так вы пишите, пишите, что я нарушил хоть десять режимов; меня это мало волнует. Вы закройте больничный, а туда пишите, что хотите. Мне это безразлично." - "Нет - ответила та жёстко, - бюллетень мы вам оплачивать не будем, вы седьмого пришли? Не пришли. Значит..." - "Так вы пишите с 5-го - перебил её мужчина, - пишите с 5-го, 6-го я был уже на работе". В этот момент послышались шаги, и дверь захлопнулась.
         Разговор произвел на меня гнетущее впечатление. Я уже начал сомневаться в получении справки. Меня удивили и сами больные, сидящие тут. Удивило, что здесь нет "легких" больных. Тут сидели с переломами, сильными ожогами, с сотрясением, и так далее. Я же со своим растяжением связок, казалось, попал сюда совершенно случайно. У нас в городе для этого существовал специальный травматологический пункт при каждой больнице, где пострадавшим не приходилось ждать в огромной очереди. Здесь же все направлялись в поликлинику. Кроме того, как уже говорилось, я увидел только тяжело больных, и вскоре понял, почему.
         Между тем я всё ещё смотрел на окружающее как-то со стороны. В то же время окружение начало постепенно задевать меня. В очереди принялись спорить о месте каждого в ней, но я мало вникал в спор, хотя речь шла обо мне. "Этот парень, - говорила одна из пациенток, - пойдёт раньше, а вы, - объясняла она другой, - пойдёте после него, а после вас..." Я постарался выключить свой слух, осматриваясь по сторонам, но продолжение беседы заставило меня прислушаться. "Да что вы говорите?! Этот парень тоже в нашей очереди. Ты ведь в этот кабинет?" - спросила она меня. - "Да, - кратко подтвердил я, чувствуя, что во мне что-то дрогнуло. До сих пор я относился к происходящему довольно апатично, но то, что теперь меня причислили к этому... - я терялся в определениях - вызвало во мне чувство брезгливости, а затем заставило почувствовать свою причастность "ко всему этому". Я видел живых людей, облечённых во плоть, я почувствовал власть происходящего над собой, свою зависимость от него. Мной овладели тоска и уныние. Чувствуя потребность перекинуться с кем-нибудь словом, я попробовал заговорить с парнем в джинсовом костюме, у которого был гипс и который вызвал во мне симпатию.
         Оказалось, что он бывал за границей, и я, чтобы поддержать беседу, стал расспрашивать о восточноевропейских странах, имитируя большой интерес. Затем я заметил, что очерёдность появления всех новинок в северо-западной части страны такая: сначала Прибалтика, потом Брест и Гродно, потом Минск, Молодечино и Бобруйск, потом Витебск, затем Гомель, за ним - районные центры, такие, как Жлобин, Борисов, Рогачёв, Пуховичи, затем Могилёв. Парень как-то смущённо заулыбался - и стал посматривать на соседей. И я понял, что, попав в сталинскую эпоху, должен ожидать и более жестокой цензуры и самоцензуры, и более серьёзных последствий в связи с подобными высказываниями. То, что у нас мог сказать каждый, здесь считалось преступлением - или - подвигом. Я понял, что существование Могилёва - какой-то общественно-исторический, психофизический феномен, и, попав сюда, я становлюсь его частью. Все эти люди были как будто в состоянии фантастического гипноза, потерявшие себя под немигающим взглядом невидимого гипнотизёра, внушившего им образ мыслей, поведение и манеры тридцатых годов. Наверное, даже тому, кто прибыл извне, не так-то легко будет сбросить с себя влияние этого гипнотического наваждения. Даже "постороннему" не просто будет вырваться из этого заколдованного царства.
         Наконец, подошла моя очередь. Я хотел войти в дверь кабинета, но туда уже проскользнула женщина, стоявшая до того у двери. Эта условность настолько укрепилась в их сознании, что они - не в силах постигнуть её абсурдность - инертно следовали одному из неписанных правил, как будто посещение кабинета было невозможным без нудного подпирания двери. Их сознание не могло отделить это бессмысленное стояние от права прохода в кабинет. Тот, чья очередь была следующей, должен был выстоять на ногах, пока врач принимал предыдущего. Условность оказывалась выше принципа. Я сообразил, что столкнулся не с частным случаем, а с целой системой. Когда я вошел в кабинет, я смог убедиться в этом, и не только в этом.
         Первой репликой врача было: "Сколько раз я говорила, чтобы мне сразу приносили карточку?" А затем, посмотрев на меня, она сказала, чтобы я не заходил в пальто, а сдал его в гардероб. И, видя, что я нерешительно топчусь на середине комнаты, открыла дверь и крикнула: "Следующий!" Мне ничего не оставалось, как спуститься, несмотря на боль в ноге, в гардероб. В гардеробе у меня долго не принимали пальто: оказывается, я подавал его не по установленному правилу - к себе воротником. Наконец, пальто приняли. Я снова стал подле двери и вскоре опять попал в кабинет. Не поднимая головы, она спросила у меня фамилию и имя. Затем она замолчала, но то, что я продолжал стоять, заставило её поднять голову. Она приказала мне сесть, и я последовал её приказу. Далее, она спросила, где моя карточка. Я объяснил, что в Могилёве ещё не прописан, потому что ещё не поселился на снятой квартире. Она ответила, что, если я точно буду жить по этому адресу, я должен его назвать. У меня в кармане лежал телефон квартиры, но адреса не было, и я сказал ей об этом. Она подняла глаза вверх и объявила, что, в таком случае, принять меня не сможет. Я растерялся. Но надо было действовать решительно, и я пустился на хитрость. "Сегодня я ночую в общежитии, и буду там некоторое время, поэтому вы можете записать этот адрес". Она долго препиралась, но, в конце концов, послала меня в регистратуру за карточкой. Настроение у меня немного улучшилось, но за время многочасового пребывания в поликлинике я очень устал, и целый день не ел и не пил.
         Я взял бланк и без стука вошел в кабинет. Девушка показывала врачу свою обожжённую руку. Пришлось вернуться на коридор и опять ждать. Стрелка часов неуклонно двигалась, и, в конце концов, наступил момент, когда я снова уселся перед врачом на стул. "Ну, что у вас там? - проворчала она, сверля меня ядовитыми глазками. Я снял ботинок и принялся распутывать бинт. Бинт не поддавался. Она мотнула головой и закричала: "Надо было раньше приготовить! Что, у тебя руки не идут, что ли? Развязывай быстрей ..." Как я хотел бы сейчас ударить по её толстой свиноподобной морде. Признаюсь, что такие желания у меня иногда возникали, но в мою защиту говорит то, что они всегда оставались только желаниями. "А… проворчала она, - иди туда, там тебе развяжут, - и, открыв дверь, крикнула: "Следующий".
         Я перешёл в соседнее помещение. Когда я уже приблизился к медсестре, врач появилась в дверях и сказала, чтобы мне сразу же сделали новую повязку. Сейчас везде, по всей стране, наблюдалась нехватка бинта, и в другом городе, скорее, торговались бы из-за того, что я не пришёл со своим, купленным в аптеке, но здесь всё было по-другому. Мне сняли старый и стали готовить другой бинт.
         Я недоумевал, зачем это нужно, раз врач ещё меня не смотрела. Поэтому, не желая, чтобы мне наложили повязку до того, как ногу осмотрит врач, я хотел встать, но сестра удержала меня. Она ответила, что сама посмотрит мне ногу, тем самым усилив моё недоумение и растерянность. Я не понимал, зачем нужны были все эти перевязывания. В это время из кабинета донеслись слова врача о том, что никакого больничного она давать не будет, и чтобы её об этом даже не просили. "Вот, слышишь, доктор сказала, что никаких бюллетеней давать не будет, - сказала медсестра, - сидевшая у окна, - вот, можешь идти и не просить у неё ничего, всё равно она тебе не даст". То, что она, как попугай, повторяла за врачом всё, что бы та ни говорила, вносило комизм в ситуацию, но мне было не до смеха.
         Я поднялся и направился из комнаты медсестры в кабинет врача, но остановился на пороге, застигнутый увиденной там картиной. Спиной ко мне стояла девушка, одетая до пояса. Врач, нагнувшись, бросала на меня зловещие взгляды. Я остановился от неожиданности в дверях, застыв на одном месте. Девушка повернулась лицом к двери, и, увидев меня, нисколько не смутилась, только закрылась ладошкой и вежливо попросила меня на минутку выйти. Я сделал четыре шага назад. Стоя здесь, я стал свидетелем следующего диалога между девушкой и врачом.

   - Я не могу вам дать больничный на длительное время, - говорила врач.
   - Дайте мне хотя бы на пять дней, - попросила девушка.
   - Где вы работаете? - Девушка ответила.
   - Так вам же не надо ходить на вашей работе. Вы же руками работаете, а не ногами, - лавировала доктор. -   
   - Я вообще не могу ходить, - с настойчивостью в голосе сказала девушка, - боль сильная.
   - Ничего, ничего, - успокаивала ее врач, - ясно, что болит, - поболит и перестанет".

         Девушка вышла, демонстративно хлопнув дверью, но через минуту вернулась, согласившись на три дня.

         Я подошел к столу и начал осторожно намекать на справку. "Справку я тебе не дам, - зло сказала врачиха. Я опешил. "Как это - только и смог проговорить я. - Вы ведь меня даже не осмотрели!" - "Ты вполне можешь ходить на занятия - сказала она. Свой отказ она мотивировала отсутствием опухоли в месте растяжения. Но я не понимал, как она могла говорить об этом, не осмотрев мою ногу и даже не спросив ничего у медсестры. Моя стопа выглядела сейчас как подушка; вкруговую, от косточки до косточки, набухала внушительная гематома. Впрочем, и отсутствие опухоли через 1-2 дня после травмы - часто закономерное явление при растяжении связок. "У нас все уехали на картошку, - пояснил я. - Так дайте мне хотя бы подтверждение, что у меня растяжение связок". - Я показывал ей бумагу, выданную в травматологическом пункте нашего города. - "Ведь диагноз, который вы сами признаёте, вы можете подтвердить? Больше я у вас ничего не прошу". - "Оно у тебя в лёгкой форме, - сказала врач, - и ничего я тебе писать не буду. Да и на картошку тебе не мешало бы съездить. Там бы вылечился от всех болезней сразу". Это было уже слишком.
         Злость, стихийная и безрассудная обида закипели у меня внутри. "Вы хуже хулиганов, что сбили меня с ног! Вам на бойне место, а не в поликлинике, - отчетливо произнес я. - Вам надо быть доктором в тюрьме. Там бы ваши способности как раз и пригодились!" Теперь я понял, зачем нужны были все эти перевязывания, крики "следующий", откладывания, все эти непонятные действия: всё это делалось для того, чтобы я почувствовал себя лишним и понял бесполезность моего присутствия здесь, чтобы всё кончилось отказом в справке вне зависимости от тяжести травмы. И действительно, в то время как врач осматривала сидящих на стуле больных, я стоял у стенки и чувствовал, что я здесь совершенно случайно, что моё положение слишком неловко и что надеяться мне, в общем-то, не на что. И вот какое-то особое чувство, которое можно было бы охарактеризовать как ощущение насилия, сознание бесправия и вызвало мою резкую последнюю фразу. Она стояла, опустив руки в карманы, устремив взгляд куда-то в сторону, её толстые щёки пылали. Она сделала вид, что пропустила эти слова мимо ушей, но было заметно, что они ударили её словно электрическим током, и что даже подобие высокомерного отчуждения не скрывало напряжения ожидания следующей фразы. Но эти слова вырвались у меня непреднамеренно, и я больше ничего не сказал. Дёрнув дверь, я вышел. Эту минуту можно считать началом моего настоящего пребывания в Могилёве.
         На коридоре меня стали расспрашивать, можно ли войти в кабинет, но я, чувствуя тяжесть в душе и отчаяние, не в силах думать и действовать, чуть слышно пробормотал: "Не знаю". Проходя через коридор, я спустился вниз, оказавшись у гардероба. После переживаний в кабинете и требований номера, после долгого ожидания в полутемном коридоре наступило какое-то облегчение, и, в то же время, сделалось как-то тоскливо и пусто. Я шёл по улице, не производя про себя никаких замечаний и не анализируя увиденное; ощущая безысходность, я ещё цеплялся за край самообладания, хотя и чувствовал, что качусь на самое дно чего-то такого, названия чему ещё не подобрал.
         Прежде всего, я решил пойти в общежитие, чтобы позвонить на квартиру. Телефоны-автоматы были и в других местах, но я представлял общежитие как что-то близкое, как гостиницу или вокзал, по своей функции находящихся словно ближе к дому, к родному городу. Впоследствии я узнал, что оно представляет из себя на самом деле.
         По телефону я выяснил адрес, и с трудом поплёлся туда. На ногу ступить было невозможно, а на автобусе я ехать не решался, боясь пропустить нужный дом. Теперь, двигаясь вдоль строений и с трудом различая цифры - номера домов - на маленьких грязных дощечках, я вспоминал огромные цифры на стенах зданий своего города: нововведение, которое я проклинал и находил безвкусным. Взирая на ничего не выражающие "коробки" современных зданий, я думал о том, что настоящая архитектура погибла и ушла в прошлое. Я вздыхал о стилях готики, рококо и барокко как о потерянном варварством XX века прекрасном. Я мечтал о незагрязнённом воздухе, не вырубленных лесах, не обмелевших реках прошлых столетий, не вынося вида стандартизированных жилых сот. Но теперь, находясь среди целого моря эклектических зданий сталинской эпохи, лицезря их слащаво-гнусный, надменный оттенок, их безглазо-серые фасады, я вспоминал о плоских домах из белого кирпича как о чём-то родном, близком, добром и желанном. Если геометрически правильные современные здания, отняв прекрасное, просто никак не воздействовали на мои чувства, то серые стены на массивных фундаментах подавляли волю, угнетали психику, делали меня слабым и повинующимся перед лицом тотально серого мира. Новые здания непременно покрывались цементом, расчленялись неизменными парадными входами с огромными дверями, и местные архитекторы (в чём надо отдать им должное) упорно ухитрялись при современной технике строительства и новых материалах, сохранять формы и пропорции времён сталинского неоклассицизма и эклектики.
         Так, идя по улице, я невольно отмечал всё это и ужасался увиденному. Я чувствовал себя беспомощным и одиноким; мне было тяжело и тоскливо. И вокруг становилось мрачно и пусто. Мало того, что я не готовил себя к прозябанию в этих стенах: я ощущал ещё что-то, что вызывало протест. Я не мог смириться с увиденным и должен был найти выход. Пока же я еле двигался, и каждый квартал превращался в бесконечную пытку, в продирание сквозь усталость, боль, серую пустоту и тоскливое одиночество, сквозь толпу, которая пока была для меня безлика. Нельзя передать того, что делалось в этот момент у меня в душе. Всё это было так, как если бы я каждый день проходил мимо приклеенного на стену листка, и вдруг однажды прочёл, что это мой смертный приговор. Я знал, что всё это угрюмо, безобразно, гнусно, но страшнее всего было то, что мне пришлось бы с этим смириться, и, как бы ни ненавидел я это, оно должно было влезть ко мне в душу, это и было самое ужасное. Я смотрел вверх, и не мог даже мысленно унестись прочь.
         Так, копаясь в мыслях, судорожно цепляясь за привычное и далёкое, я дошёл до дома, привлёкшего меня запылённой грязной дощечкой, золотистые осыпавшиеся буквы которой говорили о том, что когда-то здесь допрашивали одного из декабристов, в этом затхлом невзрачном доме. Я дотронулся рукой до головы, сняв несуществующий котелок. Не преклонять же здесь колено: я лишь мысленно выразил своё солидарное почтение, но прохожие уже стали толкать меня, бросая подозрительные взгляды, и я непроизвольно двинулся дальше, направленный в лабиринт квартир и окон, среди которых была "моя" квартира и окно угла, отведённого мне.
         Поднявшись по лестнице, я позвонил в дверь, и был встречен хозяйкой, ждавшей меня. Она прочла мне длинную речь и вскоре ушла, а я, оставшись один, смог ещё раз обдумать своё положение.
         В помещении настроение у меня стало ещё тоскливее, и несвежий воздух квартиры начал окончательно выводить меня из себя. Я обдумывал всё это, и мои мысли не приносили мне ни облегчения, ни желаемого выхода. Я мог бы перевестись на заочное, но меня тотчас бы забрали в армию, а это было для меня равносильно смерти. Выхода я не видел.
         "Странно, - думал я, - мысли об уходе из института или переводе на заочное лезут мне в голову уже до начала учебного года. Но можно ведь перевестись в другой институт, в другой город. Как это я об этом раньше не подумал? Надо это сделать сейчас же, не медля, не откладывая. Я посмотрел на часы. Было 9 вечера. Идти было уже некуда, да и вообще, желание куда-то лететь, бежать было вовсе не умозаключением, не обдуманным поступком; это был лишь порыв. Подождав ещё час, и не дождавшись хозяев, я лёг спать с некоторым просветлением.
         Назавтра утро встретило меня неприятным тарахтением экскаватора и речью, манеру которой я бы безошибочно отнёс к 1930-м годам. Со сна я ещё не совсем понимал, где я, и готов был ещё раз проснуться, но в тот момент всё вспомнил, и тоска сжала мне сердце, заполонила всё, тоска и страх, которые отнимали все желания и лишали работоспособности. Я встал и вскоре оказался на улице.
         Небо было голубым; на нём сияло неяркое осеннее солнце. Я опустил глаза. Тёмно-серые стены, освещаемые приветливым солнцем, заметно оживлялись, в то же время выглядя ещё мрачнее и ещё более уныло. Так бывает, когда падающий сквозь решётки свет веселит и прихорашивает хрупкую и бледную тюремную атмосферу, в то же время напоминая о большом, огромном, желаемом и прекрасном свободном мире за стенами, о свободе, становящейся как бы материальной в этих стенах. И в этом солнце было что-то грубое, непристойное, поддельное, потому что без солнца этот город не жил, а сейчас он жил, и, значит - существовал.
         День здесь начинался рано. То ли предприятия открывались раньше, то ли была здесь какая-то другая причина, но уже в шесть утра на улице было полно людей. Я еще не знал, куда мне идти, и, несмотря на больную ногу, бесцельно шатался по улицам. Я вспомнил свою вчерашнюю решимость и грустно улы6нулся. И всё-таки я хотел найти выход. Может быть - пойти в институт и узнать у кого-нибудь о возможности перевода в другой город. По пути я думал о ловушке, в которой я оказался, и мрачные мысли лезли мне в голову.
         "Раз, - думал я, - в Могилёве нет диссидентов, нет интеллектуальной жизни, не значит ли это, что найдено универсальное средство для борьбы со свободомыслием? Но это было не так. Всё дело в том, что Могилёв отставал не от всего остального мира, а от остального Советского Союза, который никак не может отставать по отношению к самому себе. И распространить это свойство на весь Советский Союз было невозможно.
         С этими мыслями я подошёл к институту и отправился на поиски того, кто мог бы ответить на вопрос о переводе.
         Я осторожно двигался по коридору, прижимаясь к стенам, зная, что, если меня кто-нибудь увидит, они заставят меня работать, и, возможно, с теми, кого я не знаю и у кого не смогу ничего спросить. Наконец, я случайно наткнулся на того, кто мне был нужен. Это был парень - тоже с Украины, - с которым я вместе поступал. По административным вопросам он был намного осведомлённее меня. Он стоял у стены и прибивал что-то молотком к стенду. Убедившись, что здесь никого нет, я подошел к нему и поздоровался.

   - Я хочу перевестись в другой институт, - сказал я ему.
   - Ты что, ты ведь даже не учился.
   - Только ты никому не говори, - предупредил его я.
   - Постой, а куда ты хочешь перевестись, - отступив на шаг, спросил он. - В целом Союзе, по-моему, всего три машиностроительных института. Но в Белоруссии, точно, больше такого института нет. Так что, перевестись невозможно.
   - Невозможно, - чуть не плача повторил я. - Невозможно.

         Повернувшись, я вышел. Это был второй удар для меня здесь, в Могилёве. Надежды не оставалось.

         Потянулись однообразные, серые, как сама придавленная жизнь, дни: светлые или пасмурные, полные тревог и огорчёний, полные мимолетной радости и бледной надежды. Всё угрюмее и угрюмее становилось вокруг, всё больше жизнь вертелась вокруг отметок и дисциплины, общественной работы - и снова отметок. Всё длиннее становились осенние вечера, проходящие за сидением над формулами и чертежами, в тускло освещённой комнате, после одинаковых собраний, лекций, вечеров. Сыпал, падал мокрый снег, заметая крыльцо, дома, прошлое и кровавый след на тротуаре у общежития. Всё больше я замечал, как с течением временим уходит от меня мое прошлое - мои желания, надежды и идеалы, превращаясь в серое месиво не забытого, но уже поблекшего прошедшего. И всё больше чувствовалось, что за это время я потерял частицу самого себя, ту самую частицу, которая вечно живёт в каждом ищущем человеке, толкая его на подвиги, на приключения, на поиски счастья и прекрасного. Частицу, не нужную в этом забытом людьми и всем миром городе. И тогда я решил во что бы то ни стало поехать домой. Воскресенья мне было недостаточно, а других свободных дней не было. И я решил: пусть меня выгонят, но я поеду домой, и, может быть, найду выход. Я собрал вещи, и, чтобы прогулять как можно меньше, отправился на автостанцию в субботу.

         Автостанция встретила меня говором, мешками, корзинами и длинными очередями. Я стал в одну из них и принялся терпеливо дожидаться. Когда подошла моя очередь, я увидел в окошке бесстрастные глаза и кривые губы. "Дайте, пожалуйста, билет на автобус Минск-Чернигов." - "Билетов нет, - отвечал голос, и эта фраза звучала для меня обидней любого оскорбления. Я вспомнил, что это суббота, и транспорт перегружен, что сегодня едут стоя и сидя, на такси и на попутных машинах, часами стоят в очередях, потому что автобусов не хватает, вспомнил, что водители такси и автобусов, кассиры и государство зарабатывают на этом огромные деньги. Моя поездка сорвалась.

         В следующую субботу я опять был на автовокзале, и опять безуспешно. Я ходил на железнодорожный, на автовокзалы, хотел было уже купить билет на автобус, идущий по другому маршруту, но внутри у меня что-то сломалось. Не знаю, что случилось со мной, но я сдался. Я двигался, что-то говорил, что-то делал, о чём-то думал, но я был уже не я, и билет мне уже не был нужен.

         Прошло время. Настал, наконец, такой день, когда я смог поехать домой.

         Стояли холодные январские дни. Снег ослепительно сверкал вокруг. С радостным воодушевлением я шагал по направлению к вокзалу. В автобусе я буквально "прилип" к оконному стеклу, рассматривая незнакомые мне, а затем все более и более знакомые места. Наконец, я проезжаю по заснеженным, освещённым голубым вечерним светом улицам родного города! Но я вижу только один цвет - серый. Праздничный свет побеленных домиков, красный цвет старой кладки, голубое сияние неоновых ламп умерли для меня, оставив только грязный след выцветшего цемента. Настоящее также умерло для меня. Я смотрел на здания, знакомые с детства, а видел мрачные кварталы бюрократического Могилёва. Всматриваясь в улицы, я хотел найти что-то своё, собственное, близкое, но всё было глухо и незнакомо. Налет серой пыли, серого воздуха и серой жизни не снимался ничем, не сдирался вместе с кожей, не счищался даже наждачной бумагой...
         Навязанное мне прошлое, не моё, не пережитое мной, чуждое, тяжёлым камнем тянуло на дно. Всё настоящее преломлялось через это зеркало дней и событий, ушедших в невозвратимую даль, свидетелем которых я никогда не был: даже тогда, когда прихотью судьбы был снова возвращён в сегодня. События, пленником которых я стал независимо от моей воли. События, которые отныне всегда сопровождали меня, где бы я ни был. Я знал, что сейчас не стану уже ни толковым конструктором, ни педагогом, ни хорошим инженером, но главное заключалось в том, что у меня внутри что-то оборвалось. И на место изначального придвинулось что-то фальшивое. Что-то, ослабляющее волю к поиску, угнетающее рассудок и путающее мысли.
         Возврат в прошлое возможен. Я убедился в этом наяву. Нельзя не любить прошлое или ругать его - в сравнении с настоящим. Прошлое чище, лучше, понятнее. Но оно становится тюрьмой, когда из него нет доступа в настоящее. Серой, мрачной, ледяной камерой, какой является Могилёв. Тюрьмой, где удовлетворение физиологических инстинктов и примитивное прозябание стало всем смыслом жизни. Тюрьмой, которая медленно и неуклонно перебирается к тебе в голову, и там разрушить её уже невозможно. Тюрьмой, в которой объединяются и сладкие вздохи, и горькие рыдания, и предсмертная судорога. Люди будущего знают: такое не должно повториться. Ход времени назад невозможен. Они чувствуют себя защищёнными перед ним. И люди будущего безразлично проходят мимо прошлого, которое они называют невозвратимым. Но прошлое возвращается, и люди будущего горько клянут себя за невнимание к событиям, минувшим давным-давно, и забытым. Люди будущего - мы, люди настоящёго - мы; люди прошлого - мы опять же. Мы бессильны перед лицом э т о г о, того, что мы не в состоянии определить, назвать точно. Это всё, что мне осталось ещё сказать. Мой язык умер. Он омертвел и больше не будет говорить. Я не желаю произносить ни слова, не желаю решать, не желаю думать. Завтра я пойду в кино, куда я ещё ни разу не ходил в этом проклятом городе, завтра соберусь с товарищами, буду делать так, как делают все, и не искать собственных решений. Прошлое вступает в свои права. "Тот прав, у кого больше прав, - говорят в народе. Я бессилен перед ним. Что я могу сделать один в этом зловонном городе-государстве. Что я могу предпринять, придумать, открыть нового в тысячу раз открытой истине? Я погиб, я уничтожен, я умер...

Осень, 1973 года. Могилёв.

_______________________
Copyright © Lev Gunin
- - - - - - - - -




           АНЕКДОТЫ
Лев Гунин
    
     раздел первый: диалоги


-----------------------
- Доктор, у меня проблемы с ногами.
- А Вы что думали, что без ног проблем нет?
-----------------------
- Официант! Мне двойную.
- Двойная у нас стоит дороже.
- Ну, тогда одну, а потом ещё раз одну.
----------------------
- Папа, а почему американский флаг звёздно-полосатый?
- Звезданись об решётку - узнаешь.
----------------------
- Папа, а почему на израильском флаге звезда голубая?
- Из солидарности, сынок.
----------------------
- Гражданин, почему вы ездите без билета?
- Потому что билет ездит без меня.
----------------------
- Папа, а почему зубного врача называют "доктор"?
- Потому, сынок, что...
- Папа, это объяснение я уже слышал... Ты маме уже объяснял,
что зубной врач дерёт всё: и зубы, и деньги, и называл его
живодёром.
---------------------
- Мариночка, откуда у тебя такая плохая оценка?
- Понимаешь, мама, я попросила Галину Сергеевну вызвать
меня к доске, когда я выучу урок, а она сделала всё наоборот.
---------------------
- Ну, вот, опять мои очки куда-то запропастились...
- Если свой нос ты называешь "куда-то", то они запропастились
именно туда.
---------------------
- Дети, придумайте 3 примера с предлогом "между". Кто первый
придумает, поднимает руку. Да, Боренька...
- Между нами, между строк, между ног.
---------------------
- На что жалуетесь?
- На ноги.
- Где конкретно? Что Вас беспокоит? Снизу? Сверху?
- Сверху.
- Ну, говорите же! Правая? Левая?
- Между, доктор...
---------------------
- Купите Хербалайф: забудете, что такое полнота.
- Нет, спасибо, забыть я могу и бесплатно.
--------------------
- Гляньте, подруги, вот реклама Хербалайфа.
- Нет, в моей дырявой голове точно не удержится это иностранное слово.
- Так давайте запоминать по слогам. Слог я, и вы по слогу.
- Начали!
- Хер...
--------------------
- Слышь, муженёк, тебе обязательно надо бросить курить.
- Бросить я могу, а вот не курить...
--------------------
- Мы вчера поспорили с Петькой на пол-литра, что я смогу до обеда не пить.
- Ну, и кто выиграл спор?
- А никто. Петька до обеда не выдержал.
--------------------
- Скажите, дети, чем отличается профессия от азартного увлечения. Да, Боренька!..
- Тем, что профессия приносит деньги, а увлечение большие деньги.
--------------------
- Скажите, девушка, где же я вас мог видеть?
- Сейчас звездану по башке – так и не вспомнишь!
--------------------
- Ну-ка, подай мне газету, дорогая. Спасибо.
- И что там пишут?
- Вот, на второй полосе: "Расизм в Америке".
- В Америке? Он уже и до Америки добрался?
--------------------
- Смотри, что я купила в киоске! Иностранная газета,
Morning Star!
- И что там интересного?
- Вот, например: "В Америке белые всё называют по-своему,
возмущаются активисты. Белый Медведь, Белая горячка, Белый Дом...
Ну, что за дискриминация чернокожих!".
--------------------
- Мам, скажи, а десантники правда летают?
- А чего ты спрашиваешь?
- Вот папа разговаривал по телефону с тётей Неллей, и сказал,
чтобы она захватила подругу, и высадила десант на его и дядин
Петин аэродром.
- Скоро увидишь: как она у меня полетит, да так, что забудет
про мягкую посадку.
--------------------
- Дядя Толя!
- Угу...
- А ты учил английский?
- Угу...
- Тогда скажи, что такое лорд?
- Так обращаются к Богу в одной толстой книжке.
- А тут написано "палата лордов". Они, что, все боги?
- Наверное, мнят себя богами. Палата номер 6, палата лордов...
--------------------
- Мама, в каком городе мы живём?
- Ну, ты же знаешь: в Москве.
- А что значит "Москва"?
- Наверное, "мос" - это мох.
- А "ква"?
- Вот прицепилась! Будешь задавать много вопросов:
сама станешь квакушей.
--------------------
- Боренька! Ты что, хочешь выйти к доске?
- Нет, я хочу спросить.
- Спрашивай.
- Вот тут написано: мы ответим на их ядерный удар
своим ударом. Они что, все ударенные?
--------------------
- Мариша, можно у тебя занять до получки?
- А что, ты уже и на работу устроилась?
- Пока нет, но авансы уже получаю.
--------------------
- Я вот всё думаю: что делают американские солдаты в Европе?
- Наверное, то же, что белые медведи в Африке.
--------------------
- Папа, учительница по биологии сказала, что крокодилов
нельзя обижать, и что гиены, койоты, змеи, крысы: все они
имеют право жить в городе, потому что нами захвачена и
разрушена их естественная среда обитания.
- Тогда пусть поселит в своей квартире слона, и посмотрит,
чья это будет среда обитания.
--------------------
- Ребята! Что будем делать после школы?
- То, что и теперь.
- Так мы ведь ничего не делаем…
--------------------
- А папа сказал, что решит за меня все вопросы.
- Ну, пусть придёт на госэкзамен - и решает.
--------------------
- Я тут читаю: гонки по просёлочной дороге; гонки с препятствиями...
А тут вот написано: гонка вооружений. Это что: тоже компьютерная игра?
--------------------
- Боренька, что ты здесь нарисовал?
- Слона.
- Почему же он двойной? И где ты видел слона с одним ухом?
- А мама сказала дяде Володе, что он танцует как слон, и что ему второй
слон на ухо наступил.
______________________


   раздел второй: афоризмы

Звери обрастают мехом, а люди вещами.
----------------------------------------------------
Чтобы врачи серьёзно к Вам отнеслись, надо быть серьёзно при смерти.
-----------------------------------------------------
Налогопед всё исправит.
-----------------------------------------------------
На то и НАТО, что на то.
-----------------------------------------------------
Открытия как открывают - так и закрывают.
-----------------------------------------------------
Обещания как фальшивые деньги. Дают рубль, а выходит ничего.
-----------------------------------------------------



СОН И ЯВЬ

             1973-1974

Снова глухой удар прозвучал в темноте. Раздался звон, и голос, напоминающий о времени, произнёс, что оно истекает. Я молчал, погружённый в свои размышления, и знакомые и незнакомые мне образы колыхались перед глазами. Спускаясь с холма, проехал автобус, который обычно вёз меня на учёбу; вот прошел пьяный, которого я видел тут каждый день; вот, маня неизвестностью, освещённые последним лучом солнца, проплыли незнакомые кварталы. И вдруг, как тяжелое и страшное напоминание, возникла фраза о том, что меня отчисляют из музучилища. Но всё мгновенно потонуло в рычащем саркастическом хохоте, и волна диалогов захватила всё в свой легкомысленный и беззаботный хоровод. Я силился, напрягая ум, что-то вспомнить, но мозг был словно чем-то оплетён, и я через силу улыбался, а потом отбросил попытки и стал легко радоваться, глядя на маленьких человечков, скачущих и веселящихся вверху и внизу. Вскоре опять сделалось тихо и безрадостно, и я опять очутился наедине со своими мыслями... И тут я встретил е г о.
Он возник нежданно, словно выйдя из небытия, и я угадал, что он и есть тот, кто мне так нужен. Он содержал в себе заряд решимости, и, в то же время, всезнания, словно всё происходящее было им давно предугадано. И всё-таки он заговорил со мной первым. Обращаясь ко мне, он напомнил, что всё случившееся вытекает из всего предыдущего, и что, таким образом, моя судьба давно предрешена. Я не был согласен с этим; я был уверен, что человек сам творит своё будущее, и действует, приняв своё собственное решение.
"Посмотри вокруг, - сказал он. - Те, которые живут и которые действуют по своему усмотрению, в своих поступках неизменно зависят от огромного множества людей и явлений, а те, в свою очередь, тоже зависят от множества. Совокупность живущих под солнцем возможно принимать за одну действующую в Мире душу, помыслы и действия которой направляет кто и что - неизвестно. Отдельный человек не имеет права и способа выбирать, ибо два противоположных действия всегда приведут к одному и тому же результату".
Хотя мне было чуждо и дико слышать то, что я слышал, я почувствовал доверие и симпатию, и осознал, что он может думать параллельно, то есть, не подавляя мои собственные мысли. В знак дружбы и расположения он пригласил меня перейти в его оболочку, и я принял приглашение, чтобы, сливаясь с ним в одно целое, смог лучше понять его и выразить своё почтение и признательность.

Было поздно. Автобус, разбрызгивая запахи масла и бензина, летел сквозь время, унося бездумные рассуждения и, объятое вожделением, осязаемое скопление человеческих тел.
Он сидел на заднем сидении, закрыв глаза и не внимая происходящему. Мыслями он уносился намного дальше времени, но, находясь в этой, сковывающей движения, массе, мог лишь предопределить, но не изменить происходящего. Он оценивал и объяснял Историю, не ограниченный рамками Времени и Периодов.

"Когда царь Навуходоносор вошел в свою, расположенную во дворце, почивальню, он увидел, что все вещи, лежащие в ней, находятся в беспорядке. Позвав двух слуг, он приказал им убрать комнату и наказать виновных. Но прошло время, а виновные не были найдены. Через какой-то промежуток времени он обнаружил, что, используя различные предметы, он сам приводит комнату в беспорядок. Выходит, он должен был наказать сам себя, именно он, недовольный беспорядком.

Через годы и столетия ветер нёс песок по разбросанным в беспорядке обломкам вавилонских строений...

В период до и после двух Мировых войн, - говорил чей-то голос, - Россия проглатывала, рискуя быть проглоченной. (В это время человек с бородой протягивал прут, острым концом упиравшийся в пустоту, а другой человек в шляпе, и тоже седой и властный, ударял по нему чем-то, что протыкалось, но продолжало оставаться целым). Теперь же, когда всё рискует быть уничтоженным, Советская Россия боится... нет, не боится, а: в эпоху наступившего атомного равновесия /в этот момент на землю упали два, скрещённых нами, тяжёлых железных стержня, и мы разбежались в разные стороны, как будто опасаясь взрыва/ никто не желает войны. Но, терзаемый генезисом народов и своей собственной противоречивостью, Советский Союз распадётся, как дрогнула от разраставшихся волнений и под напором внешних врагов Священная Римская Империя".

Тут я сам вздрогнул, издав при этом беззвучный или звучащий, крик. Было такое ощущение, как будто что-то вывело меня из забытья, непрошено ворвавшись в мои мысли: как выстрел, прозвучавший в полной, ничем не нарушаемой, тишине. Я упрекал себя за то, что поддался этому соблазну, этому наваждению, но слишком поздно: я не мог удержать эти, исчезающие, как дым, видения.

Надо мной стояла мама и будила меня, делая что-то со мной или с моим ускользающим воображением.

Минуло полседьмого утра. Я должен был снова ехать в другой город, в училище, чтобы окончательно узнать, какова моя участь. Было невыносимо жаль, что я не дослушал его слова, но надо идти, времени совсем не осталось.

Дикая тоска овладела мной. Я провел рукой по лицу и стал собираться. Руки, после вчерашнего, дрожали, а перед глазами всё плыло. Кушая, я думал о пустяках, о том, что узор на потолке, образованный потрескавшейся краской, почему-то тянется в одном направлении, и что надо пойти в комнату и открыть балкон, что представлялось полной бессмыслицей. Но как только я перестал жевать, я опять погрузился в мрачные до ужаса мысли.

Вздохнув, я вытер руки и пошёл собирать вещи. Идя по улице, я думал о том, что прохожие обо всем догадаются по моему виду, и мне было, почему-то, неловко. К тому же, меня водило из стороны в сторону, и я не был уверен, так ли я делаю шаг за шагом, или идти надо как-то иначе. Я думал ещё, что, если ко мне кто-нибудь обратится, мой голос будет дрожать, и я не знал, смогу ли я вообще говорить. В автобусе я сел, и всю дорогу смотрел в одну точку. Когда я вспоминал преподавательницу, торжествующую от злорадства, когда она, затягиваясь сигаретой, устремляла своё толстое лицо вверх, меня передергивало от отвращения. Голова кружилась, во рту ощущался противный и горький металлический привкус.

Тоска становилась всё сильнее по мере приближения к другому городу. И вот я уже там, где сел, ожидая - чего? - неизвестно. Училище теперь более чем всегда показалось мне больницей или детским домом, где специфический запах заменяла тошнота, подкатывающая к горлу, страх перед смертью - десятки всевозможных страхов, а белоснежную среду - канцелярская атмосфера и "стерильность" поведения. Но здесь было ещё что-то особое - страшное, наводящее тоску, - что нельзя объяснить просто ассоциациями, что присуще лишь больницам и тюрьмам. Может быть, это витали души, загубленные в этих стенах, а, может быть, это выходили наружу бесконечные человеческие страдания.

Я был не первым и не последним среди тех, кого собирались исключить из училища, но, если одни воспринимали это как закрытие доступа к профессии умственного труда, другие как крушение своих надежд на будущее, третьи как величайший позор и связанные с ним последствия, у меня ко всему этому примешивалось ещё одно - любовь к музыке, без которой я не мог жить.
Злости не было. Она пришла тогда, когда у меня возникло желание что-то сделать с ними: раскрошить, размазать их по стенке, то есть потребность чисто физического действия. Разумеется, всё это было продуктом отчаяния, но отчаяния не напрасного, не беспочвенного, и, если была злость, то не беспричинная, не из-за пустяка.

Был у нас один студент, злой по натуре и очень хмурый. Его отличали маленькие, заплывшие глазки, и лицо наглеца. Он никогда не давал себя в обиду, и невозможно было поверить, что с ним что-либо могло приключиться. А, между тем, с ним произошла вот какая история.
При всем том, что по своей специальности он музыкант отменный (насколько может быть человек, ничего не чувствующий, музыкантом) и что училищная администрация предпочитает любить людей такого типа, у него что-то произошло с той самой преподавательницей, которая и мне поставила "неуд.". Из-за чего он с ней "заелся" или вызвал её антипатию, не знаю, но она начала его травить на всех своих уроках. Возможно, не последнюю роль сыграло его "еврейское" происхождение; с большей достоверностью я судить об этом не в состоянии.
Она вела у него второстепенные предметы, но, если она того захотела, и, если решила "завалить" кого на экзамене, никто уже не мог "меченому" помочь. Что самое странное и непривычное для постороннего в этой и аналогичных историях: это то, что преподаватель обычно сам недвусмысленно заявляет студенту о своих намерениях по меньшей мере за полгода, так что всё уже заранее известно, но при том ничего изменить нельзя. И вот, "доведя" этого студента до экзаменов, она поставила ему "двойку", что грозило исключением. И, хотя при таком результате его полагалось исключить, его родители каким-то образом постарались, чтобы их чадо оставили на второй год. Говорили, что они теперь не пускают его домой даже на каникулах, и, вообще, вид его стал какой-то особенно страшный, как у загнанной в угол крысы.
И вот теперь, когда я частично оправдывал их перед собой, у меня в памяти всегда вставала история этого парня, по складу личности такого же, как они, плоть от плоти их порождение, и всё равно ставшего жертвой ненавистной системы. И я осознавал, что они не только приносят страдания и беды; они воспитывают себе подобных, действуя растлевающим образом на нас, молодых людей. Я начинал понимать, что только такая чудовищная система могла дать им власть и право распоряжаться людскими судьбами, возможность издеваться и проявлять свои садистские наклонности. Я стал часто видеть этого духовика в обществе хулиганов: надсмехающимся, издевающимся над прохожими, над студентами училища, и объяснял это отчасти травмой, полученной во время разыгравшейся драмы. Теперь он - и жертва, и палач одновременно - делал жертвами других. "Если они превращают бандитов в ещё больших бандитов, - рассуждал я, - то какими же должны быть они сами?" И получал ответ каждый раз, сталкиваясь с ними в течение учебного дня.

Я часто был свидетелем того, как педагог, обнаружив студента на коридоре, тащил его к завучу за безделье, а в день, когда проходили экзамены, тот же студент важно хвалил перед всеми своего учителя и чуть ли не кланялся ему в ножки. Для меня всё это казалось диким и непонятным. Я вдруг как будто оказался в каком-то фантасмагорическом, перевёрнутом мире, со страшными, чуждыми для меня людьми, и всё это было похоже на сон...

Итак, мне надо было или забирать из училища документы, или ждать, разрешат ли мне пересдать. А так как я был слаб духом, и не мог решиться ни на какой поступок, само собой оставалось только второе.

На душе было тяжко и муторно. Волю подавляли чувства обречённости и апатии. Тоска разрывала внутренность, и, казалось, я вот-вот не удержусь - и заплачу. Я прилагал все усилия, чтобы хоть на минуту забыться, но всё было тщетно, и я, наверное, желал бы, скорее, умереть, лишь бы смерть окончила эту пытку. Я пытался успокоить себя тем, что после смерти она непременно попадет в ад, но внутри чей-то голос уже язвительно замечал, что никакого ада нет, и от этого становилось ещё тоскливее. Я утешал себя тем, что не виноват в случившемся, что стал жертвой "системы образования", но и это - ничего - не помогало. Я, не желая того, представлял, что приговор уже вынесен, что я уже казнён, и только вот всё ещё никак не умру - и мучаюсь, медленно погибая. Мысли не давали покоя, и я то вставал и ходил по коридору, то садился на диван и принимался смотреть в окно. Наконец, я почувствовал, что не могу больше ждать - и решил сразу покончить со всем этим. Надо только встать с дивана, подойти к двери, повернуть ручку... Нет, я не смог этого сделать. Паника, навязчивый страх, а скорее всего - какое-то суеверное предположение, что это может каким-то образом повлиять на их решение, не позволили мне зайти в класс и узнать свою участь.

Многие преподаватели вообще не считали нас за людей. Они могли рассказывать о своих впечатлениях, делиться мыслями об учёбе, но потом выяснялось, что они как бы разговаривают сами с собой, ибо когда мы обращались к ним с просьбой или высказывали собственное мнение, нам давали понять, что мы оказались не на своем месте, и, когда мы не ловили их на коридоре, а заходили прямо в класс: считали, что не имеем на это права. Грубая физическая сила и принуждение доминировали везде. Больше всего преуспевал тот, кто был грубее и наглее; тихих здесь не любили. О музыке никто не то, что не заикался: даже не думал. Я посмотрел на часы. Было полчетвёртого, а я с утра ещё ничего не ел. Приходилось ждать, чтобы не прозевать педагога. Наконец, дверь открылась, и "оне" вышли. Я встал и подошёл, приготовившись к самому худшему.
"Вы можете пересдать, - услышал я в ответ, - но прежде вы должны пойти к завучу и уточнить у него". И я побежал вниз. О, сколько раз в жизни я вот так же радостно летел вперёд, полагая, что всё уже позади, а какой-нибудь "завуч" одним словом рушил все мои надежды. К счастью, на сей раз оказалось не так. Я, вяло отметив это, пошатываясь, вышел из училища и направился на автобусную станцию. То, что мне разрешили пересдать, ничего не меняло, и только один из способов пытки - неизвестностью - оставался в силе до завтрашнего заката. Я ждал автобуса несколько часов, и, войдя в салон, обессилено повалился на сидение.

Когда было уже совсем темно, я открыл своим ключом дверь и вошел домой. Я лёг спать не как всегда, а так, будто прилёг на минуту, так, как устраиваются прикорнуть в поезде, в машине; лёг, чтобы хоть на минуту забыться. Мысли стали путаться в голове, навязчивые страхи как-то медленно растворялись, несчастье отступало в небытие, и я медленно, и, в то же время необычайно быстро, заснул.

Темнота уходила вниз, и свет все шире и шире распространялся вокруг. Я стоял на большой высокой куче чего-то и смотрел вниз. Солнце стояло высоко в небе и ярко сияло, освещая меня и холм ослепительным светом. На голове у меня красовался какой-то головной убор, выделявшийся на фоне неба своими почти квадратными формами, и, стоя наверху, я наблюдал за расстилающимся бесконечным пространством. И вдруг опять увидел е г о. Он стоял чуть ниже и работал. Он что-то показывал, распоряжался, указывал руками в стороны, разъяснял и посылал туда кого-то. Увидев его, я подошёл, чтобы объясниться. Он поздоровался со мной и пошёл навстречу. Хотя он был за работой, мы отправились с ним в другую синестезию, чтобы поговорить о смысле. Кругом все работали, несли какие-то камни; люди, маленькие, как муравьи, суетились и бегали с грузом. Но я не мог спуститься к ним. Они не были самостоятельны; они были внутри меня. Я был один, а их много, и все они были внутри меня.

"Я знаю, ты хочешь своего места в жизни, и потому тебе не дают никакого. Смысл есть отторгнутая от жизни формула, простая, как 2+2. Люди трудятся, называют это серьёзным, видят в этом какой-то смысл, лицемерно скрывая за ним своё собственное бессилие, но, если бы они и не считали это мнимым смыслом, желудок и потребность в движении быстро бы заставили их выполнять то же самое. Смысл же, который исходит от неизменимого фактора, не является формулой, выведенной человеческим рассудком.

Всё, что бессмысленно, люди называют разумным, а всё, что просто и понятно, бессмысленным. Смыслом у них называется глупая работа на ничего не анализирующий, ничего не думающий, ни к чему не стремящийся желудок, а бессмысленным - поиски смысла жизни, который, по их мнению, не надо искать. Вместо того чтобы дать людям максимальный стимул к труду, капиталистические системы путём введения абсурдной системы правил о процентных ставках заставляют все средства фактически работать на банки, а советская администрация тратит те же средства на насильственное подавление в людях стремления к потреблению. Смысл заключён вне людей или внутри их, и они так и существуют: смысл отдельно и люди отдельно.

Сравнивать можно только сравнимое, и осознать можно только то, что подлежит сравнению. Всё подлежит сравнению в этом мире; умный, сравниваемый с глупцами, должен стать дураком умнее других дураков. То же, что нельзя сравнить, не может быть понято, так как никто не познает того нового, которое нельзя сравнить с тем, что он уже знает. Всё новое - старое, потому что человек всегда знает то, что он должен узнать, и нет ничего такого, что могло бы быть создано нового человеком, потому что новое всегда будет старым, и, как бы ни искал человек новое, он не найдёт его, не видоизменив известное.
Вместо того чтобы следовать естественному, человек придумывает противоречивые идеальные схемы и загоняет жизнь в их рамки. Он создает законы, чтобы они защищали эти схемы от критики недовольных. Человек сотни раз нарушает законы, своевольно интерпретирует их, и ему никогда не придёт в голову изменить их, но стоит только ему ощутить на себе произвол и обнаружить невозможность бороться с ним при помощи существующих законов, как он сразу же начинает проклинать их. Человек не может изменить жизнь своими схемами общественного устройства, но он оправдывает этими схемами свои зверские, бесчеловечные поступки, и, если даже такую схему изобрел кристально чистый человек, берущий его учение в свои руки тиран оправдает свои действия исключительной честностью предшественника. И никому в условиях любых режимов не придёт в голову, что схема и жизнь - не одно и то же. Человек же, как бы ни ухищрялся и что бы ни предпринимал, не сможет найти истину, и люди отличаются друг от друга не знанием и незнанием истины, а лишь степенью активности по отношению к ней.
Как альпийский ледник, ископаемое Ледникового Периода, посреди Священной Римской Империи, в сердце наций и отдельных людей спит космической холод, источник распада цельности, конца империй и наций. Противостоять ему или подчиниться без сопротивления: одно и то же, разница в одной лишь контрастности".

Я опять не был согласен с ним. Я всегда был уверен, что где-то существует абсолютная справедливость, и верил в конечное торжество добра. Но в моей вере и в его безверии было много общего, и я видел, что мы оба боремся против одной и той же инертной середины.

Внезапно, в полной тишине, пробили время часы, и что-то опять закружило в вихре тоскливых мыслей, страхов и переживаний. Темнота покрыла всё вокруг, и чьи-то цепкие пальцы вырвали у меня самое дорогое. Я очутился один в мрачном лесу, внезапно перенесшись из светлой страны, где над головой растворялось вокруг синее небо и где солнечные лучи так приветливо грели воздух, отражаясь жёлтым металлом, позолотой далеких строений - в мрак беспросветной пустыни, где я был беспомощен, несчастен и одинок, подвластен дикой природе, один на один с беспощадным холодным миром. После лета завыла метель, и я, вытянув руки, шёл, ощупывая бестелесную темень в надежде найти е г о. Но разве мог он находиться в этом хаосе и беспросветности? Он был там, где светло, а я - тут, в холоде и зловещем безмолвии. И вдруг я ощутил его и обратился к нему. Сразу стало светлее, и тепло постепенно проникло в сознание.

Мы стояли среди высоких громад, и заходящее солнце освещало своими скупыми лучами дно ущелья.

"Люди, - говорил он, - бессильные существа, что создают оружие массового уничтожения, но не могут разобраться в собственных связях. Многие из них, отчаявшись найти смысл жизни, кончают эту бессмысленную жизнь, нажав на курковую запятую. Человек меняет облик рек, континентов, погружается в пучину морей и океанов, но что он не может изменить - так это себя и человеческие отношения. Как часто вы бросались с высоких этажей и под колеса поездов именно из-за уверенности, что суициды как были, так и будут, и что с собственной смертью в этой жизни ничего не изменится. Я знаю много их, душ, которые променяли все соблазны бессмысленного существования на осмысленное самоубийство".
 
"Как,- подумал я, - неужели он относится к потустороннему миру?"

"Нет, - парировал он мои мысли, - я не отношусь ни к миру существующему, ни к потустороннему. Я черпаю мои идеи и мой дар из предвидения. Человеческая История развивалась без отрыва от общества, и в нём от каждого индивидуума. История общества - это история многоголового, многорукого, многоязычного человека, у которого также есть свои воспоминания. Каждая единица общества - человек - несёт в себе информацию обо всём обществе в целом; каждый день человеческой Истории несёт в себе информацию о всех предыдущих. Мозг каждого человека - частица огромного общественного сознания, и, стоит человеку покопаться в своём подсознании, он "вспомнит" и бесчисленные вереницы рабов, строящих гигантские сооружения в Междуречье, и краснокожих индейцев, укрепляющих стены своего города Куско, и царя Соломона, строителя Первого Храма. Он увидит любого, кто составлял население этой планеты миллионы лет назад.
Древний Рим затмил своим величием все окружающие державы, но и теперь мы помним историю Рима лучше, чем историю любой другой античной империи; Александр Македонский, про которого Диоген сказал, что он "затмил солнце", затмевает своей фигурой фигуры других древних полководцев и по сей день. Россия не имела ни своих Македонских, ни Цезарей, ни Наполеонов, и потому она всё ещё существует".

И опять он пригласил меня перейти в его оболочку. Он, сидя на скамье в кузове грузовой машины, ехал через лес, и ветки, провожая запахом хвои, цеплялись за его одежду. Сзади и спереди витал невидимый призрак смерти. Всё было полно величия и скрытой силы.

"После того, как погибла Древняя Римская Империя, - продолжал между тем бесстрастный голос, - одни думали, что наступил конец Мира, другие торжествовали, дождавшись разгрома своих врагов. В то время как одетые в шкуры варвары свирепо ходили меж развалинами римских колонн, в историю уже вошла новая сила, известная под названием христианства. Те христиане, которых сначала преследовали и убивали в Римской Империи, позже стали её правителями, а после гибели Рима обрели власть над большинством стран Европы. Они получили возможность преследовать, пытать и убивать сами. Заветы Христа искажались; церковь распалась. Две церкви схлестнулись, как два дракона. Победила худшая из церквей. С помощью турок, верная заветам апостолов Византия была разрушена папским Римом. Так формы обществ и сущностей перетекают в противоположные; поглотившие других, поглощаются сами.  Греция, родина демократии, впоследствии станет родиной чёрных полковников. Монголия, откуда вышли полчища Чингисхана, разрушившие Древнюю Русь, через века будет сама подчинена страной с тем же именем. История повторяется. В Израиле царь, осмелившийся пойти против жрецов, был, как свидетельствует Библия, поражён проказой. Веками христианская инквизиция преследовала свободомыслящих, сжигала на кострах выступавших против церковных догм... Новый Завет - собрание вечной человеческое мудрости - превратился в оправдание бесчинств и злодеяний. В итоге его и вовсе соединили с архаическим Ветхим Заветом, источником вражды и суеверий…

Христианство было поистине вселенским учением, но это не повлияло на его роль в истории как учения, исторически и территориально создавшего на долгое время отдельные, отгороженные, закрытые мирки. Эта универсальная мораль общечеловеческого добра не смогла удержать страны христианского мира от междоусобных войн, как мораль коммунизма не смогла удержать страны социализма от борьбы друг с другом. На смену христианской пришла новая инквизиция - коммунизм. Рты по-прежнему затыкались кляпом; снова за любое проявление свободомыслия ожидала смерть. В то время как в одной части Европы свободы были попраны потому, что так велел социализм, в другой части Европы они были попраны по велению национал-социализма.

В одной и другой части континента честные люди погибали во дворах и в подвалах тюрем, в газовых камерах и концлагерях. В одной части Европы диктатор встал из массы представителей "маленького человека", обывателей, "клопов" из "Клопа" Владимира Маяковского. В другой её части режим опирался на ту же серо-коричневую чуму мещанства, представителями которой являлось подавляющее большинство руководителей фашистского движения... Две Хазарии столкнулись друг с другом в борьбе за то, кому уничтожить наследие Византии. И в саксонской Хазарии, и в советской третьи страны (или силы) выводили Нового Человека, иначе - Антихриста. Нацистских нелюдей уже не останавливала последняя оболочка - человеческое тело. Они в спешке синтезировали потусторонних монстров. Но и те, что судили нацистских преступников в Нюрнберге, сами занимались тем же. Конец человеческой расы сделался неотвратимым..."

С его Историей я был почти согласен, и обнаружил, что в его повествовании все мои разрозненные мысли слились в одно. Но, может быть, этот голос был моим голосом?

"Не имеет значения, в чьём модусе выводы сливаются в одно целое, - замечал он. - До этого целое уже существовало в действительности, существовало в природе. Неправильных теорий не существует. Существуют правильные мысли, объединённые так лживо и так искусно, что мало кто заметит их внутреннего несоответствия. Эти учения напоминают уродливый домик, сложенный из абсолютно правильных геометрически кубиков. Любой логический вывод, и, вообще, любое умозаключение не может быть ошибочным (так как любая мысль является запрограммированной в человеке функцией мозга, и, как функция, не может быть "неверной"). Но, выведенное из одной ситуации, бывает перенесено на другую: то есть, верное в себе, становится обманом в действительности. Так, благодаря смешению логического и эклектики лжи, начинается хаос, мешающий человеку найти истину. Так человек берёт естественные, "правильные" в природе вещества - и получает из них разрушающую силу цепной реакции. Голос, который ты слышал, был голосом Истины. Это не твой и не мой голос.

Люди "всё ещё" не научились объединять различные её части истины, и потому они так никогда и не узнают смысла.

Человек, как наименьшая составная часть общества (хоть и это не совсем верно, так как представляет его как неодушевлённый, чисто-материальный, объект), несёт в себе информацию обо всём обществе в целом, в том числе и о его противоречиях. С другой стороны общество, являющееся олицетворением Человечества, заключает в себе противоречия Человека. Мир и человек нераздельны. Люди пытались уничтожить дисгармонию в природе (когда хищник, не задумываясь, поедает свою жертву). Но там, где были истреблены хищники, животные стали болеть и вымирать. Они уменьшили опасность для человека со стороны окружающего мира; человеку больше не угрожают острые зубы хищных зверей, но место хищника занял сильный человек по отношению к более слабому; и угроза, коренящаяся внутри людей, в миллионы раз превзошла угрозу со стороны Природы. Человеческое общество стало теми же коварными джунглями.

Всё изменилось. Всё, в сущности, осталось тем же.

В неразвитых племенах люди существуют сплоченными стадами, где они выживают лишь потому, что вместе. Человек не всегда и не везде убивал человека. За него это делала природа. Зато в окружении бесчисленного множества людей, человек стремится к уединению. В ваше время в борьбе с человеческими джунглями он заключает договор с самим собой, собирает для этой борьбы все свои силы личности. Противоречия общества - следствие противоречий, заложенных в строении индивидуального сознания. В доисторические времена вы искали спасения от них в создаваемом вами обществе; сейчас ищете спасения от противоречий общества в самих себе. И опять надо подтвердить, что общество развивалось согласно единому материально-генетическому плану развёртывания, разматывания вещества. В этом сказалось единство всей материи Первого Приближения, обладающей и не обладающей сознанием.

Если человек слаб и бессилен в борьбе с окружающим миром, он представляет собой силу, когда вместе с другими. Теперь даже одиночка, владея достижениями науки и техники, механизмами, в которых, как бы в сжатом виде, аккумулирован труд сотен, а иногда сотен тысяч людей, способен уничтожить флору и фауну целых континентов; но он становится бессильным, осторожным и защищающимся, когда от сложнейших пультов управления возвращается в человеческое общество. Всё изменилось. Всё, в принципе, осталось тем же.

Человек отчасти осознает бесполезность своих преобразований, но попробовал бы кто-либо сказать защитникам Парижской Коммуны, что они обречены. Пусть бы кто-нибудь попробовал убедить участников Сопротивления в концлагерях, что все их действия бесполезны. Люди совершают свои преобразования и борются за понимаемое под словом "справедливость" не потому, что верят в достижимость цели; они делают это потому, что иначе вся жизнь бы тогда обессмыслилась, потому что тогда им оставалось бы самим лезть в петлю. Есть те, что охотно продали бы себя в рабство за отсрочку смертного приговора, а есть те, что готовы умереть ради свободы потомков. В этот век не любят громких слов: эти слова носят отпечаток притворства. Но если их произносит суровый, искренний и честный герой, слова (которые лицемерно употребляют тираны для оправдания своих злодеяний) в его устах превращаются в подлинное откровение. Это и есть Истина".

"Значит, она, всё-таки, существует! - вне себя от волнения вскричал я. На ресницах у меня блестели слезы, с сердца будто свалился тяжёлый камень.

"Вот почему всеисторические Французы выдают своих Жанн д'Арк вечным Англичанам, чтобы те отдавали их на растерзание неумирающим Иезуитам. Оплакивай всех, погибших во все эпохи, не забывай их, помни о жертвах, бесчисленными шеренгами выстроившихся в ожидании смерти, не забывай их невинности, их непричастности, жалкого и трогательного выражения лиц целомудренных мучеников; помни, что герои не требуют жалости; помни о тех многих человечках, что погибли совершенно невинно, не понимая происходящего, которые были лишними и остались ими даже в смерти, вопрошая беспомощно, беззащитно и удивлённо.

Ответь на их вопрос; выраженное в их глазах недоумение обращается и к тебе; к тебе обращаются их глаза; ответь на их вопрос, раз их собственная эпоха не ответила на него. Будь солидарен со всеми расстрелянными и сожжёнными; помни, что ты не больше их достоин жить; помни, что ты отвечаешь за их страдания; будь солидарен со всеми униженными и оскорблёнными, со всеми несчастными и угнетёнными. Если ты герой, защити их, и их в себе. Плачь о них - и ты узнаешь вечную истину, истинную любовь. Ты узнаешь истину в себе, и не спеши переводить её на язык слов. Мы не поверим лицемеру, во все горло выкрикивающему слово "свобода": истинными являются лишь чувства, и не те, внешние, видимые проявления, а внутренние, живущие в глубине естества. Человек, говорящий о прекрасном и не чувствующий его, рассуждает об уродстве; истина существует лишь в чувствах, но она не может быть вложена во что-то, не может быть словами, действиями, прибором. Проверить истинность можно лишь по чувствам, а это, в свою очередь, невозможно и бесполезно, так как и чувства бы тогда истолковывались по-разному. Вот поэтому человек и знает, и не знает истину. Но он неспособен понять смысла вещей".

В этот момент я проснулся. Тяжёлые, мрачные думы овладели мной. Я чувствовал себя обречённым, и сейчас мне впервые стало жаль себя. Я сел в постели, прислонившись спиной к стене. В голове все ещё гудело, лицо горело, и было такое ощущение, как будто меня избили. Я испытывал стыд, растерянность и отчаяние. В голове лихорадочно бродили мысли; ни на одной из них я не мог остановиться. Вчерашний день был всё ещё периодом борьбы и целеустремлённости. Сегодня я впервые осознал случившееся. Но раздумывать было некогда. Надо было собираться в дорогу. Усилием воли я заставил себя встать, чтобы приготовиться к поездке.

По улице я шёл так, как будто меня вели под конвоем. Я понимал всю безнадежность происходящего, но надо было что-то делать, ведь я не смирился с мыслью, что случилось непоправимое. Прохожие, казалось, только и делали, что пялили на меня глаза. Сев в автобус, я начал мечтать о несбыточном, чтобы отогнать тяжёлые мысли. Я представил себя говорящим с одним из молодых педагогов, Татьяной Николаевной, и перенёсся в воображаемые события.

"Преподаватель, - говорил я, - всегда может поставить неуд". - "Ну, - обижено-протестующе сощурила она свои маленькие глазки, - если студент знает материал, ему никогда ничего не грозит". - "Нет, я не утверждаю, что педагог злонамеренно с т а в и т "неуд." (приходилось быть тактичным), я имею в виду, что ему дана такая в о з м о ж н о с т ь. В любом случае всегда ставить двойку". - "При любом ответе?" - "При любом ответе". - "Никогда такого не бывает!"

Я уже жалел, что завел этот разговор. Хотя я подчеркнул, что имею в виду только в е р о я т н о с т ь такой ситуации, она всё-таки заметила, что такого "не бывает": в настоящем времени. Ведь она не раз если не оголтело ставила двойки, то, во всяком случае, явно занижала оценку, и вот именно поэтому мои слова её так задели за живое. Вероятно, разговор бы на этом и закончился, но я намекнул вскользь, что мог бы с таким же успехом поставить двойку кому угодно. - "Если бы мы поменялись ролями, результат оказался бы тем же, даже если он был бы равен двум", - выразился я более определённо, хоть и витиевато.

   - Ты хочешь сказать, что на моём месте нашёл бы способ ставить неудовлетворительные оценки кому угодно? - перевела она мою фразу на язык своего уровня. Во-первых, вряд ли она продолжила бы беседу, но, присутствовавший тут же парень из нашей группы, пользуясь своим привилегированным и устойчивым положением, позволил себе в шутку заметить, что она испугалась, и, задетая этим, она согласилась на мой эксперимент. Во-вторых, это было всё только в моём воображении!

   - Ну-с, - изрёк я тоном преподавательницы по музлитературе, - с чего начнём? Может быть, с "Фрейшютца" Вебера, а, как па-ва-шему? Или "изучим" сейчас партитуру "Сна в летнюю ночь"? - И, уже обычным голосом: "Ну, в общем, возьмите что-нибудь из программы". - "Так ты же "педагог", ты и должен выбрать произведение для анализа". Я выбрал "Свадьбу Фигаро", решив пойти "на уступки". Я взял клавир (а не партитуру!) и поставил его на пюпитр.

   - Итак, - начал я, - сначала история создания, потом анализ, затем выводы. - Это обычно преподаватель не высказывал, лишь подразумевал.

В истории создания, когда она просто сказала, что либреттист да Понте предложил Моцарту сюжет комедии Бомарше, я счёл возможным вмешаться, и заметил, что Моцарт, "будучи убежденным демократом", прогрессивным гражданином (с моих губ чуть не сорвалось: "коммунистом") - должен был сам желать социально-обличительного сюжета; он сам стремился изобразить на сцене простого слугу Фигаро.

Я долго распространялся на эту тему, и, не дав ей раскрыть рта, сам пересказал историю создания до конца. Когда она раскусила мой трюк, было уже слишком поздно. Увы! я не был одним из педагогов и не имел их полномочий, а передо мной сидела не бесправная и бессловесная студентка, и, стоило ей вовремя разгадать мою хитрость, как она, тут же "возвратившись" в педагоги, лишила бы меня слова.

Наконец, мы приступили к характеристике Фигаро, и, цепляясь за первое попавшееся, я спросил, чем отличается каватина от арии.

   - Ну, я не знаю, - ответила она, - по-моему, это к теме не относится.
   - Нет, возразил я, - всё, что относится к опере и к клавиру, который здесь у вас перед глазами, имеет отношение к теме. Раз есть в клавире, значит, относится к теме. -

На это она ничего не смогла возразить. Ей, выросшей на догмах, было не под силу расправиться даже с той, которую изобрёл я. Помолчав, выдержав менторскую паузу, я добавил, что это как раз и имеет непосредственное отношение к теме, так как связано с характеристикой центрального персонажа.

На вопрос, выходит, она не ответила. Это была формальность. Конечно, невозможно знать ответы на все мелочные вопросы. И, тем не менее, я постарался сделать из этого соответствующие выводы.

   - Так что же вы вообще знаете? - спросил я опять не своим голосом. - Чтобы зря не тянуть время, давайте я просто, если хотите, задам вам один вопрос, и, если вы на него ответите, будем считать, что с темой покончено.

Она согласилась. В этот момент я подошел к клавиру и захлопнул его.

   - Так, - изрек я. - С чего начинается опера? -
   - С увертюры, конечно. -
   - Нет, я имею в виду вокальный номер.

Она задумалась. "Как это, саму оперу?" И я, прицепившись к словам "саму оперу", стал настаивать на более точном определении, называл это профнепригодностью, говорил о незнании. (Конечно, предполагать, что педагог-теоретик, даже если она никогда не преподавала музлитературу, не помнит первого вокального номера такой хрестоматийной оперы, было абсурдом, но - так же, как неожиданный вопрос "а сколько будет дважды два?" в самых внезапных обстоятельствах и нежданном месте, может вызвать запинку недоумения, точно так же это могло иметь место и тут).

После этой психологической подготовки я вновь спросил её о том же. Это был провокационный вопрос. Когда спрашивают в таком безобидном плане о строении такой "легкой" оперы, как "Свадьба Фигаро", от неожиданности подобного поворота дела на некоторых находит как бы "затмение"; изучаемая с детства, десятки раз слышанная в оперных театрах, опера непостижимым образом "забывается". И, к тому же, в такой обстановке... Как правило ("Свадьба Фигаро" не в счёт, она слишком популярна) все запоминают окончание опер - ведь финал в понимании музыковедов-материалистов, и, наверное, простых смертных: своего рода развязка драмы. (В большинстве случаев он как бы вывод, подведение итогов, и, разумеется, изучаем особо). Начало же, первое действие, первое явление - плохо запоминали, поскольку после тщательно разбираемой увертюры это представлялось как бы "излишним", и потому, что очень редко первое явление входило в число "важнейших" номеров, "достойных" разбора - по мнению авторов "главных" учебников. И… в яблочко!.. она не помнила этот номер. Затем, когда она пыталась продолжить характеристику Фигаро, я сбил её тем, что предложил пересказать содержание арии, которого она, опять-таки, не пересказала.

Да, если бы она была студенткой, ей бы пришлось перечитывать и зубрить всё либретто - если бы она захотела уметь отвечать на такие вопросы. Но я нисколько не переиграл; все мне самому были заданы на экзамене (и задавались гораздо пристрастнее: с нюансами), а, кроме этих, "дозволенных" методов, использовались еще и противозаконные. Мне указывали на какой-нибудь такт и добивались, без связи с целым, описания "смысла, содержания и настроений", выраженных в этом одном оторванном такте. Несмотря на то, что все темы викторины, которую я написал, были названы правильно, все они без исключения были зачёркнуты, а листок с ними отобран "на память". Сейчас же я действовал более либерально. Я попросил сыграть на память первую часть ре-минорной сонаты Бетховена №2 ор.31.

   - Ну, я не знаю наизусть всю первую часть, - сказала она.- Но я могу сыграть темы. -
   - Нет, - возразил я, - играть темы не надо. Кроме вас, вся группа выучила наизусть. Ну, кое-кто не совсем (я замялся) выучил, но (прибавил я уже бодрым голосом) та, она хоть что-то учила, сделала разбор произведения, а вы, вы н и ч е г о, ну, буквально ничего не знаете. Так что я затрудняюсь, смогу ли вам поставить "удовл.".

   - Так ведь никто не спрашивает, - перебила она. - Надо было провести опрос по опере, попросить пересказать сюжет... А так и я могла бы засыпать вас вопросами, отрывочно, вразброс, такими, что вы бы на них никогда не ответили. Конечно, можно завалить любого, опрашивая с пристрастием, задавить терминами, не относящимися к делу.

Теперь она сама выдвинула ту же мысль, по поводу которой только что негодовала. Но я не спешил делать выводы.

   - Если бы вы сами выбирали темы, - сказал я, повысив голос, - вам бы осталось подобрать себе подходящий билет, выучить одну тему и настоять на ней при ответе. И, вообще, разве педагогу запрещено задавать такие вопросы? В принципе, конечно, не  н а д о бы, да и нельзя, но кто мне  з а п р е т и т? Ведь мы поменялись ролями, не так ли?

На это ей возразить было нечего. Эксперимент продолжался. Я сел за фортепиано и выбрал два однотональных произведения, примерно одинаковых по характеру и по темпу. Одним из них была пьеса "Шопен" из "Карнавала" Шумана, другим - малоизвестное произведение Шопена. Я заранее наметил и теперь играл отрывки - поочерёдно - то из одного, то из другого произведения, так, чтобы, по мере возможности, не было заметно переходов. Кроме того, я позволил себе слегка изменить наиболее характерные места каденций и кульминаций. Собственно говоря, я играл даже не гибрид из двух намеченных произведений, а, скорее, свою собственную импровизацию, но строго в стиле двух намеченных пьес. Она с подозрением посмотрела на меня и объявила, что вообще не знает такого произведения. И добавила, что я вообще "что-то не то" играю. Но, если отбросить это, музыка похожа на Шопена. Я сказал, что она ошиблась. Она бы, конечно, продолжала возражать и высказывать своё недоумение, но, когда я с самым красноречивым видом (предварительно захлопнув вторые ноты) проиграл один раз, второй раз "Шопена" из цикла "Карнавал", где кое-что соответствовало тому, что я прежде играл, она сразу сказала "да это же "Шопен" Шумана, из "Карнавала"; так что же перед этим было сыграно?

   - Как что? - оскорблённым тоном произнёс я. - Та же самая пьеса. Но Вы ведь уже успели заявить, что не знаете, что это, а теперешняя Ваша догадка не в счёт. -
   - Значит, перед этим была просто какая-то каша, а не игра - так, на стадии разбора, а настоящее произведение зазвучало только теперь. -
   - Ваша задача, - сказал я сухим тоном завуча училища, - определять произведение, как бы оно ни было сыграно. -

Эта фраза завуча была широко известна. И она осознала, на что я намекал. Если бы она стала мне возражать, до завуча могли дойти слухи, и тогда...

   - Ну вот, - как бы сочувствуя, произнёс я, - историю создания вы не знаете (мне пришлось самому пересказать её за вас); характеристику образов действующих лиц вы знаете самым слабым образом; музыку вы совсем не знаете, - (всё это перечисление нужно было для того, чтобы выбить у неё из головы всё, за что она могла бы уцепиться), - что же, как вы думаете, я могу вам поставить? - Она молчала. - Вот что бы вы сами себе поставили? -

Этот был крайне подлый вопрос. А ведь именно он интенсивно использовался педагогами музучилища, чтобы "сбить борзых". Во-первых, даже самый наглый студент ещё и ещё раз взвешивал любой возможный ответ, сомневаясь в своём праве и опасаясь административных последствий, тем более что "добрый" педагог сам дал ему "возможность". С другой стороны, говорилось это всегда таким тоном, что не предвещало ничего хорошего, и студент не отваживался сам себе вынести приговор: чистосердечным "признанием", или, наоборот, несогласием педагога (перенесшего оценку на один бал ниже) - в случае отказа в "признании" - лишить себя последней надежды. Это был период крайнего нервного напряжения, и никто не выдерживал этой пытки. Во-вторых, существовала некая опосредствованная "совесть" - перед комиссией. Студент боялся, что, назвав "слишком" хороший результат, приведет комиссию в негодование: даже если этот "слишком хороший" результат равен "трём". Теоретическая возможность поставить самому себе оценку и невозможность решить свою участь на практике переплетались настолько безобразно, что студент, отчаявшись разобраться в своих чувствах, вынужден был молчать. И тем самым униженно соглашался с комиссией.

   - Я больше двойки вам поставить не могу. Более высоким баллом даже педагог музыкальной школы не оценил бы уровень вашего ответа.

На этом окончилась моя роль тирана. "Вот, - сказал я, с облегчением вздохнув, - Вы, имея колоссальный объём - по сравнению с моими - знаний, изучив досконально всё то, что я только начинаю постигать, имея большой опыт и тренинг, получаете у меня, неуча, оценку "2". И поставить её Вам я смог лишь потому, что играл в педагога. А ведь и в педагогике я дилетант. И что ж получается? Что только одно место, звание "преподавателя понарошку", выпрошенное у Вас на десять минут, сразу же восполняет все мои пробелы, заполняет все пустоты в смысле того, что - вопреки всему - даёт мне преимущества перед Вами. И, если бы я даже знал в десять раз меньше, и этого знания оказалось бы достаточно, чтобы благодаря одной лишь позиции педагога получить возможность унизить Вас, внушить Вам, что вы - ничтожество, а я - верх мироздания и вправе раздавить, уничтожить Вас".

Она пыталась оправдываться, защищая статус педагога; мямлила, что после консерватории уже многое забыла, и вела теперь другой предмет; но я возразил, сказав, что она каждый год присутствует на экзаменах и зачётах, что я регулярно вижу её в музыкальной библиотеке и что по своему предмету - гармонии - она сталкивается с темами по музлитературе. На это ей нечего было возразить. И мне стало ясно, что она поняла, на что я намекаю: на то, что ей было проще и легче стерпеть унижение, признав перед каким-то студентиком собственную мнимую профессиональную непригодность, чем признать даже не свою (она считалась либеральным педагогом), а чужую (большинства других преподавателей) ответственность за, ставшие нормой, жестокие, изощрённые издевательства над юными существами, почти ещё детьми...

Я отдавал себе отчёт в том, что по фантастичности представленное превосходило бы чистый вымысел, что она бы никогда не стала говорить с учащимся на равных - и что после такого эксперимента мне не могло быть места в училище. Да и какой бы урок она извлекла? Но моё разыгравшееся воображение было мечтой если не о праве на самозащиту, то, по крайней мере, о свободе суждения о людях, долге и ответственности, включая ответственность тех, кто оказался как бы в нише безнаказанности, вообразив, что ему всё дозволено, всё можно. Воображение страждущего в пустыне, которому представляются прозрачные, наполненные водой ручьи, или человека, растерзанного и истекающего кровью, но представляющего себя прежним: сильным и здоровым.

А между тем я приближался к месту своего заключительного сражения с этим безымянным чем-то - всесильным и безжалостным, - сознавая, что, сошедшись с ним, не выйду победителем из этого самоубийственного столкновения. Неукротимо, неотвратимо я приближался к городу.
В училище я поднялся на второй этаж, где должна была происходить пересдача. Сердце у меня отчаянно колотилось; я твёрдо решил пересдавать, и, в то же время, оттягивал минуту моего ответа перед комиссией. Каждый раз, когда хлопала дверь, я вздрагивал и напряженно ждал, вслушиваясь, не назовут ли моё имя. Казалось, я был напряжён так, как должен быть напряжён человек, чувствующий всей спиной дуло наставленного на него ствола. Выстрел должен был вот-вот прогреметь; я тупо смотрел в одну точку, но ничего не видел перед собой. Я только чувствовал, как конечности холодеют, а невидимый механизм - как механизм часовой бомбы - отсчитывает время, оставшееся до экзамена.
Кровь стучала в висках; пальцы безвольно барабанили по подоконнику. В глазах у меня то светлело, то темнело. Я всё думал о значении слова "неотвратимо". И шептал себе: "Если бы всё это вернуть назад, если бы это вернуть назад!" Но не давал себе отчёта в том, что и тогда поправить что-либо было бы невозможно. В голове стояли обрывки каких-то жутких, примитивных мелодий, какой-то гул не давал сосредоточиться. Я чувствовал, что сейчас всё кончится, и не знал, что мне ещё остаётся делать. Я наблюдал, как друг за другом в ужасе заходили в класс студенты, и знал, что скоро и мне придется столкнуться с  э т и м.

В самый неожиданный момент (пусть я и готовился к тому, сжавшись всем телом) мои размышления прервало звучание моего имени. Сердце оборвалось внутри. Хоть я и ждал этого момента, я вздрогнул от неожиданности. У двери стоял преподаватель, приглашая меня войти. Класс теперь казался мне кабинетом начальника тюрьмы, в котором производились страшные процедуры. С дрожащими губами я вошёл, ожидая, что сейчас увижу шприц или щипцы для пыток, и даже удивился, когда всего этого не оказалось. Но моё волнение не уменьшилось. Очутившись перед столом, я чувствовал, что теряю последнее самообладание. Я протянул руку к одному билету, но затем, убрав её, схватил другой. Как потом выяснилось, не вытянутый билет оказался счастливым. В данном же билете была наиболее слабо выученная мной тема. Правда, и её я знал совсем не так плохо, но шанс мне мог дать только очень большой запас...

Теперь я напоминал игрока. Как в карточной игре, мне попалась плохая карта, и надо решить, какой ход теперь ей сделать. А тем временем, тему отвечала, сидя за фортепиано, какая-то девочка, заикаясь и запинаясь на каждом слове. Она анализировала увертюру к "Эгмонту".

"Вступление, - отвечала она, - состоит ... из двух ... контрастных друг к другу эпизодов". В промежутках между словами она шумно глотала слюну, и, на фоне всеобщего молчания, эти звуки усиливали гнетущую атмосферу.

   - Хм ... эпизодов ... Как вам это нравится? Э - п и з - о д о в! Ты что, в детский сад пришла? И, уже склонившись над спинкой стула: "Я вам так на уроке не объясняла. Не знаю, где ты это взяла. Это у них, - сказала она, оборачиваясь к комиссии, - времени нет, чтобы прочитать в книге чёрным по белому, так они из головы повыдумывают разных ... пакостей. Извольте отвечать правильно! Ну, же, играй, играй!"

И опять началось перемалывание костей. Я-то знал, что определения "эпизод" и "тема" особенно существенной разницы между собой - применительно к разбираемому отрывку - не имеют. Но какое это имело значение здесь?

   - Ну, вот опять! Вы видите, она же абсолютно ничего не знает! Что ты сидишь?! Нет, я так работать не могу.

"Хватит, это я у тебя больше слушать не буду. Давай дальше".

Я ненадолго занялся своим билетом, но грубый окрик заставил меня поднять голову.

   - Ты что, оглохла?! Переходи к следующему вопросу. Что ты глаза вылупила?.. Не хочется говорить. А то бы сказала, какого слова ты заслуживаешь. Ну, что, у неё же даже слуха нет, как только она два года проучилась? Таким в училище делать нечего.

Мне представились надсмотрщицы фашистских застенков, и у всех было е ё лицо. Всё выскочило из головы. Мышление отказывалось повиноваться. Хотелось думать, что всё это только сон, всего лишь кошмарный сон, и потому сознание не проясняется. Так бывает, когда просыпаешься во сне, но это всё ещё снова сон, только другой. Тяжестью пустых догм, спёртого академизма, зависти к молодым и чистым, злобы и ужаса давило на мозг, и он никак не желал проснуться. Я видел трепещущее от наслаждения, багровое, толстое лицо педагога с явными признаками садизма, упивающееся чужими страданиями; видел дрожащие пальцы, переворачивающие страницы; и мне хотелось думать, что я сейчас проснусь и увижу совсем другой мир, что всё это происходит не со мной; но сон не уходил, а скоро должна была подойти моя очередь.

"Верди является... Крупнейший итальянский оперный композитор, - продолжала между тем отвечающая, - родился 10-го октября 1813-го года в деревне Ле Ронколе. - Последовала продолжительная пауза. - Оперы Верди ... они ... они ... прекрасны, совершенны по музыке..."

   - Как ты строишь предложения?! Ты это с какого иностранного языка переводишь? Тебе надо сначала выучить русский язык, а потом уже лезть в музучилище! Может быть, для тебя следует составить специальную книгу - справа налево? А? (Это был явный намек на происхождение отвечающей, дочери русской и кавказца: удар ниже пояса). - Ладно, продолжай дальше в том же роде".

   - Подожди, - вмешался другой педагог, - сколько опер написал Верди? -
   - Не знаю. -
   - А как брюки одевать ты знаешь?! - опять закричала та же, первая, преподавательница. - Как брюки одевать - ты знаешь? -
   - Я не одевала, - чуть слышно проговорила девочка. -
   - О н а  не одевала. Вы слышите, о н а не одевала. А кого я видела позавчера на углу возле кафе? А? Молчишь? Брюки одевать она может, видите ли, как по разным сомнительным заведениям ходить - знает, а сколько опер написал Верди она не знает! -
   - А в книге… в учебнике - этого не написано, - пыталась защищаться та. -
   - Ах, в книге этого не написано? Значит, ты не могла спросить у меня, у любого преподавателя? А? Что же это ты так? Ещё, может, скажешь, что я тебя пристрастно спрашивала? А? Молчишь! Ну-ка, сыграй мне тему вступления к "Риголето". -

Тогда я не понял, что означали слова о брюках, но потом я узнал, что дирекция училища запретила девушкам носить брюки: где бы то ни было. Всё это говорилось с самым серьезным негодованием, как-будто речь шла о каком-то большом преступлении. Они приступили к разбору музыки.

   - Как ты играешь?! - раздался новый окрик. - За такую игру надо руки переломать. - Она хлопнула её по пальцам. -

Я отвернулся и стал смотреть в окно. Нежные ростки, затоптанные кованым сапогом, что-то важное, чистое внутри меня, - быстро тускнели: как будто кто-то капнул из пипетки чернил в прозрачную, чистую воду. Мне было обидно, что я такой беззащитный, такой беспомощный, один в этом царстве злобы, а родной город, мама с папой где-то там, далеко, откуда я утром выехал автобусом, и мне - как в детстве - захотелось плакать. И вот настала моя очередь: отвечать. Я встал, и, волоча ноги по полу, направился к стулу, чувствуя на себе пристальные взгляды комиссии. Я сел на это "лобное место", и, не дожидаясь приказания, приступил к ответу. Меня остановили и потребовали подождать. Но - в целом - отношение ко мне было лучшим. Временно удовлетворив свою жажду к издевательству на отвечавшей и прошедшей передо мной девочке, они теперь, казалось, "отдыхали"! Так, наверное, дрыхнет удав, только что заглотивший кролика, переваривая проглоченную пищу. Так и эта комиссия: как будто опьянела на короткое время - перед новым приступом - пароксизмом садизма. Поэтому я решил взять более высокий трамплин.
Мне предстояла трудная задача. Я должен был хорошо (но не слишком!) отвечать, чтобы своим излишне бойким ответом не дать им повода думать, что понемногу вырываю из их рук все козыри. С другой стороны, я должен был отвечать! Как только я начинал говорить увереннее, меня понемногу давили дополнительными вопросами.
Нога, которую я держал на педали, равномерно подпрыгивала. Правый глаз начинал дёргаться. Неровно и сбиваясь, я, всё же, в принципе, ответил на все поставленные вопросы. Какое-то внутреннее чутьё подсказывало, что двойку мне уже не поставят, и от этого я начинал входить в азарт. Я уже отвечал не на фактически-музыкальные, а на логические - психологические - вопросы, и это мне, несомненно, помогло в неравной игре. И только когда я отвечал последний пункт, они увидели, что допустили меня слишком далеко, но не хотели в этом признаться, и потому дали мне договорить до конца.

Я вышел за дверь, разрываясь между страхом и нетерпением. Прислонившись к стене, я ждал решения своей участи. Наконец, дверь открылась... Я получил свою тройку.

На лестнице стояла какая-то девочка и плакала. Я хотел ей что-то сказать, но передумал и пошёл дальше. Сначала я ничего не почувствовал, но понемногу бешеная радость овладела мной. Всего лишь минуту назад я размышлял о том, что в училище главное - выполнять формальности и приказы, что монстр искривлённых, чудовищных отношений, устроивший себе логово в этих стенах, прикрывается тем, что было для меня свято - музыкой; что выгоняют из училища тех, кто в чём-то проявил самостоятельность, независимость от этого монстра, а значит: самых лучших, самых способных, одарённых, самых "думающих"!

И вот я уже совершенно забыл об этом. У меня стояла удовлетворительная оценка, и мои мысли невольно потекли в другом русле. Мне было хорошо, и захотелось всё видеть в весёленьком свете. Меня купили. Я не размышлял о случайности моей оценки, не думал о протесте. Мне было хорошо, и всем сразу "стало" точно так же "хорошо". Меня купили росчерком пера в журнале, росчерком, от которого зависела вся моя жизнь. И в автобусе я не уступил место, как обычно в таких случаях, женщине с детьми. Мне было хорошо, и трясущемуся рядом стоя ребенку точно так же "было", соответственно, "хорошо".

В тот вечер я, без тревог и волнений, улёгся спать, и сразу заснул.

Молнии и вспышки сверкали на тёмном небе. Лунный свет вырисовывал очертания серого, дикого горного пейзажа. Тёмные ущелья и пропасти чередовались с острыми выступами скал. Печальные склоны виднелись светлыми и тёмными пятнами. Всё было печально и безмолвно. Он подошёл ко мне со словами приветствия, почти бесшумно, когда я стоял спиной к нему, подавлённый царящим вокруг величием.

   - Люди, - говорил он, - стремятся к счастью, - но, обретая его, делают несчастными других. Они добиваются удачи, но она оборачивается искусственным счастьем - благополучием. Люди стремятся к свободе, но, добившись её, тут же меняют её на Гестапо и НКВД. Русские декабристы писали о свободе, находясь в заточении на каторге. Бетховен сочинял музыку на оду "К радости" - к жизни, - когда ему оставалось жить считанное время. Люди знают, что такое свобода, когда у них её нет; когда же они свободны, и она нечто само собой разумеющееся, ей не могут дать определение. Люди стремятся к достижению всех этих символов, не догадываясь, что они существуют лишь в их воображении. Те же, что причисляют все эти универсалии к материальному, видимо, недооценивают человеческое сознание.
Природа устроила так, что человек восполняет воображаемой свободой не обретённую им в действительности; что, когда он здоров и благополучен, не задумывается над жизнью, а, сталкиваясь со смертью, восполняет размышлениями о жизни недостающие ему часы. Человек благодаря сознанию получает идеальную свободу, он вкладывает её в звуки и стихи, и она остаётся навечно. Человек, не ищущий лучшего, умирает, и вместе с ним умирает его свобода. Человек, живущий в радости, уходит из жизни, не оставляя своего счастья после себя. Человек, не имеющий её, создает её идеальный образ в образе "Оды к радости", и эта радость остается в веках. Тот, кто достиг осязаемого счастья, - благополучия - лишен дара выражать его при посредстве искусства.
Лишённый счастья, взамен получает дар запечатлеть его навечно для грядущего. "Несчастный я человек", - вот слова твоего Бетховена. Удачливый, сытый, довольный - не смог бы создать великие произведения. Достигнув благополучия, он забывает, что на свете существуют попранные, униженные, страдающие. Он забывает идеалы, к которым стремился; он становится рабом праздности, сытости, довольства. Подлые люди - жертвы своей же подлости, ибо она закрыла им доступ к неподдельному наслаждению, доступ к творчеству, к искренности. Но они никогда не поймут этого. Им бесполезно что-либо внушать. Зло, которое они причиняют другим, они называют добром, и до них никогда не дойдёт, что их поступки - преступление. Бесполезно обращаться к их чувствам; нравоучения вызовут у них одну ненависть. Великие произведения искусства созданы не для того, чтобы пробуждать в низких людях совесть. Они созданы для того, чтобы все честные видели в их создателях единомышленников, и находили опору. От уничтожения гнусностью и невежеством произведения искусства на какое-то время защищены своей материальной ценностью - стоимостью, но не навсегда.
Подлые люди неизбежно испытывают ненависть ко всему настоящему, неподдельному. Эта же "черта" присуща и подлым режимам. Вот почему каждый искренний музыкант, музыкант по призванию и способностям, вызывает ненависть со стороны администрации музучилища. Сам по себе режим никак не в состоянии влиять на тебя. Режим бестелесен. Но сотни людей в разных местах и городах, являющиеся проводниками его импульсов, делают его осязаемым, делают его материальным. Они - это и есть режим. И те люди, которые производили над тобой насилие, издевались - тоже. И, если даже режим не до конца погубил тебя, помни о его жертвах, помни о страдальцах, о тех, кого он раздавил своей махиной. Не забывай о павших.

Я прихожу на помощь тем, кто больше всех нуждается в ней. Я помогаю отвергнутым и несчастным, тем, кому приходится хуже, чем остальным, кто находится на грани катастрофы. Я поддерживаю жертв кораблекрушений и наводнений; являюсь смертельно больным, узникам, томящимся безвинно в стенах тюрем и лагерей; протягиваю руку страдающим, прихожу на помощь доведенным до самоубийства... -

Сейчас я впервые подумал о том, что он всегда как-то случайно оказывался передо мной, и что в следующий раз мне придётся найти его самому. Теперь, когда он впервые рассказывал о себе, я подумал, что надо узнать его координаты, выяснить, где встретиться, где увидеть его...

    - …являюсь, - между тем продолжал он, - только в несчастии, только жертвам несправедливости. Я призван придти на помощь, когда придти на помощь больше некому, я должен вернуть веру в людей. В несовершенных, мелких, подлых людей, без и ради которых ни один герой не совершал своих подвигов. Я призван быть последним утешителем всех, лишившихся поддержки в этом мире. -

Я подумал, что добро всегда сопровождает самые большие несчастья. Если бы я не страдал, я бы не встретил его, и за это я благодарил обрушившиеся на меня страдания. Я подумал, что мог бы и не встретить е г о, и благоговейная радость овладела мной. Но тут я вспомнил что-то другое, радостное и приятное, но осязаемое и материальное, и чистая отрада отодвинулась на второй план. Я вдруг что-то забыл, что-то значительное отступало и заменялось пустяками. Как будто во сне мне снилась действительность, и я просыпался от одного сна, переходя в другой, сон "действительности". Вот я уже сознаю то ликование, какое принесла мне удовлетворительная оценка. Но тот образ, знакомый образ, отступает невероятно далеко, и я уже не могу вспомнить е г о черты, е г о движения, е г о речь - я вижу широкие горизонты, открывшиеся передо мной, вижу жизнь, дарованную мне росчерком пера в журнале, вижу столбовую дорогу, теперь доступную мне. И по этой дороге удаляется тот, которого я боготворю больше всего на свете, тот, кому я мог бы молиться, как божеству, несущий на себе печать искры божией. Я кричал, я умолял, я звал его, но он неуклонно удалялся, не протянув руки и не простившись со мной, пока не исчез за горизонтом. "Верь в людей, - эхом звучали его последние слова. - Верь людям". Я потерял самое драгоценное, что когда-либо имел. Я чувствовал, что это наша последняя встреча.

Больше я никогда не видел его. Я плакал. По моим щекам текли слёзы. Я плакал...

                Лето 1973 года. Могилёв - Бобруйск, Бобруйск - Могилёв.

  ПРИ3РАК
               
Солнце не спеша покрыло гардину и сиреневый футляр для очков. Виктор Антонович встал и поёжился от утреннего холода, заполнившего комнату. Он посмотрел на часы. Двадцать минут седьмого, а мне так не хочется одеваться и куда-то идти, - подумал он. Он взял с тумбочки ручные часы, накрутил миниатюрный кружочек и посмотрел в окно. Солнечный свет полоской лежал на земле, а от противоположных строений пролегала по тротуару длинная синяя тень.
                Виктор Антонович степенно облачился в свою каждодневную одежду и, причесавшись перед зеркалом, открыл дверь из комнаты, служившей ему и спальней, и кабинетом - всем.
               В коридоре его даже одетого пронизала дрожь от скопившегося там холода. Батареи, остывшие за ночь, еле теплели, и прибитый к стене малиновый термометр показывал семь. На кухне Виктор Антонович зажёг газ, но не смог отыскать, что же на нём греть; наконец, он поставил на плиту чайник, и застыл за столом в изломанной, ожидающей позе. Чего, собственно, ждать? Пока чайник закипит? Но этого ожидать и не надо: чайник всё равно закипит.
                Виктор Антонович налил себе кипятку, плеснув заварки - и пил вприкуску с сахаром, забирая двумя пальцами белый рафинад и кладя его себе прямо в рот. Пошуровал в кухонном шкафу, обнаружил завалявшийся с предыдущей поездки в Минск кусок колбасы, разрезал его ломтиками, и, разложив на хлеб, стал лениво жевать. Безвкусно! И безвкусной была его жизнь. Каждый день подъём в шесть часов, гремящее радио, стакан чая с чем придется - и снова школа, ученики: дети, которых он любил и которые иногда над ним подтрунивали, иногда доставляли приятные минуты, но которые определенно были его обузой, заслоняя от него и без того заслонённое что-то главное в жизни.
                Вода в ванной из недокрученных кранов слабо сочилась, и он пошёл туда, поднявшись с табурета - докрутить. Он вспомнил вялые, с утра немного заспанные, часто хмурые на первом уроке лица учеников. Они - так же, как он сам, - хотели одного: поскорей дождаться звонка с последнего урока, того момента, когда они, вольные и повзрослевшие, будут, наконец, свободны; выпорхнут из дверей школы в этот огромный, сулящий столько неожиданностей мир. Ему непроизвольно подумалось, как уже со школьной скамьи все места в этом мире распределены; всё предопределено бесповоротно; никаких чудес, никаких случайностей; скука смертная. У детей из обеспеченных, занимающих более твёрдое общественное положение, семей, как правило - лучшие оценки; для них дома держат репетиторов, кто-то из учителей (обычно из преподавателей более "важных" предметов) становится их консультантом, ставит им лучшие оценки и благоприятно настраивает других менторов... Об этом и знают, и не знают, а он должен смотреть и молчать, смотреть и молчать...
 
                 Голос диктора по радио напомнил ему, что пора выходить, но он всё возился, счищая кожу с колбасных кружочков, медлил. Выпив последний глоток чая и поставив чашку с ложкой прямо в раковину, Виктор Антонович, дожёвывая колбасу, направился к вешалке, надел своё старое пальто с ворсистым воротником, шапку, взял в руки портфель - и вышел.
               Вот уже два года, как он развелся с женой. Трудно сказать, когда он был более одинок. Его бывшая жена, женщина недалёкая, ограниченная, мечтавшая только о тряпках; неуютная их квартира, вся состоявшая из хрусталя,  в е щ е й  и мебели, до которой воспрещалось дотрагиваться; длинный итальянский диван, на котором они с женой проводили свои ночи; дети, его дети и не его: не такие, какими он бы их хотел видеть; эта рутина текла, двигаясь, как маятник, не переходя границ своих крайних отклонений.
               Он шагал теперь по улице Советской, оглядываясь по сторонам и кутаясь в свой, успевший изрядно поредеть, воротник. Прохожие попадались ему навстречу всё чаще и чаще; теперь он чувствовал, что окружён толпой и двигается в каком-то более плотном пространстве...
               У вешалки неожиданно узнав от новой технички (которой сделал комплимент по поводу её норкового пальто), что школа закрыта - в связи с эпидемией гриппа объявили карантин, - и он может идти домой, Виктор Антонович оказался снова на улице, - свободный, "как ветер", вольный лететь, куда захочет, впервые за несколько лет (по воскресеньям он вёл кружок - и выходной был тем испорчен); получил возможность о б л а д а т ь  временем.
               Он сначала п р о с т о  побрёл, не задумываясь о том, что ему делать; миновал два квартала, и только тогда остановился: соображал, куда направить стопы. Он осмотрелся. Белые колонны кинотеатра "Товарищ", перекрещивающиеся и расходящиеся троллейбусные провода говорили о том, что он машинально движется по направлению к его теперешнему жилищу. Что дальше? Неужели его единственный за четыре года выходной будет испорчен лежанием на тахте, поглядыванием на потолок и верчением ручки настройки старого приёмника, который время от времени жалобно хрипел или издавал ещё какой-нибудь совсем не эфирный звук?
               Он замедлил своё движение. Куда же податься? Не найдя ответа на обращенный к себе самому сакраментальный вопрос, Виктор Антонович выбрал просто походить по улицам, наслаждаясь этим солнечным, ярким днём и глядя на всё особенное в это для него непривычное время. Сделав вид, что он  к у д а - т о  идёт, так же, как все спешащие  о т к у д а - т о   и   к у д а - то,   он зашагал в обратном направлении, мимо магазина "Военная книга", мимо круглой площади с клумбой посередине, мимо кактусов, что стояли в окне дома, перед которым он проходил по дороге в школу и обратно.
               Солнце раскладывало свою мозаику из светлых, розовато-палевых пятен: на стенах, на обрамленьях оконных проёмов, на земле под ногами. Виктор Антонович брёл, разглядывая каждого встречного и стремясь побольше и получше увидеть. Он думал о том, что любой другой, кроме него, куда-то нацелен, куда-то устремлён, то есть, ограничен в своём пространстве, и только он, Виктор Антонович, не направляется никуда   к о н к р е т н о, а один, возможно, среди всех прогуливается удовольствия ради. Так он незаметно дошёл до продовольственных магазинов с витражами и подумал, что идти ему дальше не хочется. Здесь был для него самый центр.
               И действительно (продолжался ход его мыслей), у всех прохожих вид куда-то бегущих, целеустремлённых людей, а он один, несмотря на свою мину, кажется случайным на улице.
               Виктор Антонович остановился напротив магазина и, сделав вид, будто кого-то ждет, прислонился к невысокому, по пояс, заборчику. По другой стороне проплыли мимо него две женщины - одна за другой; первая была с огромной сумкой, а вторая несла в сетке бутылки молока. "Уволенный на день" учитель подумал о том, что около года не пил молока: в магазины его завозили утром, пока он был на работе, и к обеду от высоких молочных бутылок или треугольных пакетов не оставалось и следа. Он вздохнул. Кто были те, чьи жены, служанки или водилы по утрам шастали в центральный продовольственный? Как им удавалось без сучка и задоринки обустраивать свою жизнь в обществе "равных возможностей"? Ровно два года - а он помнил об этом сроке по времени развода с женой, - как с продуктами стало гораздо хуже. Таких "деликатесов", как творог, голландский сыр, не говоря уже о колбасе, которую в начале семидесятых можно было "взять" в любое время дня, постояв в небольшой очереди, не было и в помине. Не стало сметаны, яиц, масла, крупы - да мало ли чего не стало? Список канувших в лету продуктов можно было продолжать. И только в больших городах, подальше от вокзалов, удавалось прикупить чего-нибудь.
               Стоя, Виктор Антонович почесал ногой об ногу и призадумался, глядя на куполообразную крышу башенки гостиницы.
               Каждый день на протяжении этих двух лет он фактически недоедал, и теперь понял, что, в значительной степени - не от того, что жил один, а от того, что ему не из чего было себе готовить... Он мог бы, конечно, обедать хотя бы  в столовой, но тогда у него начинался приступ живота, а затем ещё дня три в желудке что-то сумрачно бурлило и ныло. Школьные обеды были немного лучше, но с этого года учителям в них стали отказывать, и, по распоряжению директора, в школьной столовой они больше не ели.
                Виктор Антонович посмотрел на часы и увидел, что только десять - самый разгар утра. "Белые" люди сейчас только-только продирают глаза, - вяло подумал он и представил, как за стенами  гостиницы где-нибудь в одном из шикарных номеров ловкая женская ручка тянется за халатиком, сползают с постели ноги, всовывая себя в тапочки... Нет, нет, гнать прочь подобные мысли! С тех пор, как он развелся с женой, в душе его всё как будто отгорело; любое напоминание вызывало болезненный шок, и он как-то не мог представить себя ни с одной женщиной.
               Два офицера прошли по противоположной стороне, и один них, зачем-то заглянув в окно магазина (как будто сквозь него можно было что-то увидеть), потянул другого  вовнутрь. Прилизанный мальчик застыл у края тротуара - неизвестно зачем; мимо всё шли и шли люди, а тот стоял и не сходил с места. 
               Виктор Антонович поглядел на него, и ребенок такого возраста, бесцельно шатающийся по улицам в раннее время, напомнил о том, что во многих школах сейчас карантин, и что пацан, так же, как и он сам, торчит здесь без дела. Это заставило его с новой силой отчётливо подумать о том, что сегодня у него ВЫХОДНОЙ и что этот солнечный светлый день - это и есть его сокровище, награда, отдушина впервые за долгое время.
               Проехал троллейбус, блестя стеклами, покрытыми инеем, и напомнил Виктору Антоновичу об одиночестве. Парень с девушкой, в импортных куртках, в джинсах, с "фирменными" пакетиками - напомнили о чём-то другом, отдалённом, и он хотел уже было п о г р у з и т ь с я  в тот мир, как именно т о т  с а м ы й, но потом передумал и сплюнул: разве смысл заключается в импортных тряпках и даже в благополучии, сквозящем в выхоленных фигурах и лицах тех, что прошли?
                "Спички ессь?" - "Нет, не курю". - "А если по морде? - человек в клетчатом пальтишке, немного моложе Виктора Антоновича, в полосатой, надвинутой на глаза, кепке, смотрел на него зло и жадно. - "Да ты что, я..." - "Пасть заткни, мразь!..  Крутишься тут... ладно... ...живи пока,” - и он пошёл дальше прыгающей походкой.
                Всё произошло слишком быстро, и Виктор Антонович не успел ни испугаться, ни вспылить; и только  п о т о м  его охватила обида и возмущение. "Как он смел так... со мной?!" Виктор Антонович тут же пустился воображать, как бы расправился с обидчиком, но одновременно испытал примирительное облегчение или даже благодарность за то, что его так скоро оставили в покое.
                  Солнце теперь освещало уже верхнюю часть балкона, а за балконной дверью и окном успели отдёрнуться шторы.
                Виктор Антонович стал в более удобную позу, и теперь отметил, что, несмотря на небольшой мороз, тело его под видавшим виды пальто словно покрыто коркой холода и что ноги его в осенних кожаных сапожках основательно закоченели. Ему вообще разонравилось тут стоять; надоело смотреть на столпотворение у входа в магазин, на веснушчатых девушек, возможно, сестёр, беседовавших с двумя улыбчивыми парнями, - и он оторвал заднюю часть своего тела от ограды - заборчика, доходившего ему "до одного места", и пошёл на угол. Там он увидел остановившееся такси и вылезшего из него молодого человека с дипломатом и в очках. Бросив на него неопределенный взгляд и дёрнув голову, Виктор Антонович направился вдоль улицы Гоголя, добрался до кулинарии и юркнул в неё. Через пару минут он разобрался, что был тут единственным мужчиной.
                Здесь стояли в очереди женщины помоложе и постарше, две толстушки, а остальные - умеренной толщины, и две из них между собой разговаривали. Слушая их болтовню, Виктор Антонович пристроился в хвост очереди, а за ним вскоре объявились двое молодых парнишек. Прохожие за окном кулинарии шествовали выше подоконника по тротуару, и все почему-то в одну сторону.
                 Виктор Антонович вспомнил о том, как их часто зимой посылают "на ветки".
                 Под предлогом неурожая двух последних лет власти, решив использовать дешёвый, а то и вовсе бесплатный труд, стали посылать людей на сельхозработы. Рабочие с предприятий ездили в сельскую местность во время своего трудового дня, причём зарплата их сохранялась, а учителей заставляли работать в свободные от трудовой деятельности дни, то есть, в выходные, и ничего им за это не доплачивали.
               Интенсивно использовался принудительный детский труд, запрещённый советскими и международными законами. На сельхозработы посылали учащихся шестых, седьмых, восьмых, девятых и десятых классов общеобразовательных школ, принудительно отправляли их в сельскую местность с проживанием, с отрывом от семьи на две-три недели, а то и на месяц-полтора. В деревнях, где царили неразбериха, беспорядок и развал, где их размещали в лучшем случае в школах или в сельских клубах, дети становились лёгкой добычей пьянства, разврата, воспаления лёгких и клопов. А на территории сельских районо, на пронизывающем ветру и в холоде, заставляли работать по шесть-семь часов подряд на уборке картофеля также и учащихся первых - пятых классов сельских школ, то есть детей от шести - семи лет.
                   Всё это Виктор Антонович слишком хорошо знал, и знал он также и то, что их, видимо, завтра же отправят на рубку ветвей - самую неприятную процедуру: когда нужно работать по пояс в снегу, на любом морозе. Происходит это в лесу, где ничем не согреешься, кроме ста грамм, да, причём, их заставляют ещё и выполнять норму; а что касается оплаты - о ней лучше не заикаться, даже шепотком.
                 Виктор Антонович снова вздохнул. Так живут все. И закрывают на всё глаза, как будто ничего особенного не происходит. Интересно, почему это о н вдруг перестал включать себя в это условное понятие "все". Или, может, ему показалось?
                 Подошла его очередь, и он, не успев обмозговать последнюю мысль, купил себе пирожок - и снова оказался снаружи. Пребывание в помещении согрело его; ему больше не было холодно, а правая рука (левой он сжимал пирожок) лениво нежилась в кармане.
                 Не задумываясь над маршрутом, он сначала возвратился назад, затем двинулся ещё дальше, до здания, где находился ЗАГС; потом свернул налево и попал на площадь.
                 Какое у него всё-таки пресное существование! Днём школа. А потом планы, планы... Сколько это всё может продолжаться? Из года в год... Неужели такой он мыслил свою жизнь?
                 Около ГУМа продавали обои, и там скопилась приличная очередь.
                 - Ах, чтоб тебя! - визжала какая-то бабка. Две женщины застыли друг против друга с оскаленными ртами, словно примеряясь, как лучше схватить друг друга за волосы.
                 - Сейчас не её, а вот её очередь, - спокойно рассуждал какой-то мужчина.
                 - Ты видел, ты был ТУТ!!! Её О-че-ре-дь!!! Я стояла тут, когда ещё ни-ко-го не было, - вопила всё та же "пострадавшая".
                 Виктор Антонович вдруг почувствовал, что он лишний тут; впервые за многие годы увидел всё как бы со стороны, и мысли его, путаясь, скользили в одной-единственной плоскости. Словно он был давно исключён из этого места, из этого времени, и в его присутствии т у т заключалось что-то противоестественное. Он удивился. Открытие было таким неожиданным, что он не знал, радоваться или огорчаться, и принимать ли его всерьёз.
                 Солнце по-прежнему сквозило из облаков, покрывая всё красным, малиновым налетом; но теперь Виктор Антонович воспринимал это как должное: как будто не было тех предшествовавших двух с половиной недель, в течение которых светило почти не показывалось. Точно так же он уже привык встречать и шикарно одетых женщин, каких не увидишь ни позже - днём, - ни даже вечером; одежды тех "шикарных" дам, что встречаются в ресторане, - совсем другой стиль, кричащий и вызывающий. Он шёл по направлению к улице Пушкинской, но там остановился, и, повернувшись, побрёл назад. Теперь его походка была более импульсивной, он шагал всё быстрей и стремительней.
 
                 Миновав один киоск и другой, Виктор Антонович остановился и, зыркнув по сторонам, встал недалеко от перекрестка, сделав вид, будто ждёт троллейбуса. День, который раскручивался, как пружина, раскручивал что-то и у него внутри, и это "что-то" приказывало ему переминаться с ноги на ногу именно здесь.
                 Из чрева одного из дворов, разделенных белыми хрущевскими шестиэтажками, проход которого с большими железными воротами был ближним к месту, где стоял Виктор Антонович, появились мужчина в сером демисезонном пальто и в шапке с опущенными ушами, и женщина с девочкой, которые, похоже, представляли собой одну группку. Мужчина вдруг пошатнулся - и женщина, потянув за собой девочку, торопливо отступила на шаг. Если бы она этого не сделала, шатун налетел бы на неё и на девочку. Виктор Антонович быстро сообразил, что она не может быть женой пьяного, который в тот же момент снова пошатнулся и упал на бок. В обеих руках он нёс части разобранной детской кроватки; он был худющим, даже  тщедушным, и было в нём что-то от человека, никогда или почти никогда не пьющего. Поднявшись, облокачиваясь о стену дома, мужчина пытался поднять свою ношу, но не удержал равновесия и снова упал, всё ещё сжимая в руках одну из частей кроватки. Тогда он, с кажущейся большей сосредоточенностью, опираясь о стену спиной, поднялся и, согнувшись, ухитрился подобрать упавшее и пойти. Виляющей, заплетающейся походкой он продвинулся ещё на несколько шагов - и снова упал. В этот солнечный зимний день, на освещенном жёлто-красным треугольником падающего из проёма двора на противоположной стороне солнечного света тротуаре, казалось, какая-то неведомая сила поднимает, встряхивает человеком - и снова бросает его на землю. Казалось, что этот бедолага видит себя со стороны, как призрак, и не может сам с собой справиться.
                 Глядя на эквилибристические ужимки мужчины с кроваткой, Виктор Антонович дёрнулся было подойти и помочь. Но что-то как клещами удержало его на месте. Возможно, подспудная мысль, что невозможно предугадать реакцию пьяного человека. Солнце, между тем, всё так же светило, и бедняга всё так же упорно - посреди двигавшихся мимо людей - отвоёвывал метр за метром, и ещё два раза упал: один раз издав спиной о землю такой стук, как будто был не человеком, а куклой. Наконец, он скрылся с видимой медлительностью за углом, а Виктор Антонович, стоя у столба, настолько вжился в роль, вообразив, что ждёт троллейбуса в противоположную от дома сторону, что даже не обратил внимания на протесты своего голодного чрева; в животе его уже давно что-то булькало и урчало. 
             Когда подошёл троллейбус, он хотел было направиться через проезжую часть улицы к остановке, и только тогда вполне осознал, что голоден. Ощущение голода пришло одновременно с мыслью, что бывшая его супруга обитает где-то там, куда поехал троллейбус. Там, где новые районы, современные благоустроенные квартиры и высотные жилые дома.
              Часы на руке Виктора Антоновича показывали обеденное время, и он, потоптавшись на месте, всё решал, как сделать так, чтобы и пообедать, и, одновременно, не уходить отсюда, из этого странного мира центральной части города, от этих людей, которых он увидел по-новому, от этих зданий, подсказавших ему, что у него не просто есть где-то дом, но что вот это всё - всё это - может быть его домом.
                 Он двинулся по улице и, уже найдя соломоново решение, миновал этот квартал, затем двинулся по следующему, и так приблизился к ресторану.
 
                 Коричневая, из полированного дерева, дверь сначала остановила его, но, потоптавшись на месте, он всё-таки поднялся по ступенькам. Дородный, в расшитой золотом ливрее гардеробщик бессловесно принял у него пальто, дал ему номерок и показал рукой на дверь.
                 Войдя, Виктор Антонович осмотрелся, выбрал столик "попроще" и приземлился на место. В зале было пусто и тихо. Кроме Виктора Антоновича, здесь обедали ещё (всего!) шесть-семь человек. Они все буквально растворялись в этом огромном зале, и создавалось впечатление, что здесь никого нет. Неподалёку сидели две девушки в одинаковых синих платьях; чуть подальше трапезничали поляки, иногда взрывавшиеся громкой речью или смешком, а далеко впереди из-за колонны виднелись чёрная мужская и прилизанная женская голова.
                 Праздношатающийся учитель открыл меню и стал его листать. Бифштекс: один рубль, пятьдесят копеек; куриный бульон - пятьдесят пять; гуляш - восемьдесят. И это еще только дневные цены! Если бы Виктор Антонович каждый день обедал в ресторане или в столовой, у него ушла бы вся его зарплата в течение семи-десяти дней. А если бы вместо завтраков и ужинов (понятное дело) пришлось бы постить, то убыток от такого питания исчислялся бы уже не только деньгами. Где было взять средства на вторые полмесяца, оставалось загадкой. В меню ответа не наблюдалось. Против всех блюд подешевле было написано шариковой ручкой "нет", "нет", "нет", "нет".
                 Стоило бросить взгляд на цену какого-нибудь блюда, и в сознании немедленно рисовался красный шарф, который он собирался купить вместо обносившегося старого, или новый пиджак, необходимый для замены этого, с образовавшейся на локте протертостью, новое пальто, или, наконец, смывной бачок в туалет. Протёртости, которые стали его небольшим бичом, образовывались не только на одежде; они в первую очередь касались его бюджета. Подошла официантка и бестембровым, бесстрастно-плоским голосом стала говорить. Виктор Антонович смотрел на неё, и ему чудилось, что она, как рыба, только открывает рот, не издавая ни звука, но смысл её слов всё же каким-то туманным образом докатывался до его сознания. "Рыбный суп, гуляш с гарниром и два кусочка хлеба".
              Четыре года назад, когда цены ещё не начали так оголтело расти, его зарплату можно было назвать сносной. "А впрочем, - подумал Виктор Антонович, - какое это имеет значение?" Для того, чтобы не умереть с голоду, чтобы перезимовать тёплую бобруйскую зиму, чтобы влачить какое-то существование, ему хватило бы и на двадцать рублей меньше. Он посмотрел в окно. Золото солнечных лучей с наружной стороны лежало на снегу, на подоконнике, а в помещении появилось на краю колонны: как будто неизвестным образом прилепились к ней свежие и пахнущие древесиной стружки. Виктор Антонович ещё глубже погрузился в какие-то думы. Эти мысли-видения мелькали в его сознании, и он уже не чувствовал ни радости, ни огорчения, ни досады - ничего определенного, - словно всё - абсолютно всё - прошло, а, может быть, ничего и не было. Всё сделалось расплывчатым, ничего не значащим, а жизнь рисовалась ему белым пятном. Виктор Антонович не мог определить, хорошо ему или плохо, только чувствовал: что-то изменилось, не в состоянии ни оценить, ни понять этой перемены.
                 Получив заказанное им первое, Виктор Антонович погрузил ложку в суп, и вдруг почувствовал, что голова его как будто не та, а стены и колонны словно подрагивают, став ещё неопределенней и одушевлённее. Он усмехнулся своим собственным ощущениям. Одушевленными предметы и даже целые помещения казались ему в далёком детстве, когда он сидел перед окном долгими осенними вечерами, но это давно и безвозвратно прошло. И вдруг ему показалось, что он услышал запах. Отчётливый и конкретный запах тонких духов... И косметики; запах первой девушки, которую он любил. Тогда, в то время, мало у кого обнаруживались французские духи, а  т а к и х , возможно, не было ни у кого. Они вызывали в нём потоки скрытых желаний, невыразимых, будоражащих порывов, и всё это тонкое, покрытое вуалью, но, в то же время ослепительно яркое, заставляло его дрожать. Вот и сейчас, вздохнув, он внезапно ощутил в себе дрожь - и ещё какую-то: новую, глубокую, нараставшую в нём. Он выпрямился, и глаза его были направлены вперёд, на невидимую точку.
                 Так проходила минута за минутой. Суп остывал, а ложка, застывшая в руке, как по мановению волшебной палочки сделавшаяся неподвижной, была полупогружена в жидкость.
                 От  т о г о  времени его отделял период супружеской жизни с другой женщиной, и вообще, по отношению к тому прошлому было совершено им какое-то насилие (предательство?), и потому он не мог быть допущен в него, а на всём последующем лежала как бы печать некого вымученного поцелуя. 
                 Виктор Антонович вдруг спохватился и принялся хлебать чуть тёплый суп, неожиданно признавая его отменные вкусовые качества и пикантность, смакуя каждую порцию с несказанным наслаждением. Почему всё так сразу изменилось? Или, может быть, не сразу? Ведь это с самого утра, как только он встал, он чувствовал себя необычно, и неожиданный выходной, наверное, дал только толчок?.. Который же теперь час?
                 Виктор Антонович смотрит на часы и глаза его удивлённо расширяются. Большая стрелка отсчитала уже полтора оборота от того момента, как он сюда вошёл. Сколько он уже здесь! Время мчится быстро. Что-то новое - снова другое - поднимается в душе. Он чувствует, что ему будто бы что-то мешает. Ресторан стал наполняться людьми. Та обстановка камерности и уюта постепенно улетучивалась. Но этот зал согрет его, Виктора Антоновича, дыханием. И что-то родное продолжало храниться в окружающей обстановке.
                 Жил ли он все эти годы? Было ли для него что-то, что подсказывало, что он жил? Или, может, он не "живёт" сейчас, в данный момент? Может быть, именно сейчас он словно спит - и этот сон отбрасывает тени на то, что было тогда.  Т о г д а?  Когда "тогда"? Откуда взялась эта граница?
                 Пустая тарелка, в которой только что был гуляш, стояла как-то особенно на белой скатерти, и Виктору Антоновичу она напомнила, что сейчас подойдёт официантка, он должен будет рассчитаться - и уйти. Уйти... И он, чувствуя в себе это новое, чувствуя, как время пробуждает в нём зов к новой жизни, застыл так, колеблемый полууверенностью и полусомнением. Солнечный свет исчез с высоких колонн, и там, где углы, пролегли синие тени. О нем будто забыли; никто не подходил к его столику, не выписывал счёт, и официантка, что обслуживала его, больше не появлялась.
                 Он смотрел на посетителей ресторана, на головы, клонящиеся друг к другу, на руки, подбирающие меню или перекладывающие разложенные на столе салфетки. Во всём этом, особенно в жестах рук, угадывалась какая-то магия: так не присуще было обычным людям, "посторонним": культивировать сотни явно отработанных, профессиональных жестов, движений и условных знаков. В этот вечер оркестр не играл, и поэтому здесь в такой день собрались именно те, что были постоянными завсегдатаями ресторана. Они чем-то неуловимым отличались от всех прочих, и, затерянные днём среди множества, вечером, в ресторане, становились самими собой.
                 Мягкий, словно ватный, сумрак, сгущался в менее освещенных местах. Однако, яркий электрический свет всё ещё не зажигали. И от этого создавалось впечатление какой-то временности, непостоянства настоящего момента, и хотелось продлить и продолжить это состояние. Виктору Антоновичу казалось, что он находится в другом, совсем постороннем, каком-то "не таком" мире. И ему странно было думать о том, что этот мир находится здесь - в Бобруйске. Колеблемый сумраком, свет отступал, прятался, жался к белесоватым полоскам, пролегающим от окна, к истонченному, отступающему свечению потолка, к огромным гардинам, закрывающим большие, высокие окна.
                 Всё здесь походило на трюм солидного, но мнимо существующего корабля, и, когда вспыхнул свет, корабль поплыл, закачался...
                При ярком свете о Викторе Антоновиче вспомнили, и официантка без промедления подошла к его столику. Он сразу оплатил всё и, забыв про бюджет, заказал ещё двести грамм водки, закуски и сказал принести ещё сигарет. Официантка удивленно посмотрела на него, так, будто видит его впервые, но они тут привыкли ко всякому, и у неё в глазах тотчас что-то погасло, и воцарялось смутное безразличие.
                  Теперь, сделав выбор, Виктор Антонович отметил, что нечто наподобие тени скользнуло по нему, и подумал, что, возможно, сделал не то.
                 Его охватило то состояние, какое охватывало в далёкие дни ранней молодости, когда он так жестоко переживал своё одиночество. Всё, что бурлило вокруг, что казалось ему недоступным, резче выделяло его из толпы, вновь и вновь заставляло проходить через муки отверженности, собственной ненужности и незначительности.
                 Горькое чувство, овладевающее им наподобие судорожной гримасы, заставило Виктора Антоновича скорей ощутить горечь водки, и, выпив, он совсем не покривился, и только был упоён тем огнем, которым водка обожгла ему язык и гортань. Он закусил хлебом и посмотрел вперёд. После второй рюмки тепло разлилось по всему его телу; его затрясла быстро прошедшая дрожь - и ему стало спокойно и даже хорошо. Но что-то чуждое снова вторглось в его сознание. Он увидел по-новому окружавшие его лица. Что-то наподобие удара часов прозвучало возле него. Он снова был выделяем из общей массы; перед его глазами видением пронеслась его комната, школа, бывшая жена и улица, которой он ходил каждый день на работу. Что-то гнетущее и разъединяющее охватило - и понесло, понесло его, а ров, который был только что выкопан - и отделял его от его прошлого и, в некоторой степени, от настоящего - стал быстро и пугающе самозасыпаться.
                  Виктор Антонович взял сигарету, хотя три года уже не курил, спички - и жадно, лихорадочно затянулся. Дым заклубился и вызвал к жизни именно то, тот образ и то время, наполненное состоянием экзальтации.
                 "Молодой человек  п о ч е м у  такой грустный?” - Это произнесла юная фея в белом, порхнувшая к столику. Она наклонилась к нему - так, что он увидел близко её светлей, чем каштановые, волосы, - своей не зажжённой сигаретой дотронулась до его сигареты - и прикурила.
                 От этого прикосновения её сигареты и даже от того, что пепел при том осыпался, падая на белую скатерть, в нём изнутри прокатились незримые волны, так, как будто кто-то провёл чем-то влажным в его душе. "А вы знаете, что курить здесь запрещено?” - мило улыбаясь, спросила она, без спросу садясь на столик. - "Знаю,” - сдавленно и хрипло ответил он, без отрыва в упор глядя на неё. - "Вы мне кого-то напомнили... этим своим ответом". - "Вы, возможно, кого-то кому-то тоже." - "Это... кому же?" - Он молчал. - "Валя! ты к нам идёшь?” - 3а спинкой его сидения, рядом с их столиком, вырос мужчина, этакий бог красоты, аполлончик, - со светлыми, голубыми глазами, изысканными жестами, худощавый, подтянутый и с редкостно красивым и выхоленным лицом. Волосы его были зачёсаны назад, открывая высокий, чистый, мраморный лоб. Нос его был прямой, без малейшей горбинки, словно высеченный из камня, и мраморными казались его красивые белые руки. - "Так ты к нам идёшь,” - спросил он, одной рукой дотрагиваясь до спинки её стула. Глаза его в то же время насмешливо смотрели на Виктора Антоновича. Он обращался к ней, но Виктор Антонович почувствовал, что этот вопрос каким-то образом направлен и на него, - и под этим насмешливым взглядом Виктору Антоновичу стало крайне неуютно; его обдало чем-то ледяным, как водой на морозе. - "Пока нет,” - ответила юная фея, снова затянувшись и стряхивая пепел с сигареты. А тридцатипятилетний Аполлон, сказав "ладно" и бросив ещё один - беглый - взгляд на Виктора Антоновича, с достоинством удалился. "Ну-с, так куда мы пойдём?” - спросила собеседница, ещё раз затягиваясь, и он увидел в её светлых, словно хрустальных, глазах туманное отражение вьющегося дыма своей сигареты.
                 После этого он наливал ей водки, и, как ему казалось в нетрезвом ошеломлении последующей ночи, будто бы заказал ещё.
                 Когда они вышли в холл - она держала его под руку, - они остановились там перед большим зеркалом. "Валюша, привет!” - помахала рукой его спутнице какая-то белоголовая дама. "Пока, Валя,” - прокричала, пробегая, другая. Виктор Антонович посмотрел в зеркало.
                 Оно отражало их обоих, не скрывая и не приукрашивая их черт. Он посмотрел на себя. Широкоплечее, выше среднего роста, отражение стояло перед ним в зеркале. Глаза его смотрели на Виктора Антоновича испуганным, растерянным, печально-вопрошающим взглядом. Свежие морщины намётками прорезали его нижнюю часть лица. "Неужели этот, с образовавшимся брюшком, начавший лысеть тип - это я, - подумал, отшатываясь, Виктор Антонович. - Может быть, тот, в зеркелн - только Призрак? Да, всего лишь какой-нибудь зазеркальный Призрак. А я - это я. Да!” - подумал он, неожиданно для себя открывая рядом со своим отражением в зеркале эту молодую, цветущую, пышущую желанием женщину. Там, за условно-невидимой гранью, просто стоял кто-то другой. Он был похож на Виктора Антоновича - чертами, осанкой, даже взглядом, - но был не он, а другой, появившийся потому, что Виктор Антонович его рассмотрел.
                 "Я мигом, сейчас,” - пробурчал он, наклоняясь к своей подруге, на последнем слове внезапно переходя на громкий, оглушающий шёпот-свист. Она понимающе улыбнулась или даже засмеялась, кивнув ему. Он отошёл от неё - и быстрым шагом направился в туалет.
 
                 Там он прикрыл за собой дверь, подошёл к окну, сумел отворить его - и вдохнул два глотка освежающего, морозного воздуха. Затем он выпрыгнул из окна и, не думая о своём пальто, оставшемся в гардеробе на вешалке, перепрыгнул через забор - и побежал. Бежал он быстро, задыхаясь и выбрасывая зачем-то далеко в сторону правую руку; с каждым рывком вперед внутри у него что-то прояснялось, и вертящиеся в нём колесо заменялось покачиванием реи.
             В тот вечер прохожие видели человека, в одном костюме и без шапки, бегущего куда-то по улице в сторону театра, и одни тревожно шарахались в стороны, в то время как другие, оглядываясь, с нездоровым любопытством долго смотрели ему вслед.
 
                   1981 год. Бобруйск.

             ______________________

Лев ГУНИН
  
                 CЛABA КПCC
  
Рано утром Федин шёл, насвистывая про себя разудалую песенку. Настроение его было весьма праздничным. И вот, внезапно, когда он уже собирался завернуть за угол, оно вдруг резко испортилось. Он увидел как-то неожиданно на краю площади – выведенное красными буквами - изречение: "Слава КПСС!" Неизвестно, что его столь поразило, но надпись, обычно не пробуждавшая в нём никаких особых эмоций, вызвала у него отчего-то неприятное просасывание под ложечкой. Он поправил на голове свою зелёную потёртую шапочку и подумал с неудовольствием, что надпись эта очень мало гармонирует со всем строем площади и что красные огромные буквы не выглядят эстетично на фоне зелёных газонов.
Он был завхозом в здании театра и считал себя большим знатоком и ценителем. То, что сюда поместили эти большие красные буквы, не "заручившись" заранее его, Федина, согласием, не посчитавшись с его эстетическим вкусом, оскорбило его достоинство. Он воспринял произведённый здесь показ этих букв как бы сделанным назло ему, против его воли, против "художественного воззрения" таких, как он, Федин, ценителей красоты. Конечно, это было не его ума дело, но, как бы там ни было, эти красные буквы отравили его "доброе утро".
Двумя часами позже он увидел, входя в здание театра, вывешенный над ширмами лозунг "Слава КПСС!" Лозунг был начертан неизменно красными буквами и изображён куда менее тщательно, чем там, на площади.
Его чуть ли не передёрнуло от неудовольствия. Он, почему-то, вспомнил небрежное лицо директора театра и увидел в нём сходство с этими буквами. ''И что же это ты за человек, дурак экий ты, Моткин, - подумал он в тот момент. - Вздумал повесить это в самом неподходящем месте! - хотя ещё три минуты назад он безмерно уважал и боготворил нынешнего главного режиссёра, и, его же, директора театра. Он забыл, что ровно полгода назад сам же отдал приказ вывесить эту надпись и сам занимался процедурой её прибивания.
Его раздражение удвоилось когда он, войдя в зал, увидел такую же, начертанную крупными буквами, надпись.
Завхоз был буквально взбешён (он бы никогда не подумал о главрежиссёре так плохо). Он готов был бежать к директору, топать ногами, рвать и метать - но последнего, к счастью, не оказалось. Пыхтя и жуя свою маленькую и сморщенную, как и он сам, папироску, он бегал, меча дым и огонь (в прямом, и в переносном смысле) из одного зала в другой, и никогда его ещё не видели таким деятельным. Некоторые могли бы даже решить, что он спятил, если бы не его неизменное "а как вы думаете?", которое он всегда произносил самым что ни на есть прозаическим тоном.
Как метеор, он влетел, в одну из комнатушек театра и, обнаружив в ней кипу газет с красной надписью, открыл задом дверь и бросился к урне. Затем его видели пробирающимся через холл и осматривающим журналы, из которых он вырывал по две, а то и по три страницы. Всем оставалось только пожимать плечами. Кое-кто заподозрил было, что, может быть, власть переменилась, но ничего такого не произошло, и кто как сидел, так и будет сидеть на своём месте ещё чёрт знает сколько...

Наконец, попыхав ещё перед носом у присутствующих своей щелью рта с торчащей из неё сигареткой, Федин со скоростью света пробежал во двор. Больше его а театре не видели.
А он, между тем, уже нёсся домой, чтобы расправиться там с ещё не одной красной буквой.
Он заскочил в подъезд, пронёсся по лестнице, и, как торпеда, ворвался в свою квартиру.
"Жена, - крикнул он с порога, - где "Слава КПСС"? "Какой такой ещё Слава? - промычала та, видимо, одеваясь. Но он, не дожидаясь ответа жены, в грязных ботинках, уже ворвался в квартиру. На стене висел портрет его давнего друга, актёра Славы Никитина. Он подскочил к стене, сорвал портрет и бросил его на пол. Затем забежал в спальню, где его жена, ещё не покончив с одеванием, увидев его, испустила истошный крик, и принялся срывать со стены безобидную картинку с мальчуганом на первом плане и усатым стариком на втором, под которой было, почему-то, подписано: "Слава КПСС". Затем, бросив своё "вы думаете?" тоном, не допускающим возражений, он кинулся на кухню срывать наклейки со спичечных коробков, разламывать картонки наборов ножей и акварельных красок сына Володи, соскабливать бутылочные этикетки, на которых было что-то написано аршинными красными буквами. Затем он хотел было разобрать телевизор, когда приятный телеобозреватель с вежливой улыбкой произнёс: "Слава КПСС", - но, остановившись на полдороги, подбежал к радио и сшиб его со стены. Потом он принялся крушить банки с вареньем, бить посуду и жечь бумаги; даже зачем-то заглянул в туалет. После всех этих активных действий он вбежал в зал и в изнеможении опустился на пол, обхватив руками свою лысую голову.

Но вот он уже поднялся, - жажда деятельности гнала его вперёд. Он не мог ни минуты больше сидеть. Энергия закипела в нём. Он выскочил на балкон, - и вдруг остановился там как вкопанный. Внизу, сделанная цветами на клумбе, красная и заметная, прямо под ним красовалась надпись: "Слава К.П.С.С."
  
   Август, 1975. БОБРУЙСК.
   _______________________





ЭТО ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ


Было пять часов вечера. Но он думал, что где-то за полночь.
Серые сумерки сгустились за окном, и он не заметил, как наступил вечер. Рядом, в пустой комнате, стучали часы. Где-то хлопала дверь. Ощущалось, что есть кто-то ещё своим незримым присутствием в тёмной громаде здания. Он только что проснулся после долгого и тяжёлого сна. Он не представлял, сколько он спал, но ему казалось, что он проспал уже целую вечность. Сон тяжёлыми тисками всё ещё сжимал голову; хотелось спать и не спать, и ещё хотелось чего-то такого, что он не знал и не мог выразить. Он был один в пустой комнате. Сумерки кружили вокруг, наполняя его своим спокойствием, своей осязаемостью и незримостью. Внизу тёмной стеной стоял лес. Он медленно отходил ото сна, с каждой минутой воспринимая всё больше деталей окружающего. Свет не был зажжён. Он встал, подошёл к окну, прислонив к стеклу свою воспаленную голову.

                *                *                *

...В десять часов утра он выходил из дому. Солнце светило, играя на стенах, на панелях домов утреннего города. Было зимнее утро, по-весеннему тёплое. Он шёл на автовокзал - купить билет. Утро своим теплом согрело душу и мысли о будущем. Всё выглядело таким прекрасным - и всё, что будет, также казалось замечательным. Он подходил к вокзалу, наблюдая холм, уставленный множеством деревянных домиков, которые солнце покрыло скромной и немой
позолотой. Приветливый свет поглощался свежей ярко-зелёной травой, которая словно выросла в ответ на это сияние.
Потом он летел на самолёте - вместо намеченной поездки на автобусе - и рассеянно думал о том, как человек, покидая родные места совсем ненадолго, тем не менее с нежной грустью вспоминает знакомые лица, дом и приветливое сияние солнца.
В полете было пасмурно. Самолёт летел низко под облаками, словно собираясь сделать вынужденную посадку. Потом самолёт тряхнуло, накренило, но он выровнялся и пошёл на сближение с большим городом, огни которого раскинулись по всей земле, вокруг, до самого горизонта. Туман усиливался, и желтоватые свечения огней, лампы на трубах и маяках расплывались жёлтыми, красными и белыми пятнами-сгустками.
В гостиницах нигде не было мест. Он долго слонялся по длинным административным пристройкам, выслушивал объяснения, выпрашивал, требовал, но вынужден был снова и снова уходить, так ничего и не добившись. Он вышел на улицу, без шапки, с развевающимися на ветру волосами, и понял, в каком незавидном положении оказался.
Оставаться ночевать в холле гостиницы он не желал, а на вокзале могло не оказаться места даже присесть. Он выбрал автобус с самым длинным маршрутом и решил выспаться в нём хотя бы до окончания следования автобуса. Он был единственным пассажиром; кроме него здесь не было никого. Автобус медленно поворачивал по улицам, останавливался, хлопал дверьми и ехал дальше. Всё было словно в каком-то тумане, казалось нереальным, ненастоящим, и, в то же время, неумолимым. И, вместе с тем, не имело никакого смысла. Он прислонился к стеклу и уснул. Трудно сказать, сколько времени он дремал, но первый раз по-настоящему он проснулся, когда автобус долго стоял на конечной остановке. Он смотрел в окно, на лес, на невидимые огни города, пока, наконец, его не вывел из задумчивости голос шофёра, говорившего в микрофон, обращаясь к нему или к какому-то идеальному пассажиру, что автобус идёт в свой последний рейс. Может быть, в одиночестве водитель просто хотел перекинуться с кем-то словом... Осознание того, что е м у нужно покинуть автобус, охватило его так, словно впереди не было больше никакой езды, а ему нужно выбираться из автобуса сейчас, сию же минуту. Он усвоил это для себя мгновенно, подтянулся и сжался, приготовившись выскользнуть - встав с тёплого, насиженного места, - опять наружу, в огромный, немой город, но, вдруг, спохватившись - когда мотор заработал уже на полных оборотах, - он поспешно, словно извиняясь за запоздалое решение, направился к двери и вышел. Автобус развернулся и уехал, оставив его одного в лесу, на конечной остановке, среди подтаявшего снега и влажного блеска дороги.

3ато теперь ему было даже лучше, потому что, если раньше он знал, что ему придётся покинуть автобус не по своей воле, то теперь он действовал согласно собственному, пусть импульсивному, решению, что оставляло чувство успокоения и уверенности в себе.
Он решил переночевать здесь, под навесом конечной остановки, укутавшись в свою меховую куртку и сидя на неширокой скамье, вдоль длинной, но узкой до невозможности. Стояла туманная безлунная ночь. Он сел, запахнувшись в куртку, и тут же уснул.
А на утро светило яркое по-весеннему солнце, лес и дорога были пронизаны светом, окружающие его деревья были влажными от этого свечения. Ему захотелось вдруг пройти по ярко-зелёной траве, подышать чистым лесным воздухом, и он не смог отказать себе в этом внезапном желании. Вдалеке, на возвышенности, виднелся белый силуэт церкви; невспаханные ещё поля раскинулись под солнечным небом. Время его терпело; дела тоже: он мог один день до обеда походить по лесу.

Он шёл вдоль просеки, взбирался на пригорки, останавливался возле выбоин, возле лужиц, смотрел на отражения, плавающие в тёмной и чистой воде. Так он дошёл до лесной опушки. Сквозь ветви и кустарник ему увиделись аккуратно подстриженные деревья, дорожки, скамейки и передняя часть какого-то большого, ещё не совсем достроенного здания. Он подошёл ближе и увидел вверху, составленное красными буквами, слово на колышках - Н О Т Е L . Да, это была гостиница, та самая гостиница, какой ему так не хватало, та самая идеальная гостиница, о какой он так часто мечтал в своих бесконечных поездках. Те гостиницы ничего не выражали. Они были средоточием обычной усталости, пьянства и разврата, в точности повторяя стереотип изнанки cities и городов. Но эта... Это не была простая гостиница. Ещё не загаженная людскими фигурами, не заплеванная харканьем пьяных, она, только что выстроенная, поражала отделкой архитектурных деталей и, словно новый белый корабль, несла свой гордый и безвестный остов над несмелым волнением окружавших её зелёных массивов. Ту лёгкость, с которой плыла эта огромная белая птица, он назвал бы величественной. Он подошёл вплотную и удивился. 3десь было над чем задуматься. Вокруг не было ни души. Он был один на один с этим грандиозным сооружением.
Странная тишина царила вокруг. В лесу пели птички; то и дело какие-нибудь шорохи и шумы напоминали о присутствии лесной жизни. Со стороны здания не доносилось ни одного звука. Оно - казалось - замолкло. Оно казалось немым, как немы Египетские пирамиды, как молчат многие древние сооружения. Всё имеют они: прежние формы, пропорции, облик. Кажется, они должны вот-вот ожить. Иногда трудно сказать, чего им недостаёт. И только эта древняя немота. Они молчат, будто что-то отняли у них, молчат, словно их лишили того самого механизма для заявления о себе. Молчат, будто тысячелетия лишили их дара речи, и только эта безмолвная гордость хранит их перед лицом современного мира... Да и откуда могло вдруг взяться в лесу это великолепное здание? Оно и лес - были одно целое, но стена необычности отделяла его от внешнего мира.
Он поправил на голове шапку и шагнул вперёд. Если ему суждено было придти к этому зданию, думал он, значит, оно именно для него и предназначено. Он прибыл к своему назначению, и ничто не помешает ему теперь зайти вовнутрь. Это была его мечта, и мечта эта могла принадлежать одному ему - и никому больше. Кто помешает ему ощупать её, лицезреть её плотность? Он и она были одной души, одной плоти, и он без колебания вошёл в здание. Лифт, конечно, ещё не работал; сбоку велись отделочные работы. Он приоткрыл дверь и попал на лестницу.
Это была её лестница. Он пошел наверх, держась с правой стороны,
у перилл. Дойдя до третьего этажа, он остановился. Это была его
квартира. Номер одиннадцать блестел на ней. Он открыл дверь (она
поддалась), он открыл дверь и вошел.
После лесной природы комната поразила его. "Цивилизованное"
великолепие отделки, красное и чёрное дерево царили вокруг. На
ножках, посреди комнаты, раскинувшись, стоял телевизор. Кондиционер
манил освежить себя прохладой в знойный полдень, на кухне, в
полумраке от ширмы, поблескивали стеклышки бара. Везде был разлит
покой и уют. Он прошёл в комнату, поставил сумку, лёг на диван и
уснул.

И вот теперь он один в этой большой и пустой квартире-номере. Он стоит у окна и смотрит на лес. Внизу раздаются тихие, смутные шорохи и звуки. Темнота молчит, как могут молчать только те звуки, которые спрятаны в странной и волшебной вещи, и готовы выскочить из неё, как из рога изобилия. Он снял часы и отошёл от окна.
С утра он ничего не ел, и теперь ему предстояло израсходовать те запасы, которые были у него в сумке. Он открыл бар и увидел там еду.
На тарелке были разложены тонкими ломтиками фрукты и колбаса, стояла бутылочка французских духов, бутылочка ликера, коробка конфет и две тарелки овощного гарнира.
Вначале он отпрянул. Постепенно новая мысль укрепилась в его голове. Мысль, что здесь кто-то живёт, мысль, что этот "дворец" обитаем. Он не хотел верить в это. Он не хотел уходить. Обитаемость помещения не вызвала у него впечатления обыденности, напротив. Он, наоборот, увидел в этом нечто ещё более поражающее, словно за ним крался его двойник, его тень. То, что это не сон, не пустая мечта, не выдуманность, вселило в него какой-то мифический трепет
перед происходящим, немое удивление и экстаз.

Он включил приёмник, и заиграла музыка, и у него было такое впечатление, как будто всё это принадлежит не ему и не кому-то постороннему, а его двойнику, которого здесь только временно нет, который куда-то вышел, может быть, на минутку. Музыка не успокоила его. Он чувствовал немую тоску, какую-то немоту, душившую его. Мысли в голове были спутаны, хотелось чего-то другого, хотелось что-то предпринять, что-то сделать, и он не знал, что ему делать, как разогнать это чувство невысказанности желаний. Казалось, сама обстановка взволновала его. Казалось, что в этом самом месте происходили волнующие события; все предметы, сама атмосфера накопили какие-то бесплотные странные сгустки "памяти"; всё это было свидетелем тех событий, и вот теперь это свидетельство передаётся ему. Ему хотелось что-то совершить, хотелось как-то выразить своё отношение к происходившему здесь, но он не мог отдать себе отчёта в том, чего именно требует его состояние.

И вдруг он услышал пение. Оно доносилось оттуда, откуда-то сбоку, оттуда, по-видимому, где лунные коридоры хранили темноту и молчание, оттуда сбоку, где невидимое, необозримое глазом пространство предполагало другую и безвестную сферу. Женский голос, чистый и ясный, пел о чём-то далёком и неизвестном, о чём-то прекрасном и недостижимом, и это пение, рождённое звуком тихого голоса, было так просто, настолько подлинно, так откровенно, что он готов был заплакать. В этом голосе, поющем на каком-то незнакомом ему языке, было столько обаяния, столько нежности и печали, что он подумал вдруг о недосягаемости того мира, который - он всегда знал - где-то существует, который здесь, может быть, рядом и, в то же время, недоступен, - там, среди всего неожиданного, что вдруг окружило его, там, среди коридоров и комнат этого волшебного здания, среди тех аллей, подстриженных кустов и лесных массивов.

Он прислушался. Голос доносился издалека, как будто был отделён толщей воды, как будто находился на другой планете, на другом меридиане, на другом материке, как будто существовал в другом измерении, в ином времени и пространстве. Он зажмурился. Всё это казалось каким-то наваждением, каким-то фантомом; ему казалось, что у него начались слуховые галлюцинации. Чистый голос, звучащий отчётливо, несмотря на то, что не был рядом, слова песни, которые он не мог понять: всё это навевало какие-то неясные, далёкие ассоциации, воспоминания, которые он не мог ухватить, но которые говорили о чём-то забытом, о чём-то давно прошедшем и отдалённом. Голос внезапно стих; звуки песни оборвались в темноте так же неожиданно, как и возникли, но теперь они оставили после себя напряжённую тишину, молчание иного рода, так, что казалось, будто сама тишина, спавшая до сих пор, теперь проснулась и начала говорить.
Он посмотрел на часы. Было уже почти поздно. Он так и оставался добровольным пленником этого здания. Можно было раздеться и ложиться спать, но та странная песня никак не выходила у него из головы. Звуки незнакомого голоса продолжали звучать у него в ушах, доносились до него из полураскрытых дверей, плавали в воздухе, наполненном угасшим, но всё ещё живым мотивом. Казалось, это пела сама темнота, но печальная мелодия, рождённая отдалённым вдумчивым сопрано, такая неземная, такая бесплотная, в действительности могла звучать только у него в голове.
Он почувствовал вдруг суеверный страх, как если бы у него под подбородком провели чем-то острым и гладким. Он, скорее всего, увидел вдруг что-то новое в окружающей его обстановке, и это новое заставило его вздрогнуть. Он как-то по-новому осмотрелся вокруг, и по отношению к тому, что он увидел снова, у него появился этот невольный, скраденный страх.
Он лёг на диван и накрылся курткой. В нетопленном помещении было довольно прохладно. Он почувствовал холод, и это прогнало страх. Он укутался поплотнее и постарался заснуть. Разные мысли лезли ему в голову. То ему казалось, что вся его поездка обречена на провал, то ему вдруг чудилось, что злой и бездумный рок висит над его головой. Он забылся, и кошмары стали мучить его. Ему снилось, что он идёт по лунной дороге, и вокруг него шепчут чьи-то губы, раздаются голоса, чьи-то руки тянутся к нему из чащи. Но он один, и с каждым поворотом дороги меняются лесные пейзажи. Чей-то голос прозвучал прямо над ним. Он нагнулся, и увидел перед собой чьи-то глаза, глядящие на него из бездны. Вода колыхалась, плескалась, и на него смотрели с поверхности этой воды чужие большие глаза, хотя теперь он воспринимал их и как реальные глаза, и как отражение.
Он вдруг проснулся оттого, что чья-то рука гладила его голову.
Ни тени страха; сон ушёл, как мираж в пустыне. Ему было хорошо, спокойно и тихо. Женская рука лежала у него на лбу, и тихий мелодичный голос лепетал что-то на чужом языке, говорил быстро-быстро, то затихая и растягивая слова, то снова щебеча и порхая на ласковых нотах. Состояние покоя и уюта - как если бы он выздоравливал после тяжёлой болезни, и теперь наслаждался новым для него состоянием организма - не покидало его. Мысли его были спутаны и текли плавно. Он думал о многом, но, скорее, ни о чём. Он просто лежал, и свет, проникая через его закрытые веки, вливал в него уверенность в чём-то большом и новом, устойчивость и умиротворённость.

Он несколько раз слышал в незнакомой речи повторяющиеся слова, но чаще всего повторялось слово "ицик". Он уже освоился с этим новым состоянием, его мозг стал теперь работать в более чётком, анализирующем режиме, ему теперь захотелось распрямиться, встать, соприкоснуться с реальностью. Он хотел бы знать, что значит слово "ицик". Он ощутил вдруг потребность увидеть того, кто говорит с ним, посмотреть на ту, чья рука лежит у него на лбу; чьё лицо так близко от него, что он мог бы дотронуться до него рукой, если бы захотел.
Он открыл глаза. В нескольких сантиметрах от своего лица он увидел выразительные женские глаза, наполненные глубоким, благородным чувством и загадочностью. Чистая безупречная кожа, без малейших изъянов даже на таком расстоянии, мужественный и прекрасный рисунок губ, носа и лба, казалось, возникли из образов прошлого, из-за пределов невероятного. Казалось, каким-то чудом воплотились в реальность его собственные представления о женской красоте; его тайные мечты удивительно проявились в этом неожиданном образе. Перед ним сидела на стуле прекрасная девушка с зачесанными набок волосами, с умным и правильным лицом, откидывающимся назад при разговоре, как будто для того, чтобы поправить упавшие вперёд волосы.
Увидев, что он проснулся, она произнесла короткую фразу, очевидно, вопрос. Столкнувшись с его молчанием, она повторила вопрос, с недоумением вглядываясь в его лицо и проявляя всё больше признаков удивления и испуга. Казалось, в ней проснулся ещё один человек, а тот, предыдущий, спал, и она тогда произносила свои слова в каком-то нервном, заколдованном трансе.

Он не хотел говорить. Слова нарушили бы атмосферу очаровательного
сна, но он выдавил из себя несколько слов, желая этим что-то прояснить, желая, чтобы сон превратился в явь. Его голос прозвучал в пустоте натянуто и неестественно, как будто это говорил не он, а кто-то другой. Она отшатнулась. Опрокинулся стул. Она вскрикнула и убежала. Он остался лежать в полной растерянности, с чувством подавленности и жалости к той девушке, с чувством вины. Он понял, что сделал что-то непростительное, что-то ненужное, был виноват в чём-то большем, кроме того, что нарушил некоторые человеческие условности. Но он не знал, как это назвать, и был безутешен до боли.
Спать он больше не мог. Сквозь стёкла падал бледный, призрачный свет. Всё вокруг было покрыто белой краской, словно это была извёстка, а источник света находился где-то не там. Он встал и прошёлся по комнате. Он нервно сжал пальцы, повернулся на каблуках и посмотрел на стену. Если раньше он был уверен, что всё это принадлежит ему, и только ему, то теперь он явственно почувствовал, что он тут лишний, что он совершает преступление своим присутствием, что он допустил непростительную ошибку. Он стал думать о том, что, поддавшись воздействию необычности, доверившись инстинкту, гипнотическому влиянию этого неожиданного открытия и места, внушив себе, что это всё не подлежит сравнению, что это страна, открытая им, её колумбом, хозяином которой он является, он совершил небольшое, но, всё-таки, преступление. Но ещё и другое чувство, нашептывающее ему, что он виноват не только потому, что нарушил некие условности, какие-то нормы, но и потому, что вторгся в какую-то сферу, в какую-то таинственную и недоступную область, где являлся чужим, не покидало его ни на секунду и заставляло до боли трещать пальцами, всматриваясь в заоконную темноту. В его груди, где-то прямо за грудинной костью, родилось новое, щемящее чувство к той девушке, жалость, что ли; не только оттого, что он её испугал, но ещё и оттого, что в ней было итак что-то непостижимое, что-то неуловимое и трагическое. В этой атмосфере, в этой разряжённой до пустоты невыносимости ожидания (чего?) смутно ворочалось и зрело нечто новое, более жёсткое и безжалостное.

Он, не раздумывая, взял сумку и вышел. Стояла звёздная лунная ночь. Он не думал, куда ему приютиться. Просто шёл, взирая на звёзды, и чувствовал в каждой тени, в каждом предмете присутствие образа девушки. Он вдруг поймал себя на невольном желании вновь увидеть её; чувствовал, что она могла быть где-то здесь, совсем рядом, в этом пространстве света и полутьмы, и он шёл, невольно надеясь на это.

Лес становился все реже. Вокруг стало светлее, но он не знал, произошло ли это оттого, что ночь теряла свои права, или потому, что лес стал реже и проторённей. Он шёл по дорожке, которая должна была вести к гостинице, и, наверное, по ней шли люди и ехали машины. Он не заметил, как вышел на дорогу. Шоссе шло в обе стороны от него - влево и вправо. Недалеко, на том, может быть, самом месте, где он тогда ночевал, стояла - возможно, та же самая - будочка-остановка. Он подумал, и пошёл туда, туда, где должны были быть огни большого города, города, из которого он приехал, какой манил его теперь благами цивилизации и в каком он надеялся обрести или потерять нечто невыразимое, что осталось теперь у него в душе от ночного происшествия. Но он был слишком взволнован; он должен был что-то делать, что-то предпринимать, и он не спешил останавливать пролетающие мимо машины. Тем не менее, он шёл не туда. Город был сзади него, и остановка была не та, а другая, стоящая на противоположной стороне дороги. Он не приближался к городу, а удалялся от него, но ещё не знал этого, и это незнание наполняло его желанием вернуться назад; однако, другое, глубинное, чувство говорило ему, что он, будто бы, прав, и тянуло его вперёд, неудержимо влекло именно туда, куда он шёл.
Гостиница была теперь чем-то далёким, как эпизод десятилетней давности, полузабытым, как будто он видел всё это не в реальной действительности, а на телеэкране, и происходившие с ним совсем недавно события разворачивались теперь в его сознании немыми картинами чей-то чужой, как будто не его, памяти. Он был возле, но не там, как будто свидетелем, но не участником приключившихся с ним событий...

Было утро, когда он подходил к городу. Старые, маленькие дома лепились к краю дороги, утопая в зелени придорожных ёлок и сосен. Ещё более жалкие домики проглядывали дальше, сквозь безлистые ветви других деревьев. Слева было старое кладбище. Всё выглядело чистеньким, аккуратным и как будто игрушечным. Но это был не тот город. Зелень незачумленной травы, гладкие, мягкие пригорки - всё показывало ему, что он попал в какой-то маленький городок, а огромный, кишащий людьми гигант остался где-то в стороне или сзади.
Он вяло отметил это событие. Бессонная ночь, возбуждение и следующий за этим упадок сил сгладили его эмоции, и он шёл, лишь чувствуя, как что-то новое, неведомое раньше, медленно ворочается у него в душе. Его поразил и вид этих странных домов, и совершенно непривычный, новый для него пейзаж. Этот городок был "какой-то не такой", и ему на минуту показалось, что всё это ему продолжает сниться, или, может быть, что-то случилось с ним самим. На чём было основано это впечатление, ему было невдомёк, но всё это вместе тянуло его дальше, не давая остановиться, заняться поисками людей, узнать, куда он попал и как ему выбраться отсюда. Чем дальше он заходил, тем сильнее его тянуло и трогало то, что он видел, тем больше он забывал, кто он, откуда, и какие невыполненные обязанности зовут его прочь. Он шёл навстречу чему-то незнакомому, неведомому, не замечая, как оно всё глубже закрадывается ему в душу.

Он был заинтригован. Здесь, рядом с большим городом, который с детства был ему знаком до мелочей, вдруг обнаружилась эта незнакомая, неповторимая местность, этот совершенно неизвестный, неожидаемый в такой близи от соседней метрополии, городок. Здесь не чувствовалось никакого влияния огромного, богатого соседа, никаких заимствований, никакого указания на близость метрополии, как будто её по соседству просто не существовало! Этого всего не было ни там, в городе, где он жил, ни за спиной, в хорошо знакомом ему со всеми пригородами (кроме этого) двухмиллионном гиганте. Он шёл по глиняной колее, среди молодой поросли маленьких ёлочек, не желая ещё вступать в этот городок, словно решив побыть наедине с природой. На самом деле просто что-то невыразимо-тоскливое и пугающее, как полуосознанное нехорошее предчувствие, как бы удерживало его на расстоянии вытянутой руки от раскинувшегося перед ним города. Это неожиданное для него самого колебание привело его к каким-то деревянным постройкам, просвечивавшим сквозь паутину этой поросли и мелькавшим в свободном просвете, образованном колеёй дороги.
Он увидел несколько деревянных домиков, стоявших порознь, и создавалось впечатление какого-то хутора, не относящегося к городку. Выглянувшее солнце играло на брёвнах этих редких строений, и какой-то незнакомый приветливый свет окрашивал крыши и стены домов в самые различные цвета. 3десь была многоязыкая красочность, не характерная для его, знакомого ему, мира. Казалось, на него повеяло нереальным, несуществующим духом, явившимся из забытой сказки, из тьмы веков. Когда он вышел на ровное, чистое место, его поразила новая картина, открывшаяся перед ним: на большой и ровной поляне, а, вернее всего, просто на пустыре, стояло несколько деревянных строений. Одну сторону этого пустыря формировала ограда кладбища, сложенная из шершавых, серых камешков и образующая нечто ровное, устойчивое, прямое, а другая его сторона была сдавлена полем, за которым виднелись лесные массивы. Впереди был хаос различных деревянных строений, в каком беглому взгляду трудно было разобраться.
Он шёл вперёд, не задерживаясь, ни на чём не сосредоточиваясь взглядом, и продолжал рассматривать всё вокруг в процессе своего шествия. Поэтому не может показаться странным, что в его сознании картины сменялись быстро и вызывали в нём противоречивую смену настроений. Впереди, прямо перед ним, раскинулась деревянная постройка, на вид склад или конюшня, как будто сошедшая с иллюстраций к романам Шолома-Алейхема или рассказам Переца. Ветхим, стилистически точным, был не только сам вид этих домов, но и вся обстановка, с атмосферой и реликвиями двадцатых - тридцатых, а, впрочем, и тех, что значительно раньше, годов. Это типично-еврейское местечко, вынесшее свой облик из предыдущих десятилетий и сохранившее свою внешнюю форму, хотя в нём, возможно, не осталось уже ни одного еврея, всё ещё напоминало о былых верованиях, чаяниях, быте людей, живших здесь более, чем 30, 40, 50 (и так далее) лет назад. Вдали, сквозь ветки и стволы чуть расплывчатых деревьев, виднелись контуры былой синагоги; справа, на холме, в белом одеянии, внушавшая и теперь благоговение и трепет, стояла большая бывшая русская церковь. Кругом царили развал и запустение. Заборы, позеленевшие от времени и кое-где лежавшие на земле (или готовившиеся упасть), подчёркивали картину этого ветхого запустения. Там, где и заборов уже не было, торчали старые, потемневшие столбы. Вдали, над старинными постройками, теперь отчётливо был виден польский костел, своими, словно шапка иезуита, формами продолжая посылать знаки традиций и регламента, которых больше тут не существовало. Ещё одна, на другом холме, даже более древняя церковь, пожалуй, времён униатства, напоминала о былом величии коренного народа, триста лет назад покорённого и превращённого в народ сплошного крестьянства...

Так он постепенно дошёл до какого-то пространства между заборами и какими-то невзрачными постройками, и неожиданно обнаружил, что это бывший базар. В середине его находилась будочка с электропроводкой на самом верху её треугольной крыши, необычными формами напоминавшая что-то далёкое и забытое, виденное, может быть, в детстве, бывшее неосязаемой связью между прошлым и настоящим

Сзади, вдоль площадки базара, вытянулись убогие, подчёркнуто-ассиметричные, как театральные декорации, два ряда базарных навесов. Они располагались недалеко от стены, которая усиливала картину заброшенности и запустения. Это была ограда старого еврейского кладбища. Камни, стёртые в порошок, стены с выщербленными кусками, зубчатые лазы, образовавшиеся в них: всё это делало это место пустынным, жалким, непонятным и, словно оторвавшийся со своего места зеленые листок, - ещё живым, но уже не живым. Он дошёл до конца и попал на узкую улочку в конце базара, напротив выхода к которой стоял дом, напоминавший, почему-то, крепость. Он стоял на возвышенности и имел высокий кирпичный фундамент.

Прежде нигде не было видно ни одного человека, и теперь впервые мимо него прошли двое; где-то вдали лаяла собака, и он понял, что вошёл теперь не в музейный город.
Улица опускалась вниз и вновь поднималась на пригорки; в боковую улочку въехала телега, и он стоял, глядя, впитывая в себя этот мир с наслаждением, упиваясь спокойствием и жизнью, которой раньше ему не довелось видеть. Он вдруг потерял какую-то нить размышлений и стал её судорожно искать в себе, и только тогда догадался, что думает о ночной встрече.

Если бы не она, эта встреча, он не увидел бы ни этих полей, ни этого городка, ни странной запущенности этого места под т а к и м небом, ни этих строений, от вида которых что-то резко изменилось в душе, ни странного безразличия и отдаления от всего, чем он жил раньше. Теперь он жил этим странным миром, видом этого городка, отдаленного поля, леса, улочек, горбато скользящим по неровности этой девственной местности. Если бы не было той ночной встречи, он не познал бы иначе чувств, которые доставило ему это утро, и которые так долго спали в его душе, и, вот проснулись, дав ему почувствовать этот мир, проснулись на свободе, не стеснённые, не обременённые чем-либо, очерчивая, давая познать первые прелести новой, какой-то иной, впервые осознанной жизни. Он почувствовал внезапную нежность к той девушке; он был почти уверен, что увидит её.

Вдаль, до небольшой речушки, тянулась линия ограды; прозрачный весенний воздух делал природу просторной, очищенной. Он подумал - и прошёл за ограду. Это было длинное, вытянутое еврейское кладбище, похожее
на то, которое он видел на Украине, в Бердичеве. Как и тогда, оно, почему-то, навевало на него покой, неторопливость восприятия и пасторальность. Кругом возвышались серые каменные постаменты, на них, покрытые замшелым мхом, темнели древние, словно вырезанные самим временем, буквы. Кое-где, в траве, виднелись другие, опрокинутые или наклоненные в сторону, памятники. Он стал смотреть в эти вырезанные много лет назад, полустёртые и квадратные буквы, словно надеясь увидеть в них портрет, историю и судьбу человека. Кругом, перед ним, лежала культура, жизнь и прошлое других людей, и он так отчетливо видел это, как будто непосредственно встретился с неведомым для себя ранее феноменом, как если бы перед ним лежало не кладбище, а душа неведомого ему незнакомца.
Недалеко от него, в траве, виднелся выступающий из земли круглый шершавый камень. Это, должно быть, мельник, - думал он, подходя. Чуть поодаль, немного в стороне от первого, виднелся второй такой же, но чуть побольше, мельничный жернов. На нём были, очевидно, написаны имя и годы усопшего. "Что за трогательная традиция, - думал он, - водружать на могилу орудия их труда?" Он не знал ничего о человеке, лежащем здесь. Но он знал, что это был мельник, а это уже немало... Везде, до самой ограды, виднелись памятники, плиты, камни. На развале одной могилы безобразным пятном чернело пепелище костра. Это могло быть только глумление, бесстыдное, раздирающее душу глумление наглых вандалов. Глумление над прахом людей, которые даже в смерти своей не могли быть спокойны.
Он посмотрел в сторону улицы, в сторону домиков, как будто бредущих вдоль колеи, посмотрел поверх заборов. "Неужели за стенами этих приятных и чистых домиков могут жить такие ужасные люди? Настоящие варвары…" Он содрогнулся в душе. Но это встряхнуло его, и он пошёл, вперив глаза в забор и в землю.
Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд. Так животное безошибочно
чует даже ничего не значащий поворот глазных яблок другого живого существа. Он окинул взором всё пространство вокруг, но нигде не увидел ни одного человека. Он собрался было уже покинуть кладбище, и только тогда заметил в глубине его маленькую, согбенную фигурку. Это была женская фигура, и он сразу узнал её.
Да, это была она, та самая незнакомка, которая вошла к нему этой ночью, которую он узнал бы сразу, даже и не в таком месте. Он вдруг почувствовал странное родство с ней. Он смотрел на неё, и ему казалось, что они не разделены расстоянием. Казалось, они стоят друг подле друга, и всё это пространство земли между ними, вся эта разделяющая их поверхность вдруг расцвела невообразимыми цветами, стала чем-то близким, родным, знакомым. Казалось, он знает каждый метр, каждый дюйм этой почвы. Ему совершенно материально казалось, что они находятся рядом.
Он подошёл ближе и остановился. Девушка стояла на коленях; полы её чёрного платья были видны далеко внизу. Она встала, выпрямилась. Объяснения были ни к чему. Ни он, ни она не собирались устраивать друг другу допрос. Что произошло ночью -–то произошло. Сейчас, при свете дня, они выглядели так, как должны были выглядеть, они были настоящими. Её голубые глаза цвета весеннего неба казались фиалками на благородной белизне посеребрённых месяцем полян. Её русые, с золотистым отливом, волосы шевелились от ласковых дуновений предвесеннего ветерка. Он хотел было что-то сказать, но сдержался. Нечто невыразимое уже объединяло их обоих, обволакивало их, делало новым для каждого из них то, что он видел вокруг: эту землю, домики невдалеке. Казалось, весь мир вдохнул, чтобы выдохнуть какое-то волшебное слово, но тут же забыл его, и так и остановился в безвременном ожидании. Они молчали, но и без слов они вели уже диалог друг с другом, и, казалось, что они проговорили уже между собой целую вечность…
„Какой странный день!" – произнёс он, удивившись своим словам и звучанию собственного голоса. – „Да, - неожиданно отозвалась она, - эта странная погода, зима совсем смешалась с весной". - „Вы, должно быть, живёте неподалёку", - сказал он самую банальную фразу, испугавшись, что она всё разрушит, испарив романтизм этой неожиданной встречи. – „Я всю жизнь прожила в этом городке". - „И вам никогда не хотелось уехать отсюда? Извините, я сам не знаю, зачем спрашиваю". - „Это долгая история. Если вы не против присесть, тут есть одна замечательная скамейка.
Как будто во сне они прошли ближе к лесу, где, совершенно скрытые стоящими вокруг вечнозелёными ёлочками, обнаружились на солнечном пригорке две скамьи со столиком.

  - Многие говорят, что я не в себе, - заговорила она ровным голосом, глядя в землю, с опущенной головой и с водящей по песку правой ногой. - Вы необычный человек здесь, и я, почему-то, чувствую, что вам можно рассказать всё; всё; потому что я не могу скрывать больше это в себе; скрывать это от всех; должен быть хоть кто-то, с кем я должна поделиться. - Она посмотрела на него снизу вверх. - Иначе и вправду можно заболеть… Вы понимаете, о чём я говорю. - Он кивнул.
  - Вы мне кажетесь таким благородным, таким сильным; вы родились и прожили, наверное, всю жизнь в большом городе, вы многое знаете и повидали, и… и … не будете смеяться надо мной… - Он сделал протестующий жест, но она перебила его.
  - Я расскажу вам всё, я расскажу вам подробно, ведь вы уедете, вернётесь в свой город, и никто в нашем городке никогда не узнает, что я рассказала вам".

Она произнесла это скороговоркой, словно боялась, что он остановит её.

Они присели на тёплую скамейку, поставив ноги на мягкую землю, и редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, освещали вокруг них безмолвную и пустынную местность.

  - Когда-то в этом местечке жили западные евреи, - начала она тихо. – Здесь было много евреев, даже, наверное, почти все евреи. Мы жили здесь когда-то с мамой; я появилась на свет через три года после окончания войны. Здесь, недалеко отсюда, жил ещё совсем недавно дядя Шлейма. Теперь даже невозможно представить, что вон за тем поворотом, где два старых вяза, виднелись его окна, в которых мелькало его лицо, что я отправлялась когда-то гулять по этой улице с мамой. Что здесь жил Ицик.
  - Для вас это может показаться выдумкой больного воображения или пустой болтовнёй: какое вам дело до того, кто здесь жил, что произошло и происходило здесь? Это может показаться вам странным - болезненной прихотью не совсем здоровой девушки, но это не совсем так, ведь вы не знаете, не возникло ли бы у вас такого же неудержимого желания выговориться, будь вы на моём месте… - Так вот, за тем самым поворотом, вон на той боковой улочке, жил когда-то дядя Шлейма, и, рядом с ним: Ицик. В сорок первом году сюда пришли немцы…
Что-то колючее, свирепое, коричневое… Немцы… Эти немцы расстреляли тогда всех евреев. Из всех остался тогда только один -один дядя Шлейма… Он был нашим далёким родственником. Моя мать спаслась в эвакуации; бабушка с дедушкой отправили её вперёд, а сами остались завершать какие-то дела, да так и не завершили… Моего отца оставили в армии уже после сорок пятого года - довоёвывать. Это только так считалось, что война завершилась в Берлине, в 1945-м году. На самом деле в разных местах люди ещё воевали. Отец только один раз
навестил мать. Через несколько дней он умер. Он был смертельно ранен в боях. Я родилась уже после его смерти.
  - У дяди Шлеймы были жена и сын. Сын дяди Шлеймы тоже погиб тогда. Их вывели туда, - она показала рукой на лес, - и расстреляли. Там была и жена дяди Шлеймы. У него остался только один маленький внук. Мальчика и его мать прятали местные белорусы, потом переправили под Москву. Мальчик остался жив, а мать его погибла от голода в эвакуации. Сейчас трудно представить, как много людей погибало. Но когда я думаю над этим, мне кажется, что в любой момент всё может опять повториться, опять начаться сначала, и снова будут умирать миллионами. Мы с вами тоже можем погибнуть. Это ведь так просто… Это вероятней, чем мы с вами думаем. - Она усмехнулась. - Но это печально. –
  - Нас было здесь четверо. Четверо на месте всех евреев, которые некогда жили здесь. Нас оставалось лишь четверо. Дядя Шлейма рассказывал, что он был среди мёртвых. В него стреляли, его закопали живым в землю. Но он выжил. Ушёл в партизаны. Не так-то просто было убить таких, как он. –
  - А что с ним? Где он? – перебил он её
  - Он… он здесь, здесь же, где и мы с вами; и, одновременно, не здесь… - Он спохватился, что задал такой бестактный вопрос.
  - Он рассказывал маме (я подслушала), что расстреливали местных евреев вовсе не немцы. Это были головорезы с Украины, из Латвии и Эстонии… Но самое невероятное, что среди палачей были пришельцы с Ближнего Востока, из числа террористов, действовавших там против англичан. Из тех, что взрывали бомбы на рынке, на автобусных станциях и в знаменитом отеле. Они общались между собой по-арамейски, но могли разговаривать и на нашем языке. Эти были самыми жуткими, самыми безжалостными вампирами.
  - Он рассказывал, что Гиммлер, который не желал еврейского государства в Палестине, пытался спасти хотя бы какую-то часть европейских евреев, но палач Адольф Эйхман, что сам был евреем, мешал ему осуществить эти планы.
  - Те, с Ближнего Востока, говорил дядя Шлейма, мечтали искоренить наш язык идиш, искоренить нас как "вырожденцев", и были в этом заодно с Эйхманом. Он нас научил, Ицика и меня, читать и писать на идише - арамейскими и немецкими буквами, - он знал на идише много стихов и песен. Он утверждал, что наши предки и праотцы вовсе не оттуда, откуда они будто бы вышли. Он утверждал, что наша прародина - Италия и Германия, и говорил, что души наши должны переселиться туда… Там душа нашего народа. Мы здесь обречены на гибель. Здесь, и даже на той далёкой псевдо-родине, куда нас, как утверждают, будто бы призывает исторический (кто знает?) зов, нам не будет покоя. После той страшной катастрофы на каждом выжившем и на их потомках словно поставлено клеймо: «Не для жизни!» И время показало, что странные, безумные на первый взгляд речи дяди Шлеймы оказались пророческими. В 71-м – 72-м годах потянулись еле слышные, но внятные слухи с «исторической родины», не заглушаемые ни полицейскими препонами, ни гордостью уехавших, ни подозрениями, что всё это проделки нашей пропаганды. Мы узнавали, что их высмеивают, бьют, насилуют, не принимают на работу, стараются сломать и подавить. И та часть нашего народа, которая оказалась на «исторической», разъехалась в третьи страны, покончила собой, была перебита такими непохожими на нас аборигенами, или просто перестала быть собой… Закопанные в лесах, в оврагах, в братских могилах трупы убитых одновременно мужчин, женщин и детей, превращённые в пепел миллионы наших соплеменников нависли вечным проклятьем и над своими убийцами и их потомством, и над нами!
  - Так говорил Шлейма. Для него братские могилы убитых нацистами всех мастей и национальностей были символом некого иного измерения, в котором виртуально находится присутствие нашей коллективной души. Он называл это измерение «там», «туда», «оттуда»… В конце концов материальное местонахождение этих братских могил - и придуманное им виртуальное измерение слились в его сознании, став одним целым. «Там, - говорил он, - душа нашего народа. - И наши души должны переселиться туда… Мы здесь обречены на гибель. Проклятье висит на нас. Там лежат многие из нас, но наши испытания на этом не кончились. Там бродит злой дух, злой демон нашего умирания».

  - Там, в лесу, где были рвы с закопанными людьми, ночью слышали голоса, там блуждают огни, там блуждают огни, там слышится плач и лепет. Это было почти на месте старой гостиницы. Новую гостиницу поставили на месте этих братских могил, на костях, на прахе убиенных палачами. «Может быть, дух там и бродит, но там бродит и его плоть - тела тех, кто ненавидит других только за их происхождение, культуру, цвет кожи, или форму носа, или за их религию, или за их страну, - однажды вырвалось у меня. Впечатлительный внук дяди Шлеймы, Ицик, добавил: «тела тех, кто убивал беззащитных, безоружных людей, кто помогал немцам убивать их!» Он говорил это дяде Шлейме, - голос девушки дрогнул, - но тот запретил кому-либо говорить об этом. «Ты спугнёшь его, - и он покарает тебя, - сказал он. Однажды он поймал меня за рукав; глаза его странно блестели. «Ты думаешь, что я совсем свихнулся, да? Не можешь отделить мои бестолковые рассуждения от практических замечаний? Пусть даже нет в нашем местечке тех, кто сотрудничал с нацистами, нет тех, кто конвоировал нас к местам убийств. Сюда понаехали чужеземцы и проводники нового нацизма, нового мирового порядка. Посмотри на разбитые памятники, на новую гостиницу, поставленную на еврейских костях! Они не могут простить немцам того, что те, а не они, покарали свинцом и огнём миллионы "отступников" и "вырожденцев"! И вот, представь себе, что станет, если мой глупый внучек начнёт говорить про
это, станет таскаться туда, в лес… А если бы и правда кто-то, кто конвоировал нас тогда к месту расстрела, жив, и ты захочешь вывести его на чистую воду?! Ты подашь заявление, дочка, - говорил он, - а что если это тот, кому ты его подашь?»
И я не нашла, что ему возразить.

   - Время шло. Внук дяди Шлеймы, Ицик, был очень впечатлительный мальчик. Он превращался в юношу - в её голосе послышался не то всхлип, не то сдавленный вздох, - но совершенно не менялся, и не мог равнодушно слушать рассказы дяди Шлеймы. Он верил, что можно искоренить дух нашего и общемирового угасания. Он верил, что нужно во что бы то ни стало пробраться туда, и там что-то сделать во имя всеобщего возрождения. Он верил, что дух умирания нашего народа находится именно там, в лесу рядом с соседней деревней...

Она замолчала. Он посмотрел на небо, на деревья, на лес, и предложил ей пройтись, пройтись – и по дороге досказать ему остальное.

  - Это небезопасно для вас, - она сидела на камне, и её чёрное платье грациозно спускалось к земле, оттеняя её хрупкую красоту. – Это небезопасно для вас, и могло бы привлечь к вам внимание. Они не любят видеть, как меня провожают. Мы все умерли для них, и они не хотят признавать меня, последнюю из нас, всё ещё существующей.

Он тяжело вздохнул. Всё это казалось невероятным, странным и далёким, но слова девушки, всё её существо, обстановка, которая их обступала - были такими подлинными, глубокое небо с плывущими по нему облаками казалось таким настоящим, что эмоциональное напряжение, волнение, тревога, необычность, заключённая в самой атмосфере окружающего, передались и ему, и у него что-то больно и тревожно повернулось в груди.

- Ицик не вернулся оттуда. Его нашли мёртвым в кустах. Следователь сказал: задушили. Вы слышите, задушили!.. Мы были частью друг друга. Он и я были двумя частями одного целого. Я знаю, что убило его, - она схватила собеседника за рукав, - но это всё равно, - и она отпустила его руку. - Я уже давно жду своей участи. Я устроилась уборщицей в новой гостинице. А выходит, что я там ещё и за сторожа. Никто не хотел идти туда. А я согласилась. Я никогда не уеду отсюда. Здесь нашёл вечный покой каждый из последних моих родственников. Весь мир превратился для меня в такое местечко, где каждый ждёт своей очереди. Так какой же смысл в отъезде? Я прекрасно знаю, что говорю.
  - И вы никогда, никогда не уедете отсюда, никогда не покинете это унылое место? Неужели? –
  -Никогда. Я здесь родилась. Мне незачем уезжать.
  - Очень жаль. Я хотел бы видеть вас в новом свете, в котором весь этот прекрасный кошмар отступил бы куда-то. Я хотел бы вам показать прелести и многообразие больших городов, многолюдных улиц, музеи, театры, ярко освещённые вечерние проспекты… Но я увезу вас в своём сердце; это единственное, что остаётся. Прощайте. Но запомните, что это должно было случиться: наша встреча не могла быть случайной.
Запомните, что я не остался равнодушным. Что-то изменилось во мне за такие короткие двое суток, даже ещё до того, как я вас увидел. Прощайте. Но сколько бы времени ни прошло и где бы мы ни были, знайте, что мы ещё встретимся. Мы ещё встретимся.

Весна, 1973-1975. Раков – Брест – Ленинград (С. – Петербург)

____________________________










РАЗМЫШЛЕНИЯ У ОКНА

Трудно передать, какое чувство вызывает гроза у человека, сидящего в небоскрёбе. Белые железные наличники окон и стекло, сквозь которое просвечивает синее со свинцовым оттенком небо, делают непричастной и недоступной картину разыгравшейся бури. Все опасения, что может произойти трагедия, отпадают. В душе ты знаешь, что где-то во время грозы происходят несчастья, что находиться на берегах рек или у окна высотного дома опасно. Но на сердце у тебя спокойно. Скорее, безразлично. Что, если даже у окна высотного дома кого-то убьет молнией? Если об этом напишут в газетах? Никому всё равно до этого нет дела. Разве может случиться трагедия в этом комфортабельном, изолированном гнёздышке? Ничто не может ворваться в эту особую, размеренную жизнь. Ничего случайного или непреднамеренного. Ничто, даже изломанная стрела молнии. Это несоответствие между изоляцией и конструктивизмом "внутреннего" мира - и случайностью, хаотичностью недосягаемой игры природы вызывает это особое, трудно передаваемое чувство.
В такие моменты хочется, чтобы тебя убили. Только таким образом (думая об этом) можно излить всё своё негодование этому безумному, безличному миру. Только так (а это последнее средство) можно, отчаявшись, озлобившись, потребовать отозваться хотя бы один голос из этих миллионов молчащих душ. Так ежеминутная уверенность, что всё тщетно, нашептывает желание запретного, альтернативного варианта. Нет, не повеситься, не выброситься из окна; хочется, чтобы тебя убили. И в этом желании смерти возможно испытать величайшее блаженство, потому что это должна быть смерть как форма самовыражения, протеста. Не обдуманного, не желаемого, но стихийного, отчаянного. Это не безвыходность, не понуждение, но лишь нервозная попытка переменить положение. Только все надежды на то, что тебя убьёт молнией, окажутся тщетными: особенно для таких несчастливцев, как я.
Уже второй месяц, как я работаю в этом проклятом офисе на пятьдесят седьмом этаже. Есть люди, которые на летнее время уезжают в дышащие прохладой леса, на берег моря или в прерии. Но я не могу уехать туда. Я должен смотреть на мир сквозь призму вставных эмалированных ручек, стеклянных поверхностей и освещённых панелей. Я чувствую, что превращаюсь в какое-то другое, несовершенное существо, в человека, который мне чужд, но уже почти заполнил собой, захватил всё то, что когда-то принадлежало мне. Я не потерял от этого ничего, не деградировал и не стал глупее, но я лишился чего-то атрибутивного, хотя слово "лишился" здесь не совсем уместно. И не я стал другим, а мир. Мир, который меня окружает. Он был таким и остается таким, но время придало ему новое качество. Он был сначала другим, более устойчивым и обычным. Но он менял человека и сам менялся в его глазах.
Я люблю смотреть из окна вниз, на улицу, где крошечные машинки заворачивают и несутся по прямой нитке шоссе. Люблю смотреть на шпиль Эмпайр Стэйт Билдинг, который выделяется на светло-буром небе. Я иммигрировал сюда из Европы и сразу попал в этот клокочущий, огромный Нью-Йорк. Нью-Йорк - клокочущий и пассивный, более пассивный, чем можно было бы ожидать. Динамизм и неподвижность уживаются в нём самым диковинным образом. В этом весь Нью-Йорк. То, что существует, не должно вызывать сомнения в том только потому, что поражает выпуклыми контрастами. Наличие
противоположностей - самый сильный залог существования целого. Большое Яблоко - самый убедительный пример тому.
Я люблю этот город. Люблю какой - то жестокой, странной любовью. Люблю, наверное, потому, что ненавижу. Люблю, потому, что это край цивилизации, всё от всего. Да, люблю и потому, что ненавижу. Я думаю обо всём, и вспоминаю зеленые равнины Греции. Акрополь, Пиренеи. Кажется, протяни руку: и вот, оно совсем рядом. То, что моё, родное, слитое с моим естеством, данное от рожденья. Но теперь между мной - и зелёными холмами, покрытыми лесом горами, морями и равнинами - лежит эта колючая поросль чудовищных бетонных башен, воздвигнутых злостными врагами рода человеческого у их создателей в головах. С самой верхней точки Манхэттена этот сюрреалистический кошмар выглядит разной высоты колючими шипами, ощетинившимися в небо, несущими духовную смерть и гибель всему человеческому. Богатство этого города заключается в ментальном каннибализме, ради прихоти удовлетворения которого ему понадобилось всё человечество, бесчисленные войны и океаны крови. Богатство же для меня лично заключается теперь в той сумме, которую я получал бы в месяц за квалифицированный труд архитектора моего уровня. Но я ни в коей мере ни на что не сетую. Здесь никто не жалуется. Жалуются только коммунисты и левые. Жаловаться бесполезно. Это занятие всегда плохо оплачивается.
Дважды мне довелось немного пожить в Париже. В том светлом городе, который напоминал бы мне Грецию. И оба раза дороговизна и протекционизм выкурили меня оттуда, заставили вернуться домой. И вот я здесь, в бледном и огромном Нью-Йорке, сижу у окна и смотрю сверху на улицу - сверху вниз.
Ночью город-гигант красивее. Когда белозубые чёрные парни проходят в искусственном призрачном свете, когда зажигаются вывески "ВАR" и "СОСА-СОLА", когда на Бродвее закипает ночная жизнь, когда блестящие Кадиллаки выезжают из-за газонов, кажется, что ты сильней и независимее, воодушевлённей и совершенней. Тогда начинаешь понимать, что в Нью-Йорке аномалия ночи ещё призрачней, осязаемей, ещё исступлённей. Тогда понимаешь, что по-настоящему этот город сделан не из стройматериалов, а из света, и напоминает светящуюся симфонию чуждого мира инопланетян.
В моей стране, где американцы командуют на всех уровнях, люди с греческим или с европейским мышлением становятся париями. Американский образ жизни, американская ментальность доминируют тем больше, чем выше поднимаешься по социальной лестнице. И - как восточный языческий Молох тысячи лет назад требовал кровавых жертвоприношений: так же в наши дни американский Молох вырывает из национальных культур самых лучших, самых талантливых, чтобы втянуть их в своё чрево, и там убить нашу внутреннюю суть.
Греция всегда остаётся для меня страной солнца и простора. В Нью-Йорке присутствует и то, и другое. Но лишь так, как в окошке игрушечного домика присутствует обстановка комнат. Как в иллюзорном пространстве сувенирного прозрачного шара с Дедом Морозом, фонарём и снегом присутствует заснеженная улица. Природа выдавлена из города. Природа покинула этот мир. Наслаждайся, беснуйся, раскаивайся и существуй - всё без внешнего. Город вобрал в себя всё. Он может дать тебе всё, всё забрать и заставить жить только в нём и для него: Город воссоздал в себе новый мир, заключающий в себе весь
большой Мир в миниатюре. Нереальный, незакономерный, но постоянный мир, изобразивший собой модель Мира.
Я архитектор, и я растворился в бешеном ритме пространства.
Множество форм, конструкций, решений. В этом море можно было утонуть.
Кругом были неповторимые, непревзойдённые формы. Здания пересекались, перебивались и возносились, формы менялись, переплетались, переходили в плоскости и пространства. Дороги извивались и уходили, раскручивались и мелькали. Они говорили языком, непонятным непосвящённым, но богатым и разнообразным в архитектуре.
Я приехал сюда со своими проектами. Теперь они мёртво лежат у меня в столе. Я шёл мимо неприглядных строений, облезлых кирпичных заборов, бедных кварталов и видел на их месте мои здания. Они поднимались, белые и светлые, обещая удобства и экономические выгоды. Но для меня не нашлось места в архитектурной богеме города. Я не умею устраивать свои дела с блеском и помпой. В этой обетованной для архитектора земле я оказался лишним. Меня приглашали в городок в трёх часах езды от Сан-Франциско - проектировать там дома для фермеров, но я отказался. Это выглядело резонным - начинать наступление на Нью-Йорк из провинции, но я ни за что не хотел уезжать из Нью-Йорка. Все мои радужные мечты рассеялись как пар изо рта в морозное утро. Может показаться неправдоподобным, что никто не заинтересовался моими проектами, но я искал не одобрения, а работу. Работы не было, и хорошо, что я нашел хоть какую.
Самое глупое, что я потерял веру в смысл происходящего. Я знаю, что люди, строившие этот город, задавались какой-то определённой целью. Сами того не ведая, они создали то, что стало одним из самых великих городов планеты. Многие центры брали на себя функцию Вечного Города, и, наконец, этот жребий остановился на Нью-Йорке. Вена и Рим, Париж и Петербург - все они были центрами, центрами культурного колониализма, и Нью-Йорк - один из самых хватких, дерзких, беспринципных.
Этот остров камня и далёкого, высокого неба не оставил места для простого человеческого чувства. Нет, конечно, и здесь есть что-то такое, что могло бы наполнить душу чувствами, не уступающими по силе впечатлениям от природы, от книг, от д р у г о й жизни. Но, в то же время, есть во всём этом что-то циничное, что-то ограниченное и вызывающее. Когда идёшь пешком, эти контрасты сглаживаются, когда едешь в автомобиле, они ярче бросаются в глаза; когда сидишь в башне высотного здания, к этим обоим ощущениям примешивается элемент страха. Сверху всё упрощённее, всё светлей, всё красноречивее. Снизу здания кажутся живыми, вызывают ощущение, подобное ощущению от вида хищной птицы или сверхзвукового авиалайнера. Они бросают человеку вызов, ибо они - детища рук человеческих, и возносятся ввысь, как возносится над толпой гений человеческой мысли. В таких домах хорошо жить (работать) тому, кто сам возносится над толпой, кто принимает этот вызов, или тем, кто растворяется в нём. Остальным трудно осознавать, что это не их собственность.
В Чикаго таких - хищных - домов больше. Чикаго объединяет все хищные, агрессивные черты Нью-Йорка. В Нью-Йорке это только часть домов, часть зданий, в большинстве своём эклектичных.
Я, не замечая того, становлюсь философом. Я не могу разобраться в назначении архитектуры, я вижу, как все преуспевают лучше меня, как прошлое
ускользает, словно линия горизонта. И тогда начинаешь размышлять с целью восстановить смысл. Так бывает всегда: что человек, не в силах объяснить простое, начинает усложнять проблему и объяснения. Это закономерный ход человеческой мысли.
Вчера на бульваре я видел мальчика, который продавал газеты. Он произносил длинную тираду вместо того, чтобы просто предложить товар. Дело шло у него хорошо. Проезжие бойко раскупали "Tribune" и "New-Уork Тimеs".
Здесь, на высоте, нервы всегда на пределе. То ли это происходит потому, что в комнате, где я нахожусь, мало предметов, то ли потому, что высота держит человека в напряжении. Да, вот ещё что. Окно влечёт меня как непреодолимая сила. Я часто принуждён наблюдать как бабочки и другие насекомые стремятся на свет. Нечто подобное происходит со мной.
О н и вихрятся, тычутся, сталкиваются с источником света, бьются о стекло, летят навстречу бегущему автомобилю. Меня тянет к себе окно. Мне хочется очутиться в нём, раствориться в нём. Я тщетно пытаюсь объяснить это чувство. Оно было мне неведомо раньше.
Кто сказал, что у человека пять органов чувств? У него десятки, сотни, тысячи органов чувств. Почему бы нам не предположить, что у человека есть чувство боковой линии, как у рыб? Почему бы нам не представить человека, принимающего радиоволны Вселенной без помощи приборов и устройств, почему бы... Впрочем, это не так уж занятно. Гораздо занятнее небо, усеянное мельчайшими огнями, свечение окон, реклама у Эквитебл Билдинг. Звёздное небо, небо, покрытое ночными огнями, сияние ореола ночи влечет меня гораздо сильнее. В нём я вижу что-то непреходящее, вечное, порою жестокое. Окно влечёт меня, как магнит притягивает кусочки железа.
На улице сейчас, определённо, душный, тесный воздух, небо видно только кусочком лазури, но я непременно хочу охватить всё это. Жёлтые листья когда-нибудь опадут с каштанов, закружатся, завертятся в опалённом свечением воздухе. Тёмные лужи, как загустевшая кровь, налягут, наложатся на тротуары; изо рта при выдохе будет идти пар. А пока я сижу на пятьдесят седьмом этаже и вспоминаю о солнечном лете Греции. Время бежит, движется к тому периоду, когда все сходства будут преодолены. К тому периоду, когда всё вокруг будет покрыто белой и холодной пеленой, когда холодные и густые сумерки повиснут над спящим ночным городом. Лето кончится.
У каждого есть в жизни своё лето. Моё лето на исходе. И уже стучит своим неумолимым стуком приближающаяся и молчаливая осень. Листья опали. И так же как опадают листья с молчащих деревьев - с каштанов, с осин и клёнов - опадают с души усталые и промокшие листья. Время света и иллюзий кончилось. И гонит душу в сырую, промозглую осень, чтобы потом, под снегом, догнивало в конвульсиях, находило конец то, что предназначено было для л е т а, что когда-то назначено было для бурных и великих свершений, что, как нежные цветки олеандра, распускается в душе в пору лета. И свершения эти будут забыты и погребены под снегом, который осыпается с молчаливых небес, раньше, чем оторвётся и упадёт на землю последний пожелтевший листок ранее зелёного и могучего древа. Время иллюзий кончено. Время утешений обречено на провал. Лето кончилось.
Июнь, 1974. БОБРУЙСК - МИНСК.

комментарии:
1. Эмпайр Стэйт Билдинг - один из самых высоких и самый знаменитый небоскрёб на Манхеттене, в Нью-Йорке.
2. Акрополь, Пиренеи - исторические достопримечательности и культурное достояние Греции. 3. Молох - один из языческих богов Ближнего Востока, которому приносили человеческие жертвы. 4. Tribune - одна из центральных газет. 5. New-York Тimе - одна из центральных американских газет.


-----------------------------------------------






КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ
Лев Гунин (1955 года рождения) - профессиональный музыкант и преподаватель. Литературной деятельностью занимается с юных лет. Автор повестей и рассказов, 12-ти романов, поэтических циклов, книг стихов и поэм, пьес и сценариев. В писательских кругах известен как литературный критик, работы которого опубликованы в книгах, газетах и журналах. Известен и как переводчик с польского, средневековой латыни, немецкого, французского, белорусского, украинского, итальянского, и английского языков. С латыни перевёл алхимический трактат Марсилио Фицино; 2 стихотворения Марциала. С французского - ряд стихотворений де Нерваля, Римбо и Вийона; статьи Шанталь Дельсоль и Мари ЛёПен; с немецкого переводил Рильке и Гюнтера Грасса; с германско-славянского диалекта "идиш" - стихи бобруйского поэта Пинхаса Плоткина. Перевёл с польского книгу стихов Ярослава Ивашкевича "Карта погоды"; стихи Мицкевича, Норвида и Стаффа; сказки Роберта Стиллера; роман "Робот" Адама Вишневского (Снерга). На английский язык перевёл с русского, белорусского и украинского языков, а также с английского на русский ряд своих собственных работ; стихи и эссеистику своих друзей и приятелей: Евгения Алмаева, Мигеля Ламиэля, Юрия Мищенко ("Шланга"), Фарая Леонидова, Алексея Дроздовского, Израэля Шамира, Дэйвида Дюка, Джона Брайанта ("Бёрдмана"), книгу стихов приятеля своего близкого друга - Мигеля Ламиэля: Леонарда Коэна (совместно с Михаилом Гунином). С английского - почти все поэмы Джима Моррисона (в соавторстве с М. Гуниным); переводил Одена, Блейка, Байрона, Кольриджа, Элиота, Китса, Мильтона, Паунда, Спенсера, Шекспира, Уайльда, Йитса. Совместно с Фараем Леонидовым издал книгу избранных переводов Эзры Паунда, в том числе несколько кантос.
Его индивидуальная стилистика впитала особенности бытования русского языка в Беларуси, неповторимые жанровые колориты и традиции. Ранние рассказы основаны на сюжетах из местной жизни, описывают города республики, её пейзажи и быт.
Другие отражают многочисленные путешествия, записки и наблюдения. Особое место занимает Петербург, где автору довелось часто бывать и жить. Неоднократно наведывался в Москву, где как-то провёл почти год. Есть рассказы и циклы стихотворений, посвящённые Минску, Одессе, Могилёву, Вильнюсу, Гродно, Бресту (тут окончил музыкальное училище), Тбилиси, Риге, Парижу, Варшаве, Берлину. В этих и др. городах и странах побывал не как турист, что позволило увидеть "изнанку жизни", запечатлеть уникальный личный опыт.
Работал преподавателем в музыкальной школе, руководителем художественной самодеятельности, музыкантом в ресторанах и кафе, выезжал на гастроли с рок-группами. Наиболее длительное и плодотворное сотрудничество связывало его с известными в Беларуси музыкантами Михаилом Карасёвым (Карасём) и Юрием Мищенко (Шлангом). Гастрольные поездки и своеобразная музыкальная среда (академ. и поп-рок-сцена) давали пищу и стимул рассказам. Трагическая смерть брата Виталия, талантливого художника и разностороннего человека, повлекла за собой тяжёлый психологический и духовный кризис, негативно отразившийся на процессе художественной эволюции. 
В первой половине 1991 г. Лев Михайлович вынужден был покинуть родную Беларусь, СССР - и переехать в Варшаву, где он и его близкие планировали остаться. Однако, не по своей воле они (Лев, его мать, жена и две дочери) оказались на Ближнем Востоке. Целых три года (в течение которых делались безуспешные попытки вернуться в Беларусь или Польшу) "выпали" из творчества: за это время не написано ни одного литературного произведения. Тем не менее, и эти впечатления позже нашли отражение в разножанровых текстах. Рассказ "Патриотка" был задуман и схематично "расчерчен" (составлен план) именно в те годы. Изучение двух семитских языков (в том числе арабского) - зачлось в достижения тех лет.
Бегство с Ближнего Востока удалось лишь за океан, и беглецы оказались в Квебеке (французская часть Канады). Привязанность к Монреалю можно охарактеризовать как "любовь с первого взгляда". С 1994 г. Лев Михайлович безвыездно (с выездом имеются проблемы) проживает в Квебеке. Тут самостоятельно изучил компьютер, работал зав. компьютерным отделом телефонной компании, тестером военно-прикладных программ; ночным аудитором; аккомпаниатором; преподавателем фортепиано в элитном колледже; разносчиком прессы; в телемаркетинге (продажа французских и английских газет населению); был хористом в широко известном хоре Сан-Лоран (дирижёр: Айвон Эдвардс), участвовал в концертах с Монреальским Симфоническим оркестром (дирижёр: Шарль Детуа), и т.д.
В Монреале много лет сотрудничает с местными музыкантами: инструменталистами и вокалистами; записал несколько альбомов своих песен; участвовал в четырёх монреальских фестивалях; выступал в концертах и с концертами; получал отличительные знаки и награды. Воспитал двух дочерей, таких же разносторонних: старшая окончила элитный колледж по кл. фортепиано и музыкальное отделение университета, затем: переводческий факультет; младшая - балерина и психолог.
С Монреалем связано продолжение литературного и музыкального творчества. Тут написаны, отредактированы, или закончены десятки произведений. В них отражена особая концепция автора, которую можно назвать "эзотерический историзм". Гунин: автор обширных и хорошо документированных работ по Великому княжеству Литовскому (см. ссылки сетевых энциклопедий). Вероятно, его деятельность как историка как-то перекликается с литературной манерой.
Активный член литературной среды, связан (или был связан) дружбой, творческим сотрудничеством, публикациями, знакомством или полемикой с Андреем Вознесенским, Владимиром Батшевым, Ноамом Чомским, Никитой Михалковым, Павлом Мацкевичем, Ю. Мориц, Борисом Стругацким, Е. Боннэр, Новодворской, Сергеем Саканским, Владимиром Сорокиным, Дмитрием Быковым, Григорием Свирским, Фараем Леонидовым, Олегом Асиновским, Евгением Алмаевым, Владимиром Антроповым, Ларисой Бабиенко, Борисом Ермолаевым, Юрием Белянским, Кареном Джангировым, Мигелем Ламиэлем, Джоном Брайантом (Бёрдманом), Дэйвидом Дюком, Мишелем Хоссудовским, Агнешкой Домбровской, Савелием Кашницким, Даном Дорфманом, Исраэлем Шамиром, Сергеем Баландиным, Мани Саедом, Карен Ла Роза, Владимиром Податевым, Ольгой Погодиной, Екатериной Шварц, и др. литераторами и общественными деятелями. 
Автор предлагаемых вниманию читателей рассказов: разносторонняя личность. Он полиглот, талантливый пианист, одарённый фотограф и создатель музыкальных видеороликов, тонкий переводчик, признанный историк (специалист по ВКЛ), знаток древних языков. Он коллекционер; музыковед; литературный критик; композитор (автор сочинений в жанрах инструментальной, симфонической, вокальной, хоровой и электронной музыки); философ; полит. журналист; автор политико-исторических работ.
О том, какая из его ипостасей наиболее яркая: судить читателям.

А. М. Левицкий


ОБ АВТОРЕ
       Это произведение открывает серию публикаций избранных рассказов одного из самых необычных писателей современности – Льва Гунина.
       Он не только особенный автор, но и человек с необычной судьбой.
       В 9-м классе школы совершенно случайно и без всякого основания попадает в поле зрения "гиен" из партаппарата и "органов", и с того момента начинается жестокая травля. Молодой человек принимает вызов, в одиночку идёт на неравную дуэль с нечестными сотрудниками КГБ.
       Не являясь частью диссидентского движения и не поддерживая преклонения перед Западом, он вёл свою собственную игру, по своим собственным правилам и понятиям. Будучи скромным педагогом детской музыкальной школы и ресторанным музыкантом, добывал информацию, какую затруднялись получить даже сотрудники местных силовых органов или иностранные разведки. Достаточно сказать, что Лев Михайлович составил обширный справочник руководителей и сотрудников горкома и горисполкома, КГБ и милиции, директоров школ и руководителей местных предприятий Бобруйска и Минска, с указанием адресов и номеров телефонов, номеров служебных и личных машин, имён секретарш и любовниц. Это беспрецедентный случай за всю историю СССР, страны, где засекречено было всё, не говоря уже об адресах и телефонах должностных лиц и сотрудников КГБ.
       Этот уникум знал коды так называемых военных "вертушек" и другие секретные коды для бесплатных звонков за границу и по межгороду; собрал буквально "тонны" всякой засекреченной информации. Он не извлекал из этих сведений никакой личной выгоды, ни с кем не делился ими. В последние годы существования СССР Лев Михайлович был уже связан со многими известными деятелями, такими, как супруга Сахарова Елена Боннэр, Валерий Сендеров, Владимир Батшев, и др. Не будучи членом НТС, он оказывал известное влияние на руководство Народно-Трудового Союза, участвовал в легендарном съезде НТС в Санкт-Петербурге. Представитель НТС в Париже и легендарной семьи, Борис Георгиевич Миллер, стал его старшим другом, опекал его в Париже, выделил среди других в Петербурге, и даже приезжал к нему (вместе с женой, известной переводчицей и литератором) в Бобруйск.
       В те годы Лев встречался с корреспондентами зарубежных газет (таких, как Chicago Tribune и New-York Times), с заместителями послов Великобритании, США и ФРГ (Дарья Артуровна Фейн, и др.), со специальным посланником американского президента, Николаем Петри. Этим людям он не выдавал никакой секретной информации, не предавал национальных интересов страны, в которой родился и жил. В беседах с ними он неизменно заводил речь о подрывной деятельности одного карликового государства, действующего (по его мнению) против интересов как СССР, так и Запада. Он пытался обратить их внимание на диверсии и провокации спецслужб этого мини-государства на советской территории, но неизменно натыкался на глухую стену "непонимания". Та же реакция высших советских руководителей (с которыми удалось наладить телефонную связь) натолкнула Льва Михайловича на догадку о международном межгосударственно-корпоративном сговоре, о котором, по-видимому, знали настоящие патриоты России и советских республик, Франции, Польши, Германии, и США. Если бы таких патриотов не было в правительствах и силовых органах СССР и других стран, то уникальные "шалости" Льва Гунина обошлись бы ему, вероятно, гораздо дороже. Более того, национальные интересы даже того самого мини-государства, о котором шла речь, по идее, вступают в противоречие с его же ролью как важнейшего плацдарма упомянутого мирового заговора, со всеми соответствующими выводами.
       Лишь через пятнадцать лет после развала СССР, когда это уже не могло никому и нечему повредить, Лев Михайлович вбросил в Интернет часть собранной в советское время информации, и опубликовал в Сети свой двухтомник Кто Есть Кто в Бобруйске, с подробными сведениями об элите города прошедшей эпохи, об авторитетах и видных фигурах уголовного мира и дельцах теневой экономики, о руководителях предприятий и ведомств, о высших должностных лицах и сотрудниках КГБ.
 
       Лев Михайлович составил Антологию русскоязычной поэзии Бобруйска 1970-1980-х, с добавлением стихов связанных с Бобруйском авторов из Минска, Бреста и Гродно.
 
       Одной из главных целей той же международной клики было (и остаётся) уничтожение традиционных религий, исторически сложившегося общества (в первую очередь - традиционной семьи), и всего культурно-исторического наследия, начиная с архитектуры. Отсюда иррациональные и не объясняемые никакими "причинами" (даже "борьбой с религией") варварские разрушения церквей и в целом исторической архитектуры. Бесценные памятники были разрушены в Москве и в других городах СССР (в первую очередь – в Беларуси и на Украине, где уничтожено почти всё!). По той же схеме и с тем же остервенением методично уничтожалось наследие прошлых веков в главных городах США. (Сегодня разрушительство уже захватило пол-Европы, Ближний Восток и Канаду. Ни одна цивилизация не разрушает себя саму. Это дело рук невидимых врагов, интригами и террором захвативших главные рычаги). В период жизни в СССР, Лев Гунин пытался противодействовать варварскому сносу целых кварталов в городах Белоруссии, в первую очередь: в Бобруйске. Не случайно именно эта его деятельность вызвала наибольшую злобу могущественных сил и самую интенсивную травлю, вплоть до фактической депортации из СССР.
       Получив известные гарантии от иммиграционных властей 2-х западноевропейских стран, Лев Михайлович был вынужден выехать с семьёй к родственникам и друзьям в Польшу, где планировал остаться, либо перебраться в ФРГ. Однако кому-то очень не хотелось, чтобы он задержался в Европе… Гунины были по факту похищены и силой доставлены на Ближний Восток, откуда удалось вырваться лишь через три с половиной года, не без косвенной помощи Международной Амнистии.
 
       Оказавшись в Квебеке, Лев Михайлович не стал марионеткой властей и спецслужб Запада, не вписался в общество двойных стандартов и лицемерия. Его открытые и прямые высказывания, и отказ от лживых показаний в Иммиграции привели и тут (где самая невинная  критика "неприкасаемого"-неподсудного мини-государства [см. выше] – и ты уже в чёрном списке) к злобной травле. В нарушение международных законов об апатридах, его и членов его семьи около 10 лет держали без какого-либо гражданства, что разрушило все перспективы на лучшее будущее и достойную жизнь. Вопреки владению в совершенстве английским языком и быстрому освоению французского, перед ним искусственно закрыли все двери.
       Серьёзный музыкант высокого уровня, прекрасный педагог, неплохой фотограф и программист-любитель, эксперт по компьютерным технологиям, человек с множеством других знаний - Лев Михайлович оказался в плену заколдованного круга прозябания. Престижные работы в начальный период жизни в Монреале, участие в музыкальных фестивалях, и допущение его к другим – позже наглухо захлопнувшимся – возможностям имели место вопреки установке властей, исключительно за счёт помощи "упрямых", благородных и честных канадских граждан, отважно вставших на защиту несправедливо пинаемого талантливого человека. Но и тогда, на фоне гонений со стороны иммиграционного ведомства, все эти достижения не значили ровным счётом ничего.  Ни участие в известных музыкальных коллективах, ни интересная работа не могли рассеять кошмар репрессий силовых структур. Вся зарплата Льва Михайловича уходила тогда на оплату иммиграционных процедур и адвокатов. А после того, как в начале 2000-ных в Канаде произошёл негласный реакционный переворот, частная инициатива ради помощи и спасения таких преследуемых праведников, как Лев Гунин, стала либо слишком опасна, либо невозможна по определению.
       Вопреки получению канадского гражданства, он так и остался "невыездным", не имея возможности посетить родную Беларусь, могилы родных и близких. С 2004 года живёт под негласным домашним арестом, и, стоит ему выйти за пределы некой воображаемой границы (ближайших кварталов, своего района), как его задерживает и допрашивает полиция, и возвращает домой.
 
       С 2001 года стартовала травля в медицинских учреждениях Монреаля. Иммиграционное ведомство сфальсифицировало флюорографию, чтобы, под предлогом мнимого "туберкулёза", силой упрятать на принудительное "лечение" в закрытое инфекционное отделение, и, одновременно, заблокировать получение гражданства. (Только вмешательство честных врачей и ООН сорвали планы моральных уродов). Анализы, сделанные в местных лабораториях, систематически пропадают; ему отказывают в медицинской помощи; охранники и полиция демонстративно и с вызовом сопровождают до дверей больниц и обратно, цепляются и третируют. Несколько раз в кабинетах поликлиник и в отделениях Скорой Помощи местных больниц отказывались лечить травмы, полученные в результате нападения "хулиганов". Приёмные (триажные) медсёстры неоднократно устраивали преступные провокации. Даже тогда, когда его сбили машиной, его не стали лечить, и - в резкой форме - отказались направить на УЗИ повреждённых сосудов. Когда, вопреки медицинской администрации, УЗИ всё-таки сделали, и выявился травматический тромбоз, лечения и дальнейшего наблюдения врачей (follow-ups) всё равно не предоставили, тем самым обрекая на смертельный риск попадания одного из тромбов в сосуды головного мозга или сердца, и на нечеловеческие пытки жуткой болью. Чуть ли не 3 месяца пострадавший был прикован к постели, и встал на ноги лишь благодаря настойчивому самоотверженному самолечению, с использованием нестандартного подхода и не конвенциональных методов. Но угроза рецидива не исключена. Не предоставив лечения, умышленно заложили долговременную бомбу с часовым механизмом.
 
       К 2016 году десятки (если не сотни) задержаний и допросов полиции, и отказ в элементарных анализах, антибиотиках и диагностических процедурах, окончательно подорвали его здоровье, осложнениями раздув незначительные проблемы до масштабов катастрофы. Один из врачей косвенно признался в том, что намеренно подрывал здоровье Гунина: тот, мол, виноват в финансовых потерях этого эскулапа и, заодно, канадской казны. Разве это не отдалённые последствия канонады периода конфликта с иммиграционным ведомством, и не месть за устные высказывания и за критику неподсудного мини-государства?
 
       На целый год жизнь Льва Гунина превратилась в ад. И, если бы его не спас врач, в силу своего происхождения и принадлежности к "не титульным" группам, по определению не состоящий в силовой "тусовке", и, если бы Лев Михайлович не обратился в больницу за пределами Монреаля, его бы так и угробили.
       Этой катастрофе сопутствовала трагедия резкого изменения внешности, иллюстрацией которой может служить пример другого преследуемого: Юлиана Ассанджа.
       После нескольких кризисных моментов и чудовищных происшествий в отделениях Скорой Помощи, серии вспышек опасных инфекций и трёх операций, его жизнь висит на волоске, напрямую завися от прекращения травли. Но нет и близко указаний на то, что наблюдение полиции за ним прекращено, что слежка снята, и что ему позволят спокойно зализывать раны. Его продолжают искусственно изолировать и, одновременно, окружать стукачами; его телефонная линия и Интернет систематически отключается; ему перекрывают любые возможности заработка.
       Эпохи, когда борьба идей и мнений проходит в рамках джентльменских соглашений, и когда тот, кто наступил кому-то на больную мозоль, не получает гирей по затылку, измеряются всего лишь годами или десятилетиями.
       А этот человек умудрился разозлить опасных змей даже в такую эпоху.
       Что уж говорить о глобальном наступлении реакции после 2001 года: когда на каждого, кто приходится не ко двору, спускают всех собак?

       Тем временем варварское разрушение Монреаля – города, который Лев Гунин полюбил с первого взгляда, - вступило в свою наиболее оголтелую, злокачественную фазу. Антихристианские, антиклерикальные и антиевропейские устремления всецело подчинённых тайным организациям, интересам карликового государства и доктрине "Нового Мирового Порядка" местных и федеральных кругов привели к сносу десятков старых церквей, среди которых были монументальные памятники прошлого неописуемой красоты, к исчезновению целых кварталов и даже огромных районов с исторической застройкой, фактически – целых городов (до того, как они влились в Монреаль): таких, как Ville-Marie, Pointe-St.-Charles, St.-Henry, LaSalle, Griffintown, и т.д. Была разрушена вся дававшая вдохновение и стимул к существованию жизненная среда, подрывая устойчивость внутреннего мира (и, соответственно – здоровье) тысяч монреальцев. Репрессии против всех, кто осмелился встать на пути экскаваторов и тракторов разрушителей, коснулись и Гунина, тем самым повторяя и копируя "бобруйскую модель". 
 
       Трудно не согласиться с тем, что автор, продолжавший в подобных обстоятельствах интенсивно заниматься творчеством и вложивший столько напряжённого труда в создание достойных самого взыскательного читателя произведений – совершил подвиг.
   
        
оригинал этого текста взят отсюда: http://stihi.ru/2005/04/13-349 ===

             Марина Тарасова

  ФЕНОМЕН ГУНИНА

  Лев Гунин - новый народный идол?

На Восьмое марта получила открытку от подруги. К ней был приаттачен весьма искусный стишок. Взлянула мельком на фамилию автора. Нет, подумала, мне она ни о чем не говорит. А вот приклеилась к языку, как банный лист к... Не давало покоя ощущение, что имя автора я где-то уже видела. В памяти вертелись ассоциативные цепочки, как цепочки рибонуклеиновой кислоты.

Что ж, Маринка, сказала я себе. Зайдем в Сеть. И зашла. И о... остолбенела. Заграничный Гуглик выплюнул столько электронной макулатуры, будто вся информация на свете была только о Гунине. Наш Рамблер постарался переплюнуть английскую поисковую машинку. И - надо сказать - постарался на славу. Самые популярные имена, от Павлика Морозова до этой дрючки-сердючки, чья дача затмила пугачевскую, позавидовали бы рейтингу Гунина. Просто лопнули бы от злости. Его имя повсюду торчало из Сети, как селедка из кармана выпивохи. Его подавали на завтрак, ужин и обед, на праздники, дни рождения и свадьбы под разным соусом, но больше ругали. Оно и понятно: чем больше ругают, тем шире известность.

Одно я никак в толк взять не могла: кто такой этот Гунин. Что он такое? Очередная виртуальная личность, ловко сработанная московскими шутниками? Псевдоним известного лица, задумавшего грандиозную и веселую профанацию? Признаться, я была разочарована, когда узнала, что он реальный тип, да к тому же немолодой.

А вот картина до конца не прояснилась. Можно было подумать, что тут не один Гунин, а целая их тройня, утихомирить которую не удалось ни одному "мировому правительству". Или семеро наглых и настырных козлят, все на одно лицо. Кое-где Гунин выступал как очередной Солженицын, своим "ГУЛАГом Палестины" забивший гвозди в крышку гроба международного сионизма. "ГУЛ Пал" множились в Сети со скоростью компьютерных вирусов, и с той же скоростью размножались озверевшие сионистские идеологи, проклинавшие Гунина на каждом виртуальном углу. Запрещенная литература (таковой она и является), эта книга стала синонимом табу, пришедшим на смену запретам сезона коммуняг. Целая канонада однотипных томов, залпами выстреливаемых кипящим гунинским негодованием, выстроилась в цепочку "постсолженицынских" текстов: глобальный израильский терроризм, мировая еврейско-сионистская империя, преследование иудеями христиан, инфильтрация правительств развитых стран евреями-сионистами. Чтобы осилить каждую глыбу требуется терпения поболе, чем у меня. Ценитель тут из меня никудышний. Одно могу сказать: вне зависимости от самих этих текстов, то рвение, с каким взялся Лев (или Леон) Гунин в одиночку искоренять израильский режим, достойно лучшего применения.

Оказалось, что он еще и поэт. При этом не менее плодовитый, чем "политолог". При всей пестроте названий поэм и циклов их роднит нечто общее: величина суммарной площади страниц. Если бы не это, некоторые его сочинения можно было назвать вполне достойными. И снова "если": если бы не одна-две строки, или слово, та самая ложка дегтя... Поэтому Гунин так фотогеничен в цитатах: из него можно надергать больше членораздельных строф и даже оригинальных афоризмов, чем стихов.

А он, оказывается, еще и прозаик. Рассказы и повести, и даже романы. Можно подумать, что он скучающий аристократ или звезда эстрады в отставке, и ему больше нечем заняться.

Мало этого, так он еще и переводчик. Напереводил целое море литературы, кажется, с восьми языков. Тут не только стихи. Тут и "Новая любовь" Ивашкевича, и рассказы Роберта Стиллера, и трактат по алхимии в переводе с латыни на китайский... (Шучу, товарищи - на банальный английский) С той же одержимостью, с какой взялся за искоренение мирового сионизма, он задумал в одиночку перевести на русский, английский и польский всю мировую литературу. Спенсер, Милтон, Шекспир, старинные английские баллады, провансальские баллады эпохи трубадуров и баллады на старонемецком языке, модернисты Джойс, Хьюм, Дулиттл и Паунд, Кокто, Малларме и Апполинер, польская классика - Норвид и Мицкевич, польский модернизм - Ивашкевич, Милош и Путрамент, les enfants terrible американского континента: Моррисон и Леонард Коэн, и немецкие авторы, с Яндлем во главе. Литературоведческие статьи с итальянского, политические и поэтические тексты друзей переводчика - итало, англо, франко и немецкоговорящих, и многое другое собственноручно перевел Гунин. Он переводит и свои собственные работы, написанные по-английски или по-польски - на русский, и наоборот.

Мало ему переводов, так он еще и плодовитый историк. Некоторые свои политические трактаты он называет "историческими трудами". Судя по спискам, его интерес лежит в сферах истории позднего итальянского Средневековья, древних цивилизаций, Великого княжества Литовского, российского "смутного времени" (Грозный и Годунов), и т.д. Первые главы его книги "Бобруйск" легко отыскались в Сети. Если верить предисловию, книгу редактировали маститые профессиональные историки, ведущие специалисты в этой области. Задействовано множество редких архивных материалов, книг и документов. Язык вполне читабельный. Пока не столкнешься со стокилометровыми отступлениями, где автора заносит в области, крайне далекие от темы.

Но и это не все. Гунин еще и литературный критик, пишущий о русском и западноевропейском модернизме, о непризнанных гениях (таких, как он сам) и о преследовании литературы властью. Все это увязывается с мировым сионистским заговором, без которого никак не обойтись. Среди его главных достижений статьи об Асиновском, Фельдмане, К. С. Фарае, перепалка с известным критиком и редактором журнала "Арион", Алексеем Алехиным, участие в дискуссии ведущих сетевых критиков, "Письма с Понта" и многое другое.

Но Гунину и этого мало. Он считает себя выдающимся философом и в доказательство выставляет на обозрение три своих "философских теории": "мультипликации", "прерывания" и "теорию обратных величин". Правда, две последние обнаружить не удалось. Может быть, кому-то повезет больше. Зато первая, как явствует из шапки-заголовка, опубликована в журнале "Wire" и в газете "Наша Канада".

Казалось бы, за два дня я узнала о Гунине предостаточно. Но очень скоро вынуждена была признать свое поражение. Выяснилось, что он еще и журналист, статьи которого публиковались в ряде газет; их список далеко не так внушителен, как список его сочинений. Зато среди них "Литературная Газета", ведущие израильские газеты на русском языке, польская "Дер Арбайтер Штимме", канадская "Hour", и т. д.

Чтобы не утомлять читателя бесконечным описанием гунинских ипостасей, перейду к простому перечислению оставшихся. Композитор с академическим музыкальным образованием (это его основная специальность), пианист, в репертуаре которого широкий круг произведений - от барокко до классики, романтизма и современной музыки, фотограф и искусствовед, музыкальный критик, теоретик и автор работ по гармонии и контрапункту, рок-музыкант, клавишник и вокалист, исполнитель своих собственных песен, участник нескольких в прошлом "известных" (на местном уровне) рок-групп, учитель музыки, правовед и помощник адвоката, "выдающийся правозащитник" и диссидент, хоровой дирижер и хорист (зайдите на страницу известного канадского хора "Сэйнт Лорэнс"), частный предприниматель, зарегистрировавший небольшую компанию, артист, мим и страстный поклонник пантомимы, глава семейства, отец двух дочерей и юридический опекун своей семьи, добившийся-таки статуса в Канаде (для себя и своих близких), кинематограф-любитель, доморощенный археолог, мемуарист, гевменетик, программист, историк архитектуры и защитник памятников истории и культуры... Боюсь, что придется прерваться... перевести дух.

Понятно, что серьезно воспринимать человека, распыленного на тысячу совершенно разных лиц, не в состоянии и самый близкий друг. Однако, после сотен страниц мне показалось, что я нащупала истоки его невероятной сетевой популярности. Напяливая на себя все эти личины, сей экстравагант-фальсификатор, по натуре авантюрист, импонирует извечному человеческому стремлению к перевоплощению. Вековая мечта, выраженная в народных сказках, поочередное волшебное превращение в ягненка, лису или Винни Пуха: вот она, смотрите! Вот он, тот, который смог!.. Скакать из одной страны в другую, внедряясь - как резидент крутой разведки - в местную среду, печататься на разных языках в местных газетах, участвовать в музыкальных коллективах, где нет ни одного своего, русского... Немец, поляк, француз, русский: сколько еще их у него есть в запасе? Опубликовал что-то в английских антологиях, получил мало что значащую, но все же престижную премию в области английской любительской поэзии. Пожил во Франкфурте и в Париже, в Варшаве и в Петербурге, побывал во многих европейских странах, и в конце концов (после трех с половиной лет вынужденной посадки на Ближнем Востоке, куда - по собственным его словам - доставила его силой вражеская агентура) оказался в Канаде. И тут преуспел в создании вокруг себя шарма неповторимости и страдальчества. То ли канадские власти его не очень-то жалуют, то ли не желают "защищать от происков сионистов", но остался Гунин без какого-либо гражданства, без права на выезд и, соответственно, на въезд в другие страны, под колпаком канадской Иммиграции и с ограничениями в области трудоустройства, хотя и с видом на жительство. Пострадал, выходит, за то, что он такой правдолюбец и нонконформист. И все это работает на создание определенного имиджа.

Мне все-таки кажется, что настоящая причина царствования Гунина в РуНетах и в КаНетах запрятана глубже. Задолго до вэб камер, "блогов-эклогов" и повального эксбиционизма он один из первых изобрел его вербальный суррогат. Мне удалось списаться с человеком, знававшего Гунина еще в Беларуси, и с другим, с ним знакомым в настоящий момент. В своих, распахнутых напоказ дневниках, где юный Лев описывал себя и свою жизнь со всеми ее подробностями, он прилюдно раздевался гораздо откровеннее, чем это принято у московских концептуалистов. Профессиональный стриптизер никогда не снимет с себя все до ниточки. Он остается в невидимой "одежде", состоящей из мышц, тела, которое он "носит" с достоинством. В бесчисленных автобиографиях, дневниках, записках и мемуарах Гунин раздевается безыскуснее, бесстыднее, без напускного достоинства. Именно это и сделало его самой известной неофициальной фигурой русского и канадского Интернета. Это не литература как таковая, а потайное окно в чужую квартиру. Через него возможно подсматривать сейчас, сию минуту. Иначе говоря, не читать, а владеть. Отсюда и размноженное сотнями "биографов" житие Гунина, новый и быстро набирающий обороты популярный жанр.


В том же направлении работают бесчисленные версии гунинских сочинений. Я насчитала 15 версий трилогии "Парижская любовь" и целых 25 - "Снов профессора Гольца". То ли сам автор с любовью "обнародывает" каждый свой черновик - любую промежуточную редакцию, - год спустя заявляя, что стал жертвой врагов и провокаторов, то ли это, как и его биографии, народное творчество. Миф о Гунине, как и ряд версий его работ - убеждена - создает народ. "Феномен Гунина" - это мощное народное движение, которое спонтанно возникло в ответ на усиливающиеся по обе стороны океана репрессии.

Как же быть с возникшими вокруг этого феномена легендами, развенчивать которые не хотелось бы?

Легенда Первая: Гунин - гений, которого не издают из-за того, что он смелый правдолюб, неугодный влиятельным людям. Поэзия. Прежде, чем понять, что она такое, толковый редактор должен выбросить за борт балласт не убедительных или просто слабых стихов. Иначе при всем обилии "перлов" читать невозможно, раздражает. Вообще-то автору сильно вредит эпатаж. Поэзия Гунина элитарна. Она не для средних умов. Сознательно нарушает ряд заскорузлых канонов. В нашей стране (и везде) этого не любят. Средние умы зашикают, зашипят, что все это профанация и бессмыслица от начала до конца. Гунину подражают тысячи молодых поэтов? Тем хуже. В условиях официальной непризнанности и внешнего остракизма подражания забьют, затушуют собой образец. Проза. В этой области - наверное талантлив. Но гениален ли? Она, эта птица, означает отсутствие дилетантизмов. Вопрос остается открытым. Переводы. Судя по Ивашкевичу из Лавки языков, Моррисону из Самиздата Мошкова, и Паунду (циркулируют приватно), он (так говорят) - один из лучших ныне живущих переводчиков. Ну и что? Не сумел заинтересовать издателей, пресечь плагиата, защитить свое первенство (сужу по датам). Исторические труды. Могу назвать таковым только один: монографию "Бобруйск". В Сети есть начальные главы. Скандально нашумевшая публицистика. Не знаю ни одной полноценной работы. Не составлены аннотации и библиография с точным постраничным указателем. Нет перекрестных ссылок. Несмотря на громадный объем, они - полуфабрикат.

Легенда Вторая: Гунин знаменит по праву. Он - один из звезд. "Среди них вращался, с ними дружил и пил". Его приятели, друзья, знакомые: Игорь Корнелюк, Ирина Отиева, Лариса Долина, Валентина Толкунова, Лев Лещенко, Владимир Сорокин, Эдуард Лимонов, Андрей Вознесенский, Ноам Чомский, Григорий Свирский, Сергей Саканский, Никита Михалков, Леонард Коэн, Целин Дион, Святослав Рихтер, и т.д. Имен страницы на две. Правда ли это? Из биографических данных выясняется, что Корнелюк был знаком Гунину по музыкальному училищу в Бресте, где оба учились. Встречались, когда первый перебрался в С.-Петербург. С Отиевой Гунин мог познакомиться во время ее гастролей в Бобруйске и в Минске, или через Мишу Карасева ("лабал" в его группе), или через вокалистку Олю Петрыкину. С Долиной его свел композитор Анатолий Крол - как и сам Гунин, бобруйчанин. Другие звезды советской эстрады попадали в рукопожатия или объятия Льва только потому, что его брат Виталий, как мне объяснили, был умным, деловым и предприимчивым человеком, и с помощью знакомств старшего брата организовавшим широкую антрепризу. Сам Лев там присутствовал постольку поскольку. И так с любым из длинного списка. Не было его в жизни этих людей. Он упустил возможность постоянного общения с ними, не заинтересовал или оттолкнул от себя сварливым характером, болтливостью и подозрительностью. Промелькнул на их горизонте кратким эпизодом - и скрылся. Его учили знаменитые музыканты, выдающиеся композиторы? Тем хуже для него, значит, он ничему от них не научился. Иначе его биография сложилась бы не так, как сложилась. Другая категория звезд - лже-знаменитости (Сергей Саканский и др.) которых сам Гунин пытается представить звездами первой величины.

Легенда Третья: Гунин - борец за свободу и справедливость, ставший жертвой всемирного заговора, преследующего "борца" за его убеждения. Правда ли это? В моем понимании борец за свободу - это тот, кто, обладая чувством реальности, добивается возможных в данной ситуации положительных сдвигов. Явилась бы я на работу к обеду, осыпая бранью работодателя. Можно подумать, что назавтра меня не вышвырнули бы за порог! Гунин сочинил оскорбительную для Алексея Алехина статью. После нее не только в "Арионе", но и в других изданиях его имя сделалось нежелательным. Он оскорбил двух критиков, людей очень влиятельных в литературных кругах, назвал их сионистами и фашистами. При всей эфемерности его общественного статуса, он обладает неординарной способностью задевать людей за живое. Обиды, наносимые им, не заживают многие годы. Удивительно ли, что мстительный по натуре диктатор-бульбяшник затаил на него обиду? Стоит ли сомневаться в том, что Йоси Сарид и другие израильские политики, с которыми Гунин лично встречался, не на шутку разгневались на него? Своими статьями он нанес нешуточные оскорбления многим влиятельным в Израиле людям, в том числе и самому Ариэлю Шарону. Он оскорбил канадских министров еврейского происхождения, назвав их "пятой колонной". Среди них - несколько Министров Иммиграции Канады, "пособников израильского посольства". Стоит ли надеяться после этого на благосклонное к себе отношение иммиграционных властей? Защищая своего друга К. С. Фарая, он задрался с Быковым (идеологически наиболее близким ему самому человеком) и с Костей Шаповаловым. А ведь не кто иной, как Костя - единственный, кто, несмотря на оппозицию, опубликовал его стихи. Вот она, гунинская благодарность! "Заклеймил" Линор Горалик, Антона Носика, Кота Аллергена, Има Глейзера и прочих "сионистов", разъярил их, обратив на себя практически неуправляемую волну оскорбленного национального достоинства. В бешенстве Им Глейзер бросился крушить гунинские тексты, выискивая малейшие недостатки и туманные места. Каждое появившееся в Сети стихотворение Льва стали сопровождать тучи бранных выпадов, его окружили завесой молчания и вражды. Ему не стало места в гостевых литературных журналов; его буквально вышвырнули ("депортировали") с литературного континента. Только виноват ли в этом какой-то мифический "заговор"? Гунин элементарно поплатился за свою неуживчивость и сварливость. Даже если это и так, и "влиятельные лица еврейской национальности составляют сегодня большинство в наших литературных кругах. Они действуют сплоченно и скоординировано. Они окружены широкими массами про-израильских литераторов-гоев, всегда готовых поддержать евреев-националистов": значит, такова объективная реальность, не считаться с которой способен только скандалист или блаженный. Возмутительное поведение Гунина всколыхнуло такие воздушные толщи, что сами прославленные боги литературного Олимпа - Фазиль Искандер, Юнна Мориц, Александр Кушнер, Наум Коржавин, Борис Стругацкий - сказанули что-либо негативное о нем в кулуарах или открыто. Только имеет ли это хоть какое-то отношение к таланту или правдолюбию виновника?

Несмотря на все это человек в центре мифа оказался идеальной фигурой для стихийного народного движения, у которого не осталось других героев. Так называемые либеральные круги (Новодворская, Явлинский и другие) на самом деле - "слуги американского империализма", с потрохами, как любили говорить Повзнер и Зорин, продавшиеся Шарону и Бушу. Вчерашние диссиденты - Боннэр, Синявский, Бродский, и, возможно, сам Сахаров - хотели, как выясняется сегодня, свободы не для всех, а только для евреев. Прославленные либералы Изя Шамир и Ноам Чомский пригоршнями черпают из работ Гунина идеи, факты, материалы - избегая упоминать его имя. Они хорошо зарабатывают на своем плагиате, тогда как сам Гунин погряз в нищете. Им повсюду позволено ездить, читать лекции в университетах и на элитарных симпозиумах. Они "ручные зверьки американо-израильского империализма", тогда как Гунин - обезумевший от ненависти неуправляемый зверь. За каждым лицом на телевидении, в литературных кругах, в политико-общественной жизни, в художественной элите тянется грязный шлейф меркантильных, корпоративных, сволочных интересов. Никого нельзя заподозрить в выдавливании из себя хотя бы капли искренности. Парадоксально, но именно Гунин оказался тем человеком, на которого массы стали смотреть с обожанием и надеждой. Пренебрегая опасностью, личными интересами, выгодой и всем остальным он продолжает говорить то, что считает нужным. Он оказался на месте Салмана Рушди, но только без поддержки и защиты государства. Живой и на свободе только за счет того, что пока еще в нейтральной Канаде, он прозябает, подвергается гонениям и травле, но упрямо стоит на своем. Соответствует ли эта картина действительности - не суть важно. Враги и недруги Гунина, сами того не осознавая, сформировали именно такой образ оппонента, который теперь не выжечь и каленым железом. Если бы у нас появилась возможность приобрести книги Гунина в книжных магазинах или купить их через Интернет, его творения в один миг потеряли бы половину своей волшебной притягательности. Именно то, что они под запретом, то, что вокруг них ширится заговор молчания, то, что "тысячи израильских граждан, особенно бесноватая израильская молодежь - повсюду вымарывают и обливают грязью" имя Гунина, и то, что писанину Гунина повсюду цитируют, не называя имя автора, служит "лучшим подтверждением его правоты". Уязвимость деспотических форм мышления как раз в том и состоит, что "пресечение дискурса, альтернативных этических высказываний автоматически означает неправоту". Только спустя годы мы стали понимать, что не все, о чем писали советские газеты, было ложью.

Гунинская всеядность оказалось тем, что подпитывает и раздувает его культ.

Допустим, кому-то надо подкрепить слова чем-то невыразимо тонким, описывающим постоянно ускользающую, и - тем не менее - ощутимую, как страна Питера Пена, материю? Нужен поэтический комочек с совершенным и неподражаемым звучанием? Пожалуйста, к Вашим услугам:

(форум psy.net, помогите разорвать зависимость от матери) -

11 ноября 2005 года

"Ответить с цитатой"

Цитата:

Если бы она смогла выбрать что-то одно, то ей сразу стало бы хорошо.

Ada

В этой конкретной ситуации - допускаю, что вы правы.

(Феникс, простите косвенность, но (...) советовать вам на бытовом уровне как вам с вашей мамой "начать жить раздельно" я не возьмусь. У меня самой бревно в глазу с этим... кайфом внутриутробным. С сепарациями, короче.)

А если абстрактно:

- нам, недозрелым, ) не выбирать - _всегда_ легче и проще,

- от совершённого выбора _не всегда_ и не обязательно становится легче. Звучит странно, но иногда, кажется, легче годами медленно и болезненно рваться на части, чем сделать решительный рывок и уйти, - выбор (тот, который действительно Выбор) всегда (или почти всегда) - предательство того, кого _не_ выбрал. Оставил. Оторвался.

Ушел. Бросил.

- про "хорошо", как правило, понимаешь уже только post factum. Как, впрочем, и про "плохо".

- гм... самодостаточность?

...мнущимися слезами
истекают твои глаза
разомни их
скатай шарик
вот она
самодостаточность
погаснув лампа стирает цвета
спи

(с) Лев Гунин, "Возмездие"



(форум да нет ру, замечания)

Елена

Вера, посмотри это. По-моему высший пилотаж

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА


импровизация в си-бемоль миноре

 

ТОНИКА

Оставь мне этот свет.
За зеркалами
тревожная зима.
Не расплести объятий.
Утро душит
своим прикосновеньем -
как жгутом.

(- - - - -)



ДОМИНАНТА

Во мне сидит живучий монстр.
Зверь
лесной породы.
Все его глаза
расплющены. Не дремлют.
Следят
за логовом живым. То есть -
за мной.


Он проживает цепь метаморфоз.
Мутаций.
Превращается в Имаго.



(- - - -)



МЕДИАНТА

Парк вековой напомнил
Царское Село.
Ленивые старинные постройки,
забытой лепки
струпья меж дерев.
Нахохлившийся ордер в
верхней точке.

(- - - - -)



ТОНИКА

Зажегся третий глаз
в затылке.
Новая зима
спешит
соприкасанием
по кругу.
На свете все старо -
как мир.
Прозрачно -
как стекло.
Обманчиво -
как майя.

(- - - - -)

Вот тебе урл. Иди читай.



Ниша уровнем ниже тоже занята Гуниным.

("ЛИЦА")

ПУШКИН

как стеклодув привычными губами
он выдувал граненые слова
и пригвождали вслед за эпиграммой
в ней упомянутых и судьбы и молва

Опустимся на еще один круг?.. Нужен меткий корпускулярный популистский афоризм, отточенный, как лезвие бритвы, готовый шокировать, провоцировать, злить, удивлять, привлекать внимание? К Вашим услугам:

...............

1

Все помечено. Все маркировано.
Все обсосано. И зацеловано.


Мандариновано и обейино
это новое, блин, поколение.
Поколение tattoo и piercing'а


(...)
итп
................
2
Стань известным. Сыны благодарные
в жопу всунут тебя вместе с лаврами.


................
3
"Все застегнуто на две "молнии".
Потянуть их - и выскочат колкие
эти две высоты, окольцованы.
Хорошо, хорошо. Еще дома мы."


................
или это:
4
Чужая женщина лежит с тобой в постели.
И ветер где-то слабо шебуршит.
Под кофтой - пятна красные на теле.
Под небом - небо плакало навзрыд.


................
5
дыханье розы лепестков
не тая приближалось
пока не слились груши ртов
и не вонзили жала


безумство звуков за стеной
вулканом грохотало
и прыснул мутною струей
канал другого жала


................
6
мон амур нам пора домой
пика выцвела на плече
кольцо потемнело в соске
пыль у тебя в волосах


фак! не хочу уходить
я еще не допила бьер
я еще не дослушала рок
мне еще не пора домой


................
7
не порш меня автобус в порт везет
не ждешь меня как раньше у ворот
и люстра не пылает светом влажным
чужая дверь и клумба за овражком...


................
8
от левого до правого ножа
весь этот сектор как под хвост вожжа
от левого до правого соска
четыре поцелуевых куска


все эти штучки-дрючки срежет нож
задолго до того как ты умрешь


все меньше жизни яблока в руках
откусывая ощущаешь страх



................

И тд в том же роде.

(Особая пикантность заключается в том, скажу я Вам, что это стихи с посвящением знатной светской даме, звезде квебекской рок-сцены, знакомой Гунина. Во как! Шутки прочь.)

Нужен образ врага, такого, чтобы всем сразу стало ясно, кого и что имеют в виду? К Вашим услугам:

Израильский портал "СОЮЗ"

ФОРУМ

Автор: Last Dragon

Дата: 08-04 19:26

3) По поводу закона Леви-Ландау..

Я приехал сюда из страны в которой подобного закона вообще офицально нет....

(...)

Теракты должны предотвращаться любыми средствами! И я полностью со лидарен с самым драконовским законом, если он позволяет спасти от убийц мирных граждан! (...) И пусть всякие Львы Гунины, и прочие ублюдки несут грязь на Мою страну... Я ЖИВУ ЗДЕСЬ..ЭТО МОЯ СТРАНА... Я ЧУСТВУЮ СЕБЯ ЗАЩИЩЕННЫМ..

Врага надо знать!

Автор: Ханох Дата: 22-06 00:08

Если вы хотите знать , что собой представляет Злющий , то взгляните на книгу , которую он рекомендует вам прочитать - Гунин "Архипелаг Палестина" на сайте http://dynamo-ny.com/sakansky/paper/gunin/gulag1.htm. Более выраженного явно антисемитского , антиизраильского творения трудно придумать . Гунин написал, а Злющий хочет доставить этот яд в наши души. (...) Будьте бдительны в условиях ожесточённой идеологической войны. Злющий -большой мастер своего дела . Чувствуется школа!

Задушил бы собственными руками

Автор: Игаль: Дата : 04-09 15:06

Таких ублюдков , как Гунин , надо вешать на каждом столбу. Чтоб другим не повадно было .

Гостевая книга Гунина в Самиздате Мошкова

ненавижу антисемитов
гунин готовься к атаке на своей сайт


Любите эротику? К Вашим услугам "Заводная кукла" Гунина на самом порнографическом русском сервере Стульчик Ру. И оттуда разбрелись эти "фрагменты романа" по всем закоулкам Сети.

Любите то или это? Вам нужна та или иная цитата? Афоризм? Мнение? Стишок для Вашей девушки? У Гунина этого навалом. И сотни его творений в самых невообразимых версиях доступны со страниц электронных библиотек в разделах "Лучшие книги", "Лучший эротический рассказ", "Лучшие афоризмы". Фамилия Гунина смотрит на Вас из тысяч оттиражированных, как новенькие луидоры, списков, рядом с именами Гумилева, Городецкого, Гарина, Грибоедова. Редакторы и коллекционеры не утруждают себя размышлениями о природе гунинского феномена. Их цель - сделать кассовый сбор. То есть привлечь побольше читателей. И Гунин не спешит рассылать иски за пиратское распространение текстов и поощрение неавторских версий, за неавторизированное использование их. Ни одного гневного письма / заявления (его любимый жанр!) в Сети не нашла. Загадка да и только. То ли он гораздо хитрей, чем о нем принято думать, то ли занят очередным разоблачительством мирового сионизма.

Вот что еще пишут про Гунина:

"Первый отечественный гибрид детерминантного типа роста с устойчивостью к нематоде и группе болезней. Гунин высокоурожайный, скороспелый гибрид для выращивания в пленочных теплицах и укрытиях, на приусадебных участках в открытом грунте. Растение компактное, имеет сближенные междоузлия, со слабой побегообразующей способностью. Соцветие компактное, образует 5 ровных плодов. Плоды округлые, плотные, гладкие, содержат 4-5 камер с толстой стенкой. Такое сочетание придает плодам особенные вкусовые качества при использовании в свежем виде и в засоле. Средняя масса плода 120 г. Гибрид имеет генетическую устойчивость к вирусу табачной мозаики (...)"

Именем Гунина называют новые сорта растений, виртуальные улицы эксклюзивных сетевых проектов, персонажей детективных романов, песни и рисунки, новые технологические процессы, открытия в области кибернетики. И все это вопреки желанию государств навсегда вытравить эти пять букв из газет и журналов, книг и кино, радио и ТВ. По наивности набив "Gunin" в Yahoo, получила одну неполную страничку, где большинство ссылок - на однофамильцев / родственников Льва. Почему канадский Google, русские Яндекс и Рамблер, европейские поисковики не стирают ссылок на Леона Михайловича, тогда как американцы явно этим грешат? Не потому ли, что Соединенные Штаты идут, набычившись, в одной упряжке с Израилем? Не знаю, не знаю... В любом случае этот разительный контраст колет глаза, требуя объяснения. Жалобы Гунина на закрытие акаунтов его мыл (яху, хотмейл, и др.). Хм... Попробовала у него самого и спросить. Письмо, высланное на тотал-нет вернулось. Нет пользователя. Поиск в Интернет дает другую любопытную картину. Сотни мертвых ссылок - следов стертых страничек - передают размах того, что он сам называет одним из элементов преследований. Часть массы мертвых ссылок есть в его собственных трудах. Я убедилась, что он не напутал и не слукавил. В некоторых поисковых системах тексты стертых страниц все еще сидят в кэш. "Ликвидируются" политические тексты и архивы Гунина, и его музыкальные, поэтические или переводческие проекты. Народ Ру известен тысячами персональных страниц, вышедших из употребления. Он годами сохраняет домашнюю страничку какого-нибудь девятилетнего Алика, который в свои сегодняшние 16 ничего о ней уже не помнит, но стирает страницы Гунина, посвященные живописи его рано ушедшего из жизни брата, или сравнительно недавно поставленный музыкальный проект. Я насчитала 5 закрытых гунинских сайтов на НМ Ру, 4 на Гео Ситиз, 5 на Фортунсити, 1 на Колба Нет, 3 на Народ Ру, и т.д. Гунинское упрямство потрясает. Какой тупостью надо обладать, чтобы вновь и вновь катить сизифовы шары в Интернет, зная, что их все равно сбросят. Какое колоссальное терпение и время вложено (потрачено) на это бесполезное занятие. Или может быть в голове у Гунина засело эзотерическое представление о "Высшем Суде", и он теперь просто набирает очки?

Парадоксально, но это представление непостижимым образом работает. Чем упорнее стирают гунинский "бред", тем шире его распространение. Еще быстрее растет его слава. Еще глубже укореняются его слова. Как будто телепатические токи, несущие интуитивные представления о размахе противостояния Давида и Голиафа связали сознание миллионов ничего не ведающих о нем простых людей с самой сутью этой трагикомедии или трагифарса. Хотя года 3 назад Гунин полностью ушел из Сети, удалил все свои гостевые и перестал принимать участие в обсуждениях, к нему обращаются со страниц многочисленных форумов и чатов, ему пишут письма, его хвалят или ругают.

Форум Ми Ру

"Французские евреи посреди словесной брани"

Обсуждение статьи в газете "Гардиен"

Льву Гунину

Таня, 21.07.2004 02:17 Скажите, пожалуйста, известно ли Вам что-нибудь о движении за мир среди израильтян. Ралф Нейдер утверждает, что такое движение существует и все больше набирает силу. Так ли это? Здесь, в Америке, все материалы об Израиле настолько хорошо фильтруются, что невозможно узнать правду.

Другой автор, которого стоит почитать

Nicola, 21.07.2004 02:43 Советую евреям, особенно их "гуманным" представителям, почитать (кроме Гунина) книгу американского еврея (сына одной из жертв холокоста) Нормана Филькенштейна (...)

Форум "Сетевая Словесность"

30.07.02 22:03:51 msk

sergio

георгий, ей-богу. два самых ненавистнейших у меня слова - талант и гений. а любимое - северянинское бездАрь.


думаю, что не гунин и дорфман этот бред писали.


ладно, проехали. модераций еще не хватало из-за придурков (даже если модерация авто).


Добавлено: Вс Мар 14, 2004 7:25 am

Заголовок сообщения:

Разница между богоизбранностью и богоносительством


Для того, чтобы даже слепые заметили разницу между богоизбранными и богоносцами, добавим еще мнение еврея Льва Гунина по поводу богоизбранных.

Цитата:

А теперь представим, что мафии придали националистический, идеологический оттенок, и что мафиози участвуют в ней не за деньги, а из фанатизма, идеологических мотивов, жажды власти

(...)

Израильский портал "Союз"

ФОРУМ

Гулаг Палеститны

Автор: Злющий Дата: 20-06 22:23 Это просто круто ! Читал два дня без отдыха и название подходит ведь ! Хочу узнать ваше мнение . Гулаг Палестины Л.Гунин - роман из 6 больших глав и двух приложений .

http://dynamo-ny.com/sakansky/paper/gunin/gulag1.htm

Автор: ZORKI Тема: Re: Сионизм И Нацизм: Роман Ненавистников

Лев Гунин Побольше материала пиши,мне отец покойный рассказывал тоже самое,ну прибизительно,я не верил,потoм ,сам стал материалы искать,нашел много интересного в Парижской национальной библиотеке,в отделе архивов,также нашел mатериал в Нью-йорке.Эти материалы не антисиметизм,это трагедия еврейского народа!

Форум Новости ру

Andrew

trot, 21.07.2004 11:12 Я привел факты ,которые были приведены в фильме (и

которые отчасти подтвердил Гунин)-как говорится,за

что купил ,за то и продаю-и ждал аргументированного

ответа,а услышал,как всегда:"бред","чушь","не стоит

утруждаться опровержениями"...Так уничтожали израильские солдаты палестинские деревни вместе с

жителями или нет?!

ФОРУМ БЕРКОВИЧА

"Замечательные форумы"

Форумы сетевого портала "Заметки по еврейской истории"

"Сергей Баландин"

ОТВЕТ БАРМАЛЕЮ

Это что, опровержение фактов, изложенных в книгах «Гулаг Палестины» (http://zhurnal.lib.ru/editors/g/gunin_l_m/gul1.shtml),

«Израильский глобальный терроризм»

(http://zhurnal.lib.ru/g/gunin_l_m/israterrru.shtml)

и в других произведениях Гунина? Ну хорошо, пусть даже и так (хотя я этого нигде не читал), но разве в приведенных утверждениях сказано, что Гунина похитил бармалей? Нет, ведь. Значит тот, кто здесь обвиняется в похищении, тот пусть и оправдывается, почему бармалей лезет не в свое дело?

Лев Гунин - так держать!

Кент, 21.07.2004 10:54 Безусловно одно-евреи (сионистского толка) знают прекрасно о своих злодеяниях,воспитывают детей в духе ненависти и агрессивности к другим народам ,где бы они не проживали и в какие-бы то ни было века.Они всегда в общении найдут ключевое слово ,чтобы унизить собеседника, справоцировать его на искреннее негодование,но сами страшно боятся своего разоблачения.

Можно воспринимать это как угодно, но это голоса из народа, пусть неискушенные, зато искренние. Голоса людей, что видят в Гунине своего представителя, выразителя и защитника. Но и достаточно искушенные высказывания имеются в Интернете с избытком. Нас они интересуют меньше, ибо тема моей статьи о другом.

Обсуждение Третьей Исламской конференции на Ближнем Востоке или фильма Мела Гибсона "Страсти Христовы", статьи в английской газете "Гардиен", новостей с Ближнего Востока, судьбы человечества, пророчеств о будущем России и Европы; литературные дискуссии, споры по истории, философии, психологии, культуре: ничего не обходится без имени Льва Гунина.

Весь этот стихийный пиар, все это варево нешуточной славы вызывает дополнительную активность противоположного лагеря. После каждой полосы длительного затишья и не нарушаемого бойкота следуют конвульсивные, спорадические выстрелы нападок и оскорблений. Вряд ли на этом свете найдется сегодня другая личность, кроме Бин Ладена и Саддама Хуссейна, которую так методично пытаются стереть "с лица земли". Но, если охота за Бин Ладеном ведется в горах Тора-Бора, Нора-Пора или Пора-Пора, то на Гунина охотятся в обширных пространствах мирового Интернета. Так же, как Бин Ладен, Гунин неуловим. Его образ вышел за пределы реального Гунина. Каратели не желают понимать того, что охотятся не на конкретного Гунина, и даже не на его интеллектуальную тень в Мировой Сети, а на миллионы его двойников, каждый из которых сидит в головах их собственных подданных.

Следуя не каузальной логике, а логике потерявших над собой контроль буйволов гонители не желают и не могут что-либо изменить в своей тактике. Тиражируются давние провокации, ставшие "классическими". Заметка того же Има Глейзера о переводах Льва Гунина. Интересно раскрыть механизмы ненависти, стоящие за ней. Даже самый уязвимый с точки зрения критики из переводов - стихотворение Мицкевича "Сон" - сделан чертовски талантливо, с учетом характерной для польского языка "рассыпчатой" ритмо-метрики, по-видимому заложенной в произношении. Этот перевод тонко передает звучание польской речи, ее мелодику. Он отличается изысканностью, поэтичностью и цельностью настроения. Для того времени и места весьма недурственно. Не буду заостряться на том, в чем заключается нечистоплотность Има Глейзера. Это выходит за рамки моей статьи. Заострюсь на другом. Лев Гунин написал контртекст, "Ответ Иму", и направил туда же, в "Лавку Языков". Его письмо не было опубликовано. Почему? Откуда двойные стандарты, дискриминация? Это похоже на групповое избиение. В "Ответе Иму" Гунин толково объяснил, почему тон "критики" Глейзера, ее подход и методы недопустимы.

Еще одна провокация, совсем низкая: - пародия на отрывок из цикла "Колыбельные". Цитату из этого цикла "пародист" умышленно искажает, что вообще ни в какие ворота... Название цикла ("Колыбельные") преподносится как "Таракан". Интересно, что та же "пародия" задолго до этого выставлялась как шарж на стихотворение другого затравленного поэта. И вот, поди же, ее оторвали оттуда и приложили сюда. Честно, нечего сказать. Когда до Гунина дошла эта хулиганская выходка, он ответил на нее блестящей "контрпородией". И отослал туда же (так указано в послесловии). Как и следовало ожидать, контрпародию туда не пустили. Опять групповое избиение.

Злая провокация, завернутая в обертку "критики", появилась в ответ на несколько статей Гунина в издаваемом Никитой Михалковым журнала СК-Новости. В номере 69-м этого журнала небезызвестный Валерий Головской решил проехаться по Гунину. Политическая ангажированность этой заметки раскрывается мгновенно. Цели чисто политические: дискредитировать того, кто дает негатив об Америке. Написано - с уверенностью, что критикуемый материал (статью Л. Г.) читать не будут. И потому оба тезиса, приписываемые критикуемому - откровенно неточные. Во-первых, статья Гунина - журналистское расследования, а журналисты как правило не выдают своих источников информации. "Рейтинг времен оккупации" - эксклюзивная статья, приоткрывающая завесу над тайными механизмами манипуляции кинопродукцией, основанная на сведениях, полученных из первых рук. Это жутко интересный материал, который мог наделать много шуму, если бы его написал не опальный автор. Помимо пустоты, бездоказательности и бессодержательности заметки Головского, ее главный недостаток: неверная жанровая трактовка критикуемого материала. И тут Гунину не дали слова для "оправдания".

Все эти примеры меня интересуют главным образом с точки зрения методов. Ни достоинства текстов Гунина, ни конкретные приемы его критиков меня с этой точки зрения не занимают. Единственное, что важно: установить: для дискредитации многим насолившего индивидуума в ход идут любые средства и методы. Неудивительно, что это вызывает обратный эффект: всплеск симпатий к гонимому. В "низах" быстро накапливается уверенность, что в нынешней гуманитарной элите все прогнило, все пропитано нечистоплотностью, что в ней все поголовно - бесчестные люди, что среди официально признанных ее представителей нет благородных, прямых, справедливых личностей. Уверенность в этом растет пропорционально возмущению по поводу гонений на Гунина, и не только. Конечно, и сам Гунин не розовый зайка с ушками, и все-таки он не продажен и не бесчестен, как другие. Скажете, что это не имеет никакого отношения к поэзии. Имеет.

И последняя грань "феномена Гунина". Его контр-меркантильность. "За последние десятилетия еврейско-ростовщическая ментальность въелась под кожу современного мира так глубоко, что поры ее перестали дышать. Вся грязь и гадость остаются под кожей, отравляя организм. Нам совершенно по барабану, откуда взял сосед, друг, партнер деньги. Украл, торговал наркотиками, органами умерщвляемых жертв, убил собственную бабушку, занимался работорговлей. Наемный убийца, вор получают в нашем обществе тот же почет, что и уважаемые люди, добившиеся высшего уровня мудрости и мастерства в той или иной области. Без денег у тебя нет в наше время ни капли влияния, власти, уважения. Без денег ты никто. Ни способности, ни душевные качества, ни духовности, ни другие достоинства не значат абсолютно ничего без денег. Это, конечно, в первую очередь израильская и американская ментальность. Но это и наша ментальность, европейская, азиатская. " И только в "диких", "не освоенных" странах, таких, как Россия или Канада, где есть громадные пространства и места, куда не так просто добраться, какие-то атавизмы неприятия этой ментальности все еще остались.

"Вспомним далекие времена. Когда заросший щетиной и завшивевший отшельник становился пророком, слово которого способно ниспровергнуть царя. Вспомним блаженных на Руси. Вспомним христианских отшельников. А сегодня только заветная сумма денег гарантирует вам определенное место в обществе." Со своей то ли врожденной ненавистью к деньгам, то ли патологической неспособностью их зарабатывать, вдобавок преследуемый правительствами, что отнюдь не способствует обогащению, Лев Гунин стал символом противостояния "отвратительной власти денег". После трагической смерти брата и нескольких близких друзей, поддерживавших его отнюдь не низкий для бывшего СССР уровень жизни, Лев живет в условиях хронической нищеты. В страшно богатой стране Канаде он и его семья лишены самого необходимого. Лишенный права работать по специальности, учиться, получать социальную помощь (и т.д.), Гунин живет хуже, чем на пособии. Человек, которого сегодня читают миллионы людей, идеи которого сегодня распространяются невероятно широко, и пророчества которого регулярно сбываются (не вижу в этом ничего особенного: станьте нытиком, и Вы тоже сделаетесь пророком; и все же...) не имеет ни машины, ни дома, ни квартиры, ни мебели, ни места, где ее поставить - ничего. Мало того, что он не имеет никакой материальной собственности; одновременно он не владеет никакой интеллектуальной собственностью. Не в силах издать ни одной своей бумажной книжки, он не "застолбил" копирайт на особенности своего весьма оригинального письма. Его стихи безбожно копируют набившие руку на академизме поэты, к поделкам которых формально трудно придраться, но в них нет ни единой живой мысли, ни одного оригинального движения. Им до боли в заднице не хватает изюминки, без нее они амебы в дистиллированной воде. Ее-то они и находят в стихах разных периодов творчества Льва Гунина. И "за счет Гунина" издаются. Пользуются тем, что имя его - табу, и никто его не осмелится произнести. В рядах нонешних пиитом нет ни одного смельчака, который бы указал коллеге: да ты ж это позаимствовал у Гунина.

Его переводы - единственное, что бесспорно талантливо и отточено одновременно, - становятся объектами широкого плагиата. Люди используют их в лучшем случае как подстрочник, издавая книжки. В худшем случае - сами понимаете... Но это за кулисами. А на обозримой сцене литературной жизни нет иного, кроме враждебно-предвзятого, а чаще хулиганского отношения. Ни одной рецензии на переводы Гунина, ни одного объективного критического замечания. Приятели Льва - К. С. Фарай, Бойченко, Немцов, Фельдман, Паташинский - не успеют перевести что-либо, как это сразу же попадает в обозрения, статьи, рецензии. Кто-то укажет на просчет, кто-то на достоинство, кто-то - на неверно понятый смысл. Но это не огульные обобщения, не "разгромные статьи", по типу хрущовских или брежневских, а так, по ходу. Гунин выставил "Лордов" и "Парижский дневник" Моррисона (перевел совместно с Михаилом Гуниным), на мой взгляд лучшие на сегодня версии (первая в целом, вторая - как подстрочник). Ни одного отзыва, ни одной строчки во всем Интернете. Выставил неплохие переводы Одена. Та же реакция. Выставил кое-что из Паунда. Тишина. Никто не высказался. Хорошо дирижируемое замалчивание. Чтобы потомки не нашли ни одного следа Гунина "и его писанины".

Чудовищная несправедливость, скажете? Может быть, вспомните архаичное слово "подлость"? Еще не изжитое из пастей наивных котят. Полноте! Мы ведь живем в другом веке. В наше время всего превыше ловкость, изворотливость, пронырливость, жадность. Слово "справедливость" стало почти таким же архаизмом, как и "подлость". Ведь мы же не в эпоху Дубровских и Чаадаевых. Вот была бы пара Льву Гунину. Он же безнадежно отстал. Хотите идти в ногу со временем: забудьте, что такие слова, как честь, справедливость, благородство - есть на свете. Вас же засмеют. Маргинальность Гунина, если не всей его писанины, то по крайней мере его поведения - в том и заключается, что он остался в пережитках, в зыбучих песках устаревших понятий и ценностей. В наше время нету друзей. Нет доверия, слова, нет чести. Аплодируют самым вероломным, самым бесчестным.

Это плебс, он по-прежнему живет устаревшими ценностями. Так было всегда. Недоразвитые народные массы, необученные и грязные, подняли Гунина до небес, потому что он такой же недоразвитый недоумок, как они. Идеалистические мечтания о мире, где не мошна, а "ум" или "духовность" определяют вес того или иного человека: они как сказка об Иванушке-дурачке, молочном брате нашего Гунина. Наивная мечта о легендарной стране, где вес такого полублаженного Иванушки-дурачка (Гунина) пересилит вес злата - опасна. Вспомните, к чему ведут Сократы и Распутины. Народное обожание Гунина, этого нового христосика, распинаемого алчным и жадным до крови храмовым братством, жестоким Римом и коварными мудрецами, преданного друзьями и оставленного последователями (пусть это в большей степени виртуальное распятие) - недопустимо. Только позвольте безмозглому народу сварганить себе божка - и неприятностей не оберешься. Гунин, который по линии матери (как он о себе заявляет) Лещинский (Лещинкие эти, якобы, родственники Потоцких) и фон Розен, а по линии отца (Гунина) - потомок Нафтали - опасный шут-"мученик", противоречивые качества которого могут принести нам массу неприятностей.

Дайте ему издать 2-3 книжки, сотрите его образ мученика. Предоставьте ему социальную квартирку, наконец, чтобы не было у него повода кричать о дискриминации. Позвольте ему свести концы с концами: и увидите, никакого "феномена Гунина" не останется.

______________


ОРИГИНАЛ ЭТОГО ТЕКСТА ВЗЯТ СО СТРАНИЦЫ -
= http://nowajaglawa.webs.com/ =


 Орлицкий, Клемент Николаевич

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ,
ИЛИ ГЛОБАЛЬНЫЙ АНТИ-ГЕРОЙ

                Если XIX век потрясал запоздалым триумфом героического, то следующее за ним столетие дебютировало манифестом антигероя. Уже Ubermensch Ницше с точки зрения тогдашнего societe actuel воспринимался untermensch’ем, поправшим рыцарский (героический) постулат. Апофеоз героического у Ницше: это лента Мебиуса архетипа, завершение его конечной логической эволюции (finale mortalis). Характерно, что не сам герой, но пьедестал, фон его высших деяний (война) - развенчан Мандельштамом и Ремарком. Стержневой персонаж Владимира Набокова, Аполлинера, Франца Кафки, Патрика Зускинда: типический антигерой, не снисходящий до критики своей полярности из-за ее тотального опошления (mauvais ton!). 

                Интересная деталь. На том, раннем, этапе новый heros сосуществовал с положительным типом (антагонистом), подававшимся как несомненно полезный и состоявшийся (позитивный) характер. Судья, Полицейский, Бургомистр, Полковник, Губернатор подавляли своей адекватностью, но, вопреки отсутствию в их адрес какой-либо критики, пугали, отталкивали.

                За пределами философии, искусства и литературы такое сосуществование продолжалось (уже в XXI веке), противопоставляя отщепенцам-художникам квакеров и банкиров, руководителей спецслужб, политиков, генералов, тюремщиков, палачей. Претендуя (вслед за Ницше) на упразднение шкалы нравственных ценностей, культурологический мейнстрим на самом деле уцепился за альтернативную шкалу, пусть лишь подразумеваемую. Практика неназывания породила ее изуродованную тень, в черни каковой прячутся аферисты и манипуляторы, главы профанативных музеев, обласканные властью модные критики, советники президентов и лауреаты престижных премий. Еще более исковерканная проекция той же тени отражена в кривом зеркале политики, где образ антигероя становится образом маленького человека, ефрейтора с характерной челкой или президента с лицом дебила (словно в доказательство того, что и макака может управлять государством), уже без всякой связки с антитезой.

                Такой этический дуализм в форме расщепления морали мог существовать бесконечно, вплоть до «конца цивилизации», если б не... Впрочем, и без этого НЕ эра пост-героя есть и будет, поскольку знак препинания (запятая или многоточие) состоялся в единственном экземпляре, не поддающемся тиражированию, рациональному осмыслению. Гунина нельзя воссоздать, как нельзя воссоздать инопланетный космолет со всем его персоналом; ему нельзя подражать, как нельзя подражать всему, что не удается рационально осмыслить. Только ему, единственному, выпало совместить в себе антигероя с анти-антигероем, что не удавалось никогда и никому.

                Когда речь идет об авторе, подразумеваются свойства его произведений, сам casus (la raison). В случае же Гунина кажется, что интерес к написанному (им) исключительно продуцирует - а) любопытство к его одиозной личности, б) расплывчатая клякса нимба его скандальной известности (или скандальной безвестности; что, впрочем, одно и то же). Как будто вопрос, а состоялся ли он как историк, литературный критик, поэт, прозаик и музыкант – заведомо не релевантный. В том-то и парадокс, что именно этот вопрос – центральный; ведь все, что Лев Гунин делает, он делает в пику общепринятым нормам. Неспособность совершить Поступок акцентируется в противовес общепринятому; потерянные поколения его героев непродуктивны в противовес «правильным» людям; иррациональность событий и восприятия их персонажами противопоставлены скуке (с его точки зрения) рационализма общепринятых представлений. Ах, канон считает состоявшимся романом законченное произведение, подчиняющееся законам литературной формы и логике драматургического развития? Тогда настоящий писатель просто обязан восстать против норм – и нагромоздить свои собственные, опровергающие всякие традиции.

                Его дневниковый роман «Заводная Кукла» (1983) – по жанру «адекватное» в традиционном смысле произведение – в заключительной части странным образом перетекает в необработанные дневниковые записи, заключения об индексации принадлежности к КГБ, и прочие внелитературные рассуждения. Роман «Как стать великим русским писателем» (1995-2005), необычный по сути, но стилистически эталонный, выставляет, как на вернисаж, излишне вычурные и обрывающиеся, как корни дерева после оползня, прихотливые нити сюжета, и подмену целых фрагментов литературного текста чистым философствованием. Его роман-фузия «Впечатления» (1990-е) разрезан на манер музыкальной сюиты. Появлявшийся в Сети (и, видимо, стертый автором) роман «Настоящий Музыкант» (1982) – новаторская и для нашего времени вещь – намеренно сделан практически бессюжетным, в пику традиции. И только «Муравей» , полный текст которого нигде не отыскался: лежит в лоне традиционного романизма; по-видимому, в силу того, что его мыслимая читательская аудитория – подростки и юношество. Остальные романы («Единственный путь»..., «Черный рыцарь», «Улица», и т.д.) только анонсировались в отрывках. Есть еще роман в стихах: «Маэстро и Беатриче», действие которого происходит в Неаполе. Тут все вроде бы ничего, если бы не чересчур выпяченное личностное начало любовной драмы, боюсь –  снова намеренное, в пику штампам литературного официоза.

                Принципиально отсутствует эталонная сюжетная схема: «преступление - наказание». Весь Голливуд построен на ней. Все американское чтиво. В завязке возникает персонаж или группа персонажей: олицетворение зла. Возмущение читателя коварством и подлостью доводится до предела. Параллельно подбрасывается идея наказания, мести, обилием сцен насилия доводимая до исступленной потребности садистского удовлетворения. Патологическая жажда линчевания доходит до кровавого оргазма. Обидчик или обидчики казнены: самым жутким образом. Читательская толпа глазеет на казнь с нескрываемым наслаждением. Книга срывает «нескончаемые аплодисменты». Этой схемы нет и в помине. Как ни парадоксально, это не снижает динамики, драйва. 

                Еще один парадокс: при всех издержках авторского великовозрастного бунтарства, если и существует визитная карточка нашего времени – это рассказы и романы Гунина. В них самый нерв эпохи, ее неприкрытая суть.

                В прозе малых и средних форм он не успевает разогнаться для удара в стену головой, оставляя на беговой дорожке чистого листа достаточно цельные, отточенные тексты. И вдруг – совершенно ошеломительный вопрос: что считать его авторскими текстами? По утверждению его адвокатов, десятки (или сотни) версий рассказов генерированы недругами, вслед за которыми почин подхватила толпа. Сформировался целый народный жанр, своеобразная гуниана. Знатоки сообщают, что единственное собрание подлинников находится на сетевом портале Сергея Баландина; но странно: ни в одной из крупнейших электронных библиотек (либрусек и прочих) этих подлинников не отыщешь. Вместо них там размещены карикатуры на его рассказы и романы: то ли древние докомпьютерные версии, то ли искусственно составленные пародии. Не будем гадать, по каким законам на запрос о его поэзии Гугл впереди всех 26 тысяч файлов выплевывает «Стихи в прозе» – письмо безумной девушки из рассказа «Треугольник» , составленное (по сюжету рассказа) в психбольнице; или какими тегами в исходнике заставили Яндекс и Гугл вместо ссылок на подлинники у Баландина отсылать на страницы растиражированных кем-то фальшивок.

                На политических форумах Гунина стали мало-помалу обсуждать; в литературных же кругах его имя по-прежнему табу. Никто не может открыто высказаться о нем не под псевдонимом, без гарантии быть табуированным, и в первую очередь собратьями по цеху. Лишь знатоки в курсе, что это происходит не спонтанно, а по воле нескольких авторитетов, от которых, как круги по воде, расходится всеобъемлющий остракизм. Откуда такая стойкая травля? Кто ей дирижирует? Несколько авторитетов? Увольте!.. Разумеется, им заплатили...



РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ
                Относятся к доиммиграционному периоду (до высылки из СССР). За границей автор заканчивал «недописанное», правил заключительные части своих трилогий. Хронологические рамки: середина-конец 1970-х – начало 1990-х годов. Пронзительная эмоциональная правда о последнем десятилетии СССР насыщена эзотерикой и пророчествами. Вопреки стремлению недругов представить их зацикленными на критике режима памфлетами, они – самоочевидно – являются моментальными снимками, единственная цель которых: увековечить не возвратимые оттиски живого человеческого бытия. Другая доминанта: поиски тайн собственного я, но не в виде самокопания; скорее: самопознания. С самых ранних прозаических миниатюр («Выбор», «Размышления у окна») проводятся темы фатума и конфликта «индивидуум-социум», представленного в ипостаси окружающей Человека среды. В дальнейшем выясняется, что эти две (на первый взгляд: разные) темы оказываются одной и той же идеей всесилия и враждебности скрытых в самом человеке структур: обнаруживающих себя как на личностном, так и на социальном уровне. Бирка конспирологии, навешиваемая на эту концепцию, грешит явной предвзятостью. Если это о заговоре, то о заговоре человека против самого себя, своего земного счастья и реализации себя как личности.

                Один из таких (антагонистических, помещенных в нас) процессов автор видит в механизме старения и смерти. Если человеческой расе он, возможно, полезен и необходим, каждой отдельной особи не несет ничего хорошего. Социальная несправедливость и несправедливость вообще рассматривается под тем же углом как одна из сопутствующих Программе антипрограмм. Заложенный нашей природой вирус саморазрушения обрисовывается в развитии, тем самым сводя всю нашу историю к инволюции; на манер увядания. В первой, фантастической, трилогии «Назад, к светлому будущему» , повествование раскрывает историческую преемственность инволюции, в лице Лауры представляя раковую опухоль «лаур» неизбежным сценарием обусловленных генетическим кодом инстинктов. Роботизация общества (его социального сознания) и создание механических гуманоидов видится неизбежным следствием неодолимого инстинкта, который автор назвал в своей чисто футурологической (философской) работе инстинктом мультипликации ( «По образу и подобию» ). Теория Мультипликации появилась в Сети в 1996 г. (легендарный журнал «Wire»), предвосхитив культовый фильм «Матрица» и многие другие прозрения, вторящие главным постулатам этой странной гипотезы.

                Мертвый Разум из первой части трилогии («Суть жизни») – не инопланетное вторжение, не чудовища из параллельного мира, но следующая ступень инволюции человеческой расы, судьба которой подчинена, как и все другое, неведомым, непостижимым законам вселенной. Мертвая «жизнь» исподволь вызревает в клетках-ячейках нашего социума, постепенно уничтожая нас как вид, подменяя людей киборгами, биороботами, бездушными и бездуховными машинами.

                Любопытно: в отличие от общепринятых представлений, автор видит медицину, врачей и больницы потенциально опасным и враждебным нашему виду институтом, несущим в зародыше гибель Homo Sapiens через чудовищные эксперименты, подчинение лечебных учреждений воле и целям тиранических режимов, противопоставление духовному бессмертию физического, механистическое отношение к пациентам, общую дегуманизацию этой сферы. Университеты, фармакологические лаборатории и фирмы, больницы, правительства и военно-промышленный комплекс станут могильщиками человечества.

                В заключительной части трилогии («Шоу») разыгрывается черная месса окончательно победившего неофеодализма, на нашем технологическом витке ставящего крест на будущем. Эта «саркастическая сатира» предвосхитила «окончательную» пошлость сегодняшней культурологической пропасти, этическое перерождение людей через тотальную деэстетизацию норм и вкусов. Бессистемное, античеловеческое бытие крошит все устои еще не до конца рухнувшей жизни, обрушивая ее в бесконечную пустоту космического «ничто». 

                Вторая Трилогия [зеркало] несет скрытые знаки того, что является «продолжением», или, скорее, расширением Первой. В ней: та же идея перерождения платоновского универсалия, или, если угодно, псевдоуниверсалия. Как и в Первой Трилогии, где воскрешение Лауры не реинкарнация душ (как многие думают), возникает феномен «перерождения» одних персонажей в другие, и разворачивается монументальное эзотерическое действо, пугающее своей реальностью. Эротизм и политика: всего лишь приправа к эзотерическому яству, способ объяснения сложных для понимания вещей. «Парижская любовь», где город и персонаж ошеломляют идентичной неповторимостью, раскрывает целые «черные дыры» психологических загадок, шокирует каскадами подсознательных комплексов, о которых большинство из нас даже не догадываются. Нами правит бессознательное: это всего лишь фон произведения, внешний его слой, флер. Чуть глубже коренится вывод о том, что нами правят не индивидуальные комплексы, но во взаимодействии индивидуальностей. (Пара / несколько личностей / масса («массовые психозы»). Механизмы координации бессознательного Я, пары и социума тайно доминируют над рациональным и рассудочным. Еще глубже очерчена догадка, что за стеной сознания с нами соседствует совершенно иной мир, с его немыслимыми законами. Индивидуальное и общественное безостановочно латает эту условную перегородку, какая то там, то сям дает течь, но в ходе нескончаемого марафона «антимир» неизбежно хлынет в какую-нибудь брешь: и, не замеченное никем, перерождение нашего мира начнется уже сегодня.

                «Патриотка» - о том же, не о политике. Это «выверт» сознания, или, скорее «реальности», где четырехмерное пространство «зачесано» под ковер одномерности. Трехступенчатое падение в бездну деградации (отсюда по-видимому выбор трилогии) сопровождается скрытыми астрофизическими параллелями, вызывающими в памяти свежие теории Никодема Поплавского. Политическая плоскость, как одномерное пространство (своего рода «черная дыра»), поглощает многомерность живого бытия. За описанием Катара и Палестины наверняка кроется личная тайна. За глубоким знанием арабской письменности тоже что-то стоит.

                Последняя часть Трилогии 2 – «Пассия» – переносит эпопею упрощения в бытовую (личностную) плоскость, сплющивая ее на манер политической и добавляя детективно-фантастический вектор. Здесь фантастика призвана выделить прозаичность деградировавшего бытия: тем, что не раскрашивает, а лишь затемняет его. И тут автор интригует «внелитературными» моментами. Произведение появилось в Сети не позже 1996 г. (первая или вторая версия), на бесплатном сайте top secrets американского министерства обороны. Островное государство Тринидад и Тобаго описано слишком живо, чтобы не заподозрить осведомленности из эксклюзивного источника. Проблема вопиющего самоуправства нефтедобывающих компаний, их статуса государства в государстве – о которой до сих пор не так много написано, – подается со знанием дела. На ум приходят разоблачения Форсайта, едва ли не первым вскрывшего злокачественные язвы таких явлений как наемнические армии и «стратегическая» промышленность. В «Пассии» эти проблемы объединены выводом о процессе необратимого феодального дробления современных государств, обреченных на гниение заживо. Если сопоставить последние части обеих трилогий («Шоу» и «Пассию»), то, при всей кажущейся разнохарактерности (разножанровости), в них замечается много общего. Как Станислав Лем в «Футурологическом конгрессе», Гунин заглянул в недалекое, но все-таки будущее, поразительно верно очертив его страшилки. Напрашиваются параллели и с рассказом «Страж-Птица» Роберта Шекли. Сегодня, когда беспилотные дроны вот-вот начнут пикировать на нас в наших же городах, эти предупреждения больше не кажутся чистым вымыслом или «бредом».
 
                На противоположном полюсе отдельным явлением высится «Треугольник» (1990-1997). Этот эпистолярный мини-роман удачно соединил прошлые ( Достоевский , Герман Гессе ) и будущие находки ( «Одиночество в Сети» ). Как у Хемингуэя, характеристика персонажей встает из прямой речи, и, тем не менее, изображает их точней любой описательности. Индивидуальность героев очерчена на грани невозможного, что относится и к их неповторимой манере. Если костяк не основан на подлинных документах (что вовсе не умаляет авторского таланта), из подобного рода перевоплощений веет чем-то запредельным. Пожалуй, это первая в истории литературы художественная «экранизация» электронной переписки. Этот рассказ: о пустоте современного мира, о его элитах, о дилемме нравственного выбора.
   
                Другой пример подобного авторского перевоплощения: рассказ «Петербург» (1986 – 1995, С.-Петербург – Монреаль). Одновременно это образец зрелой и совершенной стилистической цельности: один из немногих в прозе последних десятилетий. Процесс медленного перерождения Аркадия Дмитриевича в «человеко-город» сопровождается целой сагой о Городе на Неве, с прихотливыми изгибами-искажениями больного сознания. В этой расфокусировке вся суть эзотерической природы сравнительно молодой метрополии. И опять, как практически везде, автору посчастливилось создать аутентичную атмосферу, неповторимую, самодостаточную.

                «Сны профессора Гольца» (1990) – последний доиммиграционный рассказ, целиком оконченный до депортации из СССР. В отличие от других, задуманных и частично реализованных во время заграничных поездок (Париж, Варшава, Берлин), он был написан в Минске и Бобруйске. Иллюстрацией к этому произведению может служить теория социальных типов самого автора. Согласно ей, люди делятся на генетически обусловленные психофизические типы, определяющие место индивидуума в социальных ячейках. Правители: совершенно особый вид двуногих, лишенный человеческих качеств и наделенный взамен свойствами монстров мира природы. В этом смысле «Сны профессора Гольца» – аллегория на собственную гипотезу. Так что искать параллели у других писателей нет смысла. Центральное место занимает феномен необратимой нравственно-этической мутации, его античеловеческая природа. Моральный урод: больше, чем урод. «Зазеркалье»: сложный комплекс, и как символ бессознательного, и как отражение «нравственного портрета». Чудище, в которое перерождается Правитель: портрет его внутренней сущности. И, когда Гунин заявляет, что, кроме «Процесса», ничего из Кафки не читал, он, похоже, вполне искренен. Уникальность и, вероятно, парадоксальность этого и других (вышеназванных) произведений: в том, что они явно задумывались как разоблачения, а оказались насыщены эзотерикой и глубоким обобщающим смыслом. В них то, что мы не знаем о самих себе, своем добытие и послебытие (смерти), бессознательном, управляющим нашими поступками и решениями. В них пророчества и догадки, прозрения, раскаянье по поводу еще не совершенного. В этом смысле «Сны профессора Гольца» – одно из самых загадочных и глубинных произведений жанра.

                Открывая вэб-страницы произведений этого автора, многие читатели разочаруются их внешним видом - оформлением. Небогатая графика, скупой, аскетический шрифт не настраивают на мысль о большой литературной ценности и глубочайшем содержании. Причина ясна. Человек, тексты которого регулярно изымаются, стираются, портятся недругами, не станет зря тратить время и силы на затейливое оформление: в любом случае их все равно уничтожат.

                Ранние рассказы – «Размышления у окна» , «Выбор» , «Призрак» , «Выстрел» , «Слава КПСС» , «Сторож» – хоть и менее «стилистичны», зато удивительно передают атмосферу сегодняшнего, неповторимое дыхание эпохи. Ведь не зря же их исковерканные копии есть во всех без исключения электронных библиотеках, растиражированы десятками тысяч сетевых изданий. Оригинальные авторские версии в тысячу раз ценней этих клонов: но раз даже в таком виде они запомнились людям как символ их времени, что уж говорить об оригиналах! Их ничем и никогда не вытравить из нашей эмоциональной, литературно-исторической памяти. Замечательно, что в позднейших редакциях автор не стал подстраивать их под свои сегодняшние взгляды и убеждения.


ДРУГИЕ СОЗВЕЗДИЯ

                Талантливый человек редко вписывается в ограничители одной деятельности. Он ищет себя во многих сферах, повсюду оставляя россыпи своего дара. Далекие от литературы миры, как далекие созвездия, сияют загадочным светом, тревожа, интригуя, покоряя собой.

                Переводы Льва Гунина, его философские, литературно-критические и музыковедческие работы: все изобличает незаурядный талант.

                Не считая себя большим знатоком поэзии, не стану высказывать суждений о сборниках стихотворений и поэм. Судя по отзывам людей, мнению которых я доверяю, и по моим собственным дилетантским ощущениям: перед нами большой поэт очень редкого, неповторимого дара. У него свой собственный голос, свой самобытный стиль, своя, ни на какую другую не похожая, поэтическая вселенная. В нее можно погрузиться – навсегда. Она затягивает – и больше не отпускает. Пропуская через себя ее образцы, ловишь себя на потребности ухватить, осмыслить следующие и следующие. В каждом стихотворении присутствует нечто такое, чего нет больше нигде: необъяснимая притягательность, загадка. Разного уровня, они внезапно переносят в иной мир, какого не ожидаешь. Эта пугающая метаморфоза, неожиданная, непредвиденная – она как замаскированная яма-ловушка. И, странное дело, выбраться из нее не хочется. Потребность сделать следующий шаг в лабиринтах этих странных ассоциаций и сравнений: как потребность сделать следующий вдох, прожить следующую… и следующую минуту. Очень удивляет, и, одновременно, интригует и завораживает способность этих стихов покорять вне зависимости от совершенства. Может быть, время пройдет: и эта их способность исчезнет. Может быть, рассеются чары: и мы увидим все их «перепады высот». А может быть и совсем наоборот. Их колдовская неразгаданность только усилится. 

                Если бы автор ничего больше не написал – его книга о Моцарте уже сделала бы его знаменитым. Это настоящий готовый бестселлер, каких немного. От кого-то я слышал про «банальность» темы. Извините, но загадка гения Моцарта и его ужасной судьбы никогда не станет «банальной». Работа подходит к ней с совершенно неожиданной стороны. Это настоящее «психологическое расследование», слой за слоем снимающее все легенды и мифы, и вскрывающее обнаженный нерв настоящего Моцарта. Страшная история потрясает своей чудовищной наготой. Эта драма из драм захватывает правдивостью, жизненной бесповоротностью. Не конспирология, но неожиданное освещение «вечных вопросов» тут главное. Тема фатума проходит через все главы красной нитью. Ни то, что автор – полиглот и выдающийся историк, ни то, что он с легкостью погружается в мир бытовых и политических хитросплетений эпохи Австрийской империи, при чтении не замечаешь, отмечая только потом. Ни то, что фактически разрешена многовековая детективная тайна смерти великого композитора; ни то, что с неожиданной стороны раскрывается образ Сальери, сразу не бросается в глаза. Все заслоняет собой мистерия феномена гения, его обреченность «по определению» быть «Агнцем Божиим». Вот где скрытый смысл трагедии.

                Если бы автор больше ничего не написал – его история позднесредневековой Северо-Восточной Европы поставила бы его в ряды выдающихся людей. Он один из крупнейших специалистов по Великому княжеству Литовскому. Его труды по княжеским династиям великого княжества – самые полные – не имеют аналогов. После Бонецкого, это первая фундаментальная попытка систематизировать и обобщить историю родов, увязать с росписью поколений. Жаль, что две огромные главы-части из труда о Сапегах исчезли из Интернета: я не успел их сохранить. Многие другие страницы также не открываются. Работа бросает неожиданный свет на происхождение и развитие славян, раскрывая глаза на замалчиваемую великую славянскую цивилизацию на Балтике. Киевская Русь фактически была колонией Балтийской цивилизации. Преемницей Киевской Руси стала сначала Литва, и лишь потом уже Московия («клон» Литвы; ее «младшая сестра»). Хотя московские государи постоянно воевали с великими литовскими князьями, оба государства состояли между собой в странной и тесной, никогда не прерывавшейся связи. Московией управляли потомки великих литовских князей. Особенность авторской концепции: отказ от противопоставления друг другу двух великих княжеств. Польша также развивалась как подбрюшье более древней Балтийской цивилизации, так и оставшись еще одной ее наследницей. Балтские сорбы (сербы): основа всех последующих славянских культур и государств. Новые факты и неожиданную концепцию дает автор и по эпохе Великой Смуты (Московия). Территория бывшей Киевской Руси не являлась колонией балтийских народов, но сделалась землей новой этнической общности: литвинов (балто-славян). На месте Московии и других русских княжеств (европейской территории современной России) некогда находился ареал угро-финнов, потом балтов. Топонимы и гидронимы Московской области: финского и балтского происхождения. Всех открытий и научных гипотез перечислить невозможно. Какому-нибудь укоренившемуся в официальной среде профессиональному историку даже одной, самой незначительной, хватило бы, чтобы всю оставшуюся жизнь почивать на лаврах. Гунин-историк – ученик Анатолия Петровича Грицкевича и своих родственников, Владимира Сергеевича фон Поссе и графов Лещинских.

                Если бы он ничего больше не сделал, а только сохранил для будущих поколений собрание альтернативной русскоязычной поэзии Белоруссии: это одно - великое дело. Поразительные, удивительные стихи собраны в «Антологии альтернативной поэзии Беларуси 1970-1980-х» [зеркало с более скромным графическим оформлением], стихи совсем разные, яркие, цепляющие, не оставляющие равнодушных. Они собраны, отредактированы, напечатаны, опубликованы в Интернете Львом Гуниным. Он же составил предисловие к каждому разделу, написал очень грамотно, с любовью и со знанием дела. Никому не известные авторы на десятиления обогнали своё время, оставив россыпи сбывающихся пророчеств, потрясающие прозрения, неувядающую красоту поэтического совершенства. Их стихи ни на что не похожи, очень высокого уровня, произведения настоящего таланта. Это совершенно особая вселенная отдельной поэтической школы, единственной в своём роде. Страшно представить себе, что вся эта прелесть, страсть, глубина - могла бесследно исчезнуть. Чтобы сохранить эту целую библиотеку для потомков, был проделан очень большой труд. Любой, кто взглянет на собрание Антологии, поймет, сколько усилий потребовалось на это. В том числе и чисто физических. Многие годы не имея никакого гражданства, Гунин перевозил свои архивы из страны в страну, из гостиницы в гостиницу, с квартиры на квартиру, собственноручно перетаскивая тонны неподъемных грузов. Об этом рассказывает одно эссе ( «Об электронном архиве Льва Гунина» ) и одна из его биографий. Как многим другие его предприятиям, «Антологии альтернативной поэзии Беларуси» не повезло. То ли происки врагов, то ли технический сбой, но главный сетевой ресурс, где размещена «Антология», редко открывается, а зеркало сильно уступает по качеству графики и оформления. Вот и получается, что и об этом удивительном явлении мало кто знает, хотя такая антология достойна самого роскошного и престижного "бумажного" издания. 

                Если бы автор больше ничего не написал, кроме монументального труда «ГУЛАГ Палестины»: он остался бы выдающимся человеком. Как и работа о средневековой Литве, этот невероятно объемный труд, требовавший многолетних усилий. И не только усилий, но и мужества. Именно с «ГУЛАГа Палестины» началась остервенелая травля, длящаяся десятилетиями, не оставляющая в покое уже пожилого человека. С самого начала судьба ее сложилось несчастливо. То ли первая версия оказалась не самой удачной, то ли, пользуясь трудностью проверки обширного текста, израильские спецслужбы ее основательно подпортили. ГП-1 коренным образом отличается от ГП-2, выложенного в разделе Гунина у Баландина. С тех пор вся неиссякаемая злоба сионистов направлена против первой версии, на фоне полного замалчивания второй. «ГУЛАГ Палестины» (вторая версия) – блестяще составленное исследование с массой интересных ссылок и обращений к источникам. В отличие от первой, вторая версия исключительно цельная и убедительная. Настолько, что оппоненты не в состоянии опровергнуть ее в равной и честной дискуссии. В Сети часто попадаются нападки на эту работу, но я ни разу не встречал правдивой и адекватной ее критики. Каждое критическое замечание в ее адрес строится на лжи и обмане. Разница между «критиками» лишь в степени тонкости лжи.

                Политические статьи и работы Гунина, будь они изданы, составили бы многотомное собрание. Этот род сочинений как бы тенью висит над остальным его творчеством, определяя его драматическую судьбу. Те, кого он обличает, мало кого ненавидят так, как его. И легко поверить в то, что его стихи и рассказы, романы и публицистика, литературная критика и переводы до сих пор не опубликованы благодаря особой «опеке». Тем не менее, я готов оспорить эту точку зрения, и вот почему. Его стихи, поэмы, рассказы и романы сами по себе не пройдут барьера цензуры, не впишутся в прокрустово ложе сегодняшнего идеологического тоталитаризма. В нарушении всех и всяческих табу никто не может тягаться с ним. Он - единственный в своем роде, уникум, каких больше нет. Обсуждая это с друзьями, я наткнулся на возражения: «да, но вот этот еще круче», или «вот ниспровергатель – не чета ему». Проблема в том, что все остальные действительно ниспровергали, ведомые по курсу конъюнктурной, меркантильной звездой. Он - нет. Гунин ничего не ниспровергает. Он просто так мыслит. Его нонконформизм составляет часть его самого.

                Его политические статьи и работы не совпадают с рамками жанра. Они ближе к литературе, истории, философии, искусству. Это, скорее, профетические историографические зарисовки, нервом которых остаются те же темы, те же идеи, что и в его литературных произведениях. «Маца», «Ящик Пандоры», «Глаз Дьявола», «Матрица по-канадски»: это что такое? К какому жанру их приписать?

                Вот почему Гунин: не политический журналист и не диссидент в прикладном смысле. Гунин: это целая вселенная, живущая по своим собственным законам. В этом разгадка его невероятной популярности и мировой известности, вопреки воле правительств и их яростному противодействию. Если на свете есть не ангажированный автор, пользующийся некоторой славой: это он. Единственный. Анти-антигерой.
               
Если бы он ничего больше не создал, кроме 3-х довольно известных теорий (Мультипликации, Прерывания и Социальных типов), он уже был бы выдающимся человеком.

                Если бы он не сделал больше ничего: одно лишь то, что он в советское время составил базу данных номенклатуры целого города (Лев Гунин, «КТО есть КТО» [первый том / второй том] – элиты и контрэлиты – ставит его в ряд с наиболее выдающимися деятелями эпохи. За всю историю советской власти, за все время существования СССР такого не сделал больше никто. В его списке даже спрессованные личные дела сотрудников КГБ, ГРУ, особого отдела армии, сотрудников МВД: сведения, считавшиеся одними из наиболее засекреченных в бывшем Союзе. Чтобы собрать такую информацию под носом у КГБ, надо быть очень смелым человеком.

                Таких «если» очень много, включая музыкальное творчество Льва Гунина, его исполнительскую деятельность, инструментальные и вокальные сочинения. Он талантливый фотограф. Вся эта разносторонняя деятельность доказывает, что человек десятилетиями создавал свой уникальный мир, собственный, ни на что не похожий. Ветвящийся, уходящий во все сферы, во все области искусств и знаний.


ПЕРЕВОДЫ

                Область художественного перевода: не та, что предполагает оценочные суждения. В литературно-критической статье самого Льва Гунина замечено, что количество интерпретаций одного и того же произведения на другом языке лишь подчеркивает разные стороны оригинала. Очень редкие случаи бесспорного преимущества одной-единственной версии - исключение, не правило. К примеру, знаменитое стихотворение Уильяма Блейка «Тигр» (перевод Гунина – самый удачный из всех):

Тигр! Тигр! блеск огня
В чаще мрака, а не дня,
Из бессмертных кто ваял
Страшных черт твоих металл? 
 
Кто средь колких звёзд ночей
Плавил огнь твоих очей?
Кто посмел крылами бить,
Чтобы жар воспламенить? 
 
Что за мощь, чьё ремесло
Сердца жилы свить могло,
И родить беззвучный бой:
Чей ужасный гений злой?
 
Чья кувалда, цепь, чей горн?
Кем твой цепкий ум рожден?
Наковальня чьих угроз
Хищный выковала мозг?
 
В час, когда всех звёзд роса
Напоила небеса,
Любовался ли тобой,
К утру труд окончив свой?
 
Тигр! О, Тигр! блеск огня
В чаще ночи, а не дня,
Неужели твой творец -
Кто и Агнца отец?

                То же можно сказать и о Первом Канто Паунда (перевод Гунина):


       КАНТО I

Затем спустились к кораблю,
К бурунам киль, и - в море, что богов стихия, и
Вот ставим мачту, парус на червлёном судне,
Понуры овцы на борту, и мы, с телами, воплем
Отяжелёнными, и ветры от кормы
Несут нас под беременным ветрилом.
Кирки сей борт, богини, чья затейлива прическа;
Сидим на палубе, ветра зажали румпель,
И так, с ветрилом вздутым, плыли мы весь день;
Светило погрузилось в сон, мрак пал над океаном,
Так мы пришли к черте глубоких самых вод.

(Конец отрывка)

                Специфика бытования того, что делает Гунин (отсутствие «бумажных» публикаций), мистифицирует, превращает в легенду его творчество: а вдруг имеются не менее интересные версии тех же образцов?

                До Гунина и Фарая Леонидова Паунд был практически неизвестен в России. Они открыли этого крупнейшего поэта ХХ века нашему читателю. И тут приходим к еще одному удивительному открытию. Паунд, Моррисон; никогда не переводившиеся на русский язык стихи других поэтов: вне академической среды, общения с широким кругом филологов, собратьев-литераторов; без бытования в одной и другой языковой среде такое невозможно! Фарай: тот живет в Москве (что само по себе основа основ), имеет широкий круг знакомств и общения в литературной среде, доступ к библиотекам, редким книгам, консультациям. Гунин, в свою очередь, полностью изолирован. Это хорошо известно из разговоров с лидерами сетевого (и не только) литературного сообщества. Его имя – табу. С ним никто не общается. На того, кто произнес его имя, цыкают. Из-за своих политических убеждений он подвергается жесточайшему остракизму. Организованная травля возглавляется русскоязычными израильтянами, сионистскими бюрократами, людьми, имеющими то или иное отношение к иудейской религии, ее общинам, ультрасионизму и его структуре. В своих политических и автобиографических статьях он жалуется на то, что стал мизантропом поневоле, на закрытие доступа к библиотекам в Монреале (городе, в котором живет), на попытки отрезать его от Интернет-ресурсов. Немыслимо, как в такой ситуации можно вообще что-то делать! 

                Вообще, работать с произведением, никогда до тебя не переводившимся, исключительно сложно. Наверное, так же, как быть первооткрывателем нехоженых земель. Никуда не заглянешь, не прибегнешь к помощи составленной до тебя карты. Не сверишься с чужой интерпретацией. И уж совсем непостижимо, как первым переводчиком целого пласта зарубежной поэзии мог стать человек, находящийся в полной изоляции. Так и кажется, что он записывал слова, надиктованные свыше. Многие его переводы Паунда словно вырезаны в камне или выгравированы на стали:

       IN A STATION OF THE METRO

Явленье этих лиц в толпе
Как лепестки на влажном, чёрном древе.   («В станции метро»)

                Лев Гунин, Михаил Гунин (дальний родственник Льва) и Фарай Леонидов: первооткрыватели Джима Моррисона. До них ни одной попытки представить нашему читателю поэмы этого культового автора не существовало. Лев перевел на русский, по-моему, все поэмы Моррисона (одну или две в соавторстве с Михаилом). «Американская молитва», «Князья», «Поклонение ящерице», «Парижский дневник», «Ямайка», «Новые твари»: каждая интерпретирована индивидуально. Намерено избегается «общий подход». К сожалению, весь огромный труд пропал всуе. В Сети эти работы практически недоступны. Мало кто о них знает. Поисковые системы не дают прямых ссылок. Немцов с Фараем Леонидовым издали книжку поэм Моррисона. Льва Гунина в эту книжку не позвали. Со стороны Немцова это был весьма неэтичный поступок. Если Фарай опирался на свои собственные черновики, то Немцов опирался на известные ему переводы Льва Гунина. Их влияние на немцовские сразу бросается в глаза. А между тем работы Гунина несомненно талантливей. Описки, мелкие ошибки - не в счет. Они легко убираются издательско-редакторской работой.

                Интересны интерпретации двух ярких канадских поэтов, друзей Гунина: Герберта Аронова и Мигеля Ламиэля. Оден - менее удачен. Но и тут есть достаточно сильные стилистические и поэтические моменты.

                Есть переводы стихов ещё одного приятеля (согласно ремарке) Льва Гунина, американского поэта Джона Брайанта (Бёрдмана). В них подчёркивается особая фактура Брайанта, его самобытность:

Коль не приду живым с войны,
Ты не горюй, и знай - вот часть,
Которой жизнь и свет даны
Моею смертью; прахом - власть;
Это навечно - Англия. (…)

                Очевидно, что автор русской версии хорошо представляет поэтические и прочие аллюзии, знает оригиналы (влияние Фроста и Лонгфелло).


                То же можно сказать и о работах из Роберта Фроста:

В глухом лесу развилка двух дорог,
Я знал - по двум мне сразу не пройти,
Тогда я встал дороге поперек,
Сквозь листья глядя на её порог,
Так далеко, как взглядом мог вести (…)


                Переводы Байрона просто шикарны. Можно предположить, что внутренний мир этого поэта гораздо ближе внутреннему миру переводчика:


       ТЬМА

Я видел сон - и будто бы не сон.
Светило вдруг погасло; иглы звёзд
Метались, гасли в космосе извечном,
Без лоций, без лучей; земля обледенела,
Ослепла и висела без луны
в черневшем воздухе;
Сменялись сутки сутками, не принося рассвета,
И люди забывали зов страстей от жути
Разрухи-запустенья; и в сердцах
Наивно и по-детски звали свет;
Их жизнь текла под треск костров - и троны,
Дворцы царей - и хижины крестьян... ( конец отрывка)


                Состоялись и переводы из Кольриджа и Эдгара По. Они не опираются ни на один из известных образцов. Гунин сделал практически все заново, никуда не заглядывая.

                Джон Китс удался меньше. А вот Леонард Коэн (еще один монреальский поэт, с которым Гунин знаком лично) в интерпретациях Льва и Михаила Гуниных очень симпатичен:


       НА КОЛЕНЯХ

Я преклоняю пред тобой колени
и говорю, что черпаю из писем
твоих всю доброту и дух
 
Молю тебя, прости меня, коль можешь
ибо ничем не обладаю я
чтоб искупить вину (…)
 

                В переводах из Джона Милтона сохранена стилистика оригинала, и даже отчасти само звучание. Учтено множество тонкостей (аллюзии, смысловые эллипсы, метафоры, идиомы…). Все это способен совместить только большой мастер:


       О СЛЕПОТЕ

        Когда я думаю, как свет мой был сожжён,
        На середине жизни, в этом мире тёмном,
        Как гробил я талант в сем тайнике укромном -
        Во мне, беспомощном, - хотя в душе и он
        Творцу предназначался, чтобы в том
        Представил я отчет, не вызвав гнева, грома; (…)


17 сонетов Шекспира вышли не менее удачно. Вот один из примеров:


       СОНЕТ XXIX

В разладе и со счастьем, и с людьми
Я одинок - изгой среди людей,
Бичую небо стонами - плетьми -
И проклинаю зло судьбы своей.
 
Чужой судьбы желая, и всего -
Богатства, дружбы, - чем гордится свет,
Завидую то власти одного,
То ремеслу другого с давних лет.
 
Но, среди мыслей этих потонув,
Я, к счастью, вспоминаю о тебе,
И гимн слагаю, глядя на луну,
Чей свет стирает солнца луч с небес.
 
Судьбы моей - любимым быть тобою -
И королевство целое не стоит.


То же можно сказать и о сонетах Эдмунда Спенсера. Вот один их примеров:


       СОНЕТ 2

Мысль беспокойная, которую сперва
я принял за страданья порожденье
(слез, воздыханий, слышимых едва,
её питает рой, моё томленье) -
наружу вырвись из моих сомнений,
где прячешься ты выводком гадюк:
изыдь, освободив от сна мой гений,
себя насытив из своих же рук.
Но, если подвернется случай вдруг
пасть ниц к ногам заносчивой гордячки:
пади, моля и обо мне как друг,
и о себе самой, прося подачки.
Дарует - буду жить, и прочь печали,
откажет - то умру, и мы с тобой пропали.


                Дух галантно-затейливой эпохи, особенность тогдашнего мировосприятия: все отражено в этой русской версии.

                Как большую удачу можно охарактеризовать и переводы из Оскала Уайльда.

                Йитс у Гунина предстает в совершенно ином свете. Знакомый по работам других переводчиков, он кажется каким-то другим поэтом.

                Из польских авторов особенно выделяются проза и стихи Ярослава Ивашкевича, и рассказы (сказки) Роберта Стиллера. Гунин перевёл книгу стихов Ивашкевича «Карта погоды» и рассказ «Новая любовь». Пожалуй, на сегодняшний день это лучшие переводы Ивашкевича на русский язык. Норвид тоже очень хорош. Напомню о том, что это первые интерпретации на русском языке. Значит, некуда было заглянуть, подсмотреть ответ в случае сомнений. Значит, надо знать польский на уровне родного.

                С французского Гунин переводил, похоже, только Артура Рембо. Насколько удачны они: не мне судить. Я не поклонник Рембо.

                Зато переводы с немецкого: ещё одна большая удача. Может быть, Гунин лукавит, когда утверждает, что, хоть и говорил на немецком в детстве, с тех пор его основательно подзабыл… Его переводы из Гейне, Шиллера, Рильке и Яндля - одни из наиболее состоявшихся. Не так уж плох и Гюнтер Грасс (несмотря на сопроводительную статью, в которой переводчик снова извиняется за свое отдаление от лакуны немецкой речи, и называет свой перевод несовершенным):


       ПОЧЕМУ Я МОЛЧУ?

Да, я безгласен, онемев на вечность
(что очевидно), и мы, симулянты,
немыми притворялись; мы, выжившие,
мы в лучшем случае - ibid внизу листа. (…)


                Стихотворение это: высшей сложности для переводчика; Грасс по-видимому сам весьма двойственно излагает свою мысль, предназначенную «читающему между строк». Скользкая тема требует намеков, полунамеков, эзопова языка. А ведь это первый перевод достаточно объемного произведения (мини-поэмы) с немецкого на иностранный язык, сделанный буквально вслед за первой публикацией оригинала. Никаких комментариев, объяснений смысла, никаких переводов на другие языки не существовало. Тематика, боюсь, снова вызовет целую бурю нареканий и нападок (как по поводу стихотворения Адама Мицкевича «Мудрецы»).

                В Интернете отыскались переводы Гунина с русского языка на польский и английский; с белорусского, итальянского и словацкого на русский, а также переводы с «мертвых» языков: средневековой латыни, старобелорусского, старонемецкого, старопольского, старославянского. Знание стольких языков вызывает уважение. Мы забыли времена, когда люди получали широкое гуманитарное образование, и владение языками считалось чем-то само собой разумеющимся. Многие беды нашей эпохи: из-за отсутствия цельного (общего) взгляда на мир.

                По многим причинам, переводческая деятельность Гунина представляет собой немалую ценность для национальной культуры. Первые переводы гениев иностранной литературы на русский язык уже сами по себе имеют непреходящее культурно-историческое значение. Работы Гунина в этой области к тому же еще и талантливы. К сожалению, им угрожает даже не забвение, но исчезновение без следа. Они ни разу не издавались. В отсутствие бумажных публикаций, гуляющие по Интернету списки неадекватны. Какая из версий черновая, и какая – чистовик? Какая авторизированна, и какая нет? А вдруг обе намеренно испорчены недругами и хулителями? Очень влиятельные силы поставили своей целью стереть их из памяти людей. Убрать из Интернета. В крайнем случае: испортить, внеся в авторские тексты одиозные слова и обороты речи. И саму фигуру автора сделать в сознании публики одиозной, неадекватной. Никто не взял на себя миссию воспрепятствовать этому. Так и кажется, что революции, войны и потрясения пережили одни лишь трусы.


ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
 
                Это единственная область, в которой Гунин получил некоторое признание. Похоже, все его литературно-критические работы опубликованы в сборниках, антологиях, литературных журналах. Тут враждебное отношение проявляет себя в другом: эти работы окружены стеной молчания.

                Любая литературная публикация вызывает тот или иной отклик. Полное отсутствие откликов не нормально.

                Вспомним, что первая же серьёзная заявка вызвала, как круги по воде, жаркие дискуссии и нападки. Статья-манифест Льва Гунина и Фарая Леонидова «Поэзия ультрасимволизма» заставила именитого Алехина выступить с контманифестом , раскритикованным Гуниным в ответной статье. С этой бури и начинается отсчёт бойкота и в этой области. Все его дальнейшие работы в жанре литературной критики, хотя и публиковались, окружались непробиваемой стеной враждебного замалчивания.

                О борьбе идей и группировок говорит статья «Гостевая Лимба как арена литературной борьбы» (2000 г.). Для того времени это была очень сильная работа. К сожалению, текст ее кем-то подпорчен. В моем архиве сохранилась первоначальная версия, где нет, как в той, что в «Лавке Языков», 4х одиозных фраз.

                Литературно-критические статьи автора можно разбить по жанру на 3 группы. Это программные работы, затрагивающие коварные внелитературные методы уничтожения оппонентов и соперников; анализ творчества тех или иных авторов (приятелей; любимых поэтов; носителей импонирующей эстетики); анализ современной ситуации в отечественной литературе. Работы об Одене , Паунде и Моррисоне (опубликованы в 3-х разных газетах и журналах); жаркая дискуссия Льва и Михаила Гуниных с известным критиком Михаилом Эйдельштейном; полемика с Алехиным; диалог Льва и Михаила Гуниных под заголовком «Россия и Европа: координаты культуры. Современность и очертания будущего»; статья Leon Gunin. La poesie du siecle d’argent. (на французском языке), из-во QS, Монреаль, 2001;   работа L. GUNIN. About the Present Situation in Russian Literature (на английском языке), журнал «Hour»; работа «Литературная эмиграция» (журнал «Воркувер»); статья «Не опиленные червонцы» (журнал «Крещатик»); пространный и серьёзный анализ творчества Олега Асиновского (опубликован в книге Асиновского «Плавание» (2010); работы «На заметку Антропова» и «Письма с Понта» (сетевой журнал «Вечерний гондольер»); работы о Блоке и Хлебникове, о Стаффе и Норвиде: все это литературная критика достаточно высокого уровня, оперирующая профессиональным набором, принятым для этого жанра. Без неe наши представления о современной литературной эпохе выглядели бы куцыми, урезанными. В них: атмосфера, идеи, суть, этика и эстетика нашего времени.   


РЕЗЮМЕ
                Творчество этого автора представляет собой уникальную парадигму, знаменующую собой новый этап художественного мышления. По сути, это попытка уйти от навязанного политическими интересантами идеологически диверсионного раскачивания маятника, с целью разрушить основы нашей цивилизации доведением всего прогрессивного и новаторского до карикатурной крайности. Лишить нас и развития, и культурно-эстетической самоидентификации. За уничтожением национальных элит с помощью искусственных и контролируемых извне революций (неминуемых, но, при естественном ходе вещей, вовсе не обязательно кровавых /Гунин, Краткое содержание работы «Кавказ как часть израильской территории (Израиль на Кавказе)»/ ), [ интервью в газете «Новое Дело» ] логически следует уничтожение национальных культур и «национальных» религий. Лишённые стержня самоидентификации народы легче загнать в мировую тюрьму ступенчатого истребления всего человеческого. Постиндустриальное общество: это промышленное предприятие антилюдей. Чуждые всякой художественности, невосприимчивые к искусству, неспособные к эстетическому мышлению монстры по обе стороны баррикад ( pro и contra): продукт заложенных в самом человеке катастрофических механизмов самоуничтожения. Нас не спасёт никакое военное или военно-политическое решение. Единственная надежда на выживание: сохранение этического, культурного стержня, отличающего человека от машины. Вот как можно расшифровать основной вектор титанического труда этого уникального автора, единственного до конца последовательного художника и мыслителя.
________________

АВТОР И ЕГО РАССКАЗЫ

I
       Несколько критических работ, посвящённых своеобразной манере и литературно-философской концепции Льва Гунина, сосредотачиваются на исторических параллелях, литературных предшественниках и влияниях, и на социально-общественном резонансе вокруг этого – ни на кого не похожего – автора.
       «Если XIX век потрясал запоздалым триумфом героического, то следующее за ним столетие дебютировало манифестом антигероя. Уже Ubermensch Ницше с точки зрения тогдашнего societe actuel воспринимался untermensch’ем, поправшим рыцарский (героический) постулат. Апофеоз героического у Ницше: это лента Мебиуса архетипа, завершение его конечной логической эволюции (finale mortalis). Характерно, что не сам герой, но пьедестал, фон его высших деяний (война) - развенчан Мандельштамом и Ремарком. Стержневой персонаж Владимира Набокова, Аполлинера, Франца Кафки, Патрика Зускинда: типический антигерой, не снисходящий до критики своей полярности из-за ее тотального опошления (mauvais ton!).» (Орлицкий, Клемент Николаевич, «Альтернативная составляющая, или глобальный анти-герой», 2011).
       «Интересная деталь. – пишет тот же критик. - На том, раннем, этапе новый heros сосуществовал с положительным типом (антагонистом), подававшимся как несомненно полезный и состоявшийся (позитивный) характер. Судья, Полицейский, Бургомистр, Полковник, Губернатор подавляли своей адекватностью, но, вопреки отсутствию в их адрес какой-либо критики, пугали, отталкивали».
       «За пределами философии, искусства и литературы такое сосуществование продолжалось (уже в XXI веке), противопоставляя отщепенцам-художникам квакеров и банкиров, руководителей спецслужб, политиков, генералов, тюремщиков, палачей. Претендуя (вслед за Ницше) на упразднение шкалы нравственных ценностей, культурологический мейнстрим на самом деле уцепился за альтернативную шкалу, пусть лишь подразумеваемую. Практика неназывания породила ее изуродованную тень, в черни каковой прячутся аферисты и манипуляторы, главы профанативных музеев, обласканные властью модные критики, советники президентов и лауреаты престижных премий. Еще более исковерканная проекция той же тени отражена в кривом зеркале политики, где образ антигероя становится образом маленького человека, ефрейтора с характерной челкой или президента с лицом дебила (словно в доказательство того, что и макака может управлять государством), уже без всякой связки с антитезой.»
       Расщепление категориальных сущностей-единиц в обход дихотомической основы подметил другой критик, усмотревший в «волшебном зеркале» прозы Льва Гунина ретроверсийные построения по принципу законов обратной связи (И. В. Лупов. «На стыках иллюзионизма. О прозе Л. М. Гунина»).
       Этот автор замечает, что разрешение диссонансной напряжённости дихотомичности монад не просто отрицается у Гунина, но оспаривается на уровне альтернативных законов. Его героями, их поступками и связью событий управляет не формальная логика, и даже не кафкианская внешняя «антилогичность», но «целая вселенная иных, не осознаваемых нами, законов» (конец цитаты).
       Если классическая диалектическая модель придерживается схемы, по которой «Движение и развитие в природе, обществе и мышлении обусловлено раздвоением единого на взаимопроникающие противоположности и разрешение возникающих противоречий между ними через борьбу» (И. Ф. Зубков. Курс диалектического материализма. Москва, Издательство Университета Дружбы Народов, 1990.], то ход развития наших мыслей и мотивация поступков у Гунина частично основаны на синкретной логике (И. В. Лупов).
       Орлицкий прослеживает историчность , заложенную в качестве фундамента-основы источников, из которых возникли такие произведения, как Петербург, Записки Лысого Человека, или Парижская любовь:
       «Такой этический дуализм в форме расщепления морали мог существовать бесконечно, вплоть до «конца цивилизации», если б не... Впрочем, и без этого НЕ эра пост-героя есть и будет, поскольку знак препинания (запятая или многоточие) состоялся в единственном экземпляре, не поддающемся тиражированию, рациональному осмыслению. Гунина нельзя воссоздать, как нельзя воссоздать инопланетный космолет со всем его персоналом; ему нельзя подражать, как нельзя подражать всему, что не удается рационально осмыслить. Только ему, единственному, выпало совместить в себе антигероя с анти-антигероем, что не удавалось никогда и никому (...)».
       И далее:
       «Еще один парадокс: при всех издержках авторского великовозрастного бунтарства, если и существует визитная карточка нашего времени – это рассказы и романы Гунина. В них самый нерв эпохи, ее неприкрытая суть».
        
       II
       Любопытно, что и Марина Тарасова, с её пересекающимися с вышеприведенной оценками, излагает свои суждения тоном неоднозначного и противоречивого отношения (Марина Тарасова. «Феномен Гунина». 2006):
       «Парадоксально, но именно Гунин оказался тем человеком, на которого массы стали смотреть с обожанием и надеждой. Пренебрегая опасностью, личными интересами, выгодой и всем остальным, он продолжает говорить то, что считает нужным. Он оказался на месте Салмана Рушди, но только без поддержки и защиты государства. Живой и на свободе только за счет того, что пока еще в нейтральной Канаде, он прозябает, подвергается гонениям и травле, но упрямо стоит на своем. Соответствует ли эта картина действительности - не суть важно. Враги и недруги Гунина, сами того не осознавая, сформировали именно такой образ оппонента, который теперь не выжечь и каленым железом (...)».
       «Уязвимость деспотических форм мышления как раз в том и состоит, что "пресечение дискурса, альтернативных этических высказываний автоматически означает неправоту". Только спустя годы мы стали понимать, что не все, о чем писали советские газеты, было ложью (...)».
       Тут, не так тонко, как у Орлицкого, и всё же весьма наблюдательно, подмечено нечто особенное: произведения Гунина: это глоток свежего воздуха в атмосфере неофеодальной (термин, пущенный в оборот именно Львом Гуниным, и, как ни странно, прижившийся и в России, и на Западе) тирании и драконовских запретов, но, если бы не эти глобальные табу, их ценность и значение, возможно, имели бы иной формат или масштаб.
       И для неё непохожесть, равно как известность и значение творчества Гунина: из области парадоксов. Насколько повлияла на это суждение политизированная компания дискредитации этого автора всеми вменяемыми и невменяемыми способами – покажет время.
       При всём достаточно критическом отношении Орлицкого, его анализ и суждения дают точную и объективную картину:
       «В прозе малых и средних форм он не успевает разогнаться для удара о стену головой, оставляя на беговой дорожке чистого листа достаточно цельные, отточенные тексты. И вдруг – совершенно ошеломительный вопрос: что считать его авторскими текстами? По утверждению его адвокатов, десятки (или сотни) версий рассказов генерированы недругами, вслед за которыми почин подхватила толпа. Сформировался целый народный жанр, своеобразная гуниана. Знатоки сообщают, что единственное собрание подлинников находится на сетевом портале balandin.net , но странно: ни в одной из крупнейших электронных библиотек (либрусек и прочих) этих подлинников не отыщешь. Вместо них там размещены карикатуры на его рассказы и романы: то ли древние докомпьютерные версии, то ли искусственно составленные пародии. Не будем гадать, по каким законам на запрос о его поэзии Гугл впереди всех 26 тысяч файлов выплевывает «Стихи в прозе» – письмо безумной девушки из рассказа «Треугольник», составленное (по сюжету рассказа) в психбольнице; или какими тегами в исходнике заставили Яндекс и Гугл вместо ссылок на подлинники у Баландина отсылать на страницы растиражированных кем-то фальшивок (...).
       «Никто не может открыто высказаться о нем не под псевдонимом, без гарантии быть табуированным, и в первую очередь собратьями по цеху. Лишь знатоки в курсе, что это происходит не спонтанно, а по воле нескольких авторитетов, от которых, как круги по воде, расходится всеобъемлющий остракизм. Откуда такая стойкая травля? Кто ей дирижирует? (...)»
       О том, что происходит что-то из ряда вон выходящее, говорит уже хотя бы то, что Орлицкий так и не называет этих «авторитетов», хотя их имена известны всем...
       И, словно ускользая, от этого называния, он «убегает» в анализ конкретных произведений:
       «Вторая Трилогия несет скрытые знаки того, что является «продолжением», или, скорее, расширением Первой. В ней: та же идея перерождения платоновского универсалия, или, если угодно, псевдоуниверсалия. Как и в Первой Трилогии, где воскрешение Лауры не реинкарнация душ (как многие думают), возникает феномен «перерождения» одних персонажей в другие, и разворачивается монументальное эзотерическое действо, пугающее своей реальностью. Эротизм и политика: всего лишь приправа к эзотерическому яству, способ объяснения сложных для понимания вещей. «Парижская любовь», где город и персонаж ошеломляют идентичной неповторимостью, раскрывает целые «черные дыры» психологических загадок, шокирует каскадами подсознательных комплексов, о которых большинство из нас даже не догадываются. Нами правит бессознательное: это всего лишь фон произведения, внешний его слой, флер. Чуть глубже коренится вывод о том, что нами правят не индивидуальные комплексы, но во взаимодействии индивидуальностей. (Пара / несколько личностей / масса («массовые психозы»). Механизмы координации бессознательного Я, пары и социума тайно доминируют над рациональным и рассудочным. Еще глубже очерчена догадка, что за стеной сознания с нами соседствует совершенно иной мир, с его немыслимыми законами. Индивидуальное и общественное безостановочно латает эту условную перегородку, что то там, то сям дает течь, но в ходе нескончаемого марафона «антимир» неизбежно хлынет в какую-нибудь брешь: и, не замеченное никем, перерождение нашего мира начнется уже сегодня».
       «Патриотка» - о том же, не о политике. Это «выверт» сознания, или, скорее «реальности», где четырехмерное пространство «зачесано» под ковер одномерности. Трехступенчатое падение в бездну деградации (отсюда по-видимому выбор трилогии) сопровождается скрытыми астрофизическими параллелями, вызывающими в памяти свежие теории Никодема Поплавского. Политическая плоскость, как одномерное пространство (своего рода «черная дыра»), поглощает многомерность живого бытия. За описанием Катара и Палестины наверняка кроется личная тайна. За глубоким знанием арабской письменности тоже что-то стоит».
       «Последняя часть Трилогии 2 – «Пассия» – переносит эпопею упрощения в бытовую (личностную) плоскость, сплющивая ее на манер политической и добавляя детективно-фантастический вектор. Здесь фантастика призвана выделить прозаичность деградировавшего бытия: тем, что не раскрашивает, а лишь затемняет его. И тут автор интригует «внелитературными» моментами. Произведение появилось в Сети не позже 1996 г. (первая или вторая версия), на бесплатном сайте top secrets американского министерства обороны. Островное государство Тринидад и Тобаго описано слишком живо, чтобы не заподозрить осведомленности из эксклюзивного источника. Проблема вопиющего самоуправства нефтедобывающих компаний, их статуса государства в государстве – о которой до сих пор не так много написано, – подается со знанием дела. На ум приходят разоблачения Форсайта, едва ли не первым вскрывшего злокачественные язвы таких явлений как наемнические армии и «стратегическая» промышленность. В «Пассии» эти проблемы объединены выводом о процессе необратимого феодального дробления современных государств, обреченных на гниение заживо. Если сопоставить последние части обеих трилогий («Шоу» и «Пассию»), то, при всей кажущейся разнохарактерности (разножанровости), в них замечается много общего. Как Станислав Лем в «Футурологическом конгрессе», Гунин заглянул в недалекое, но все-таки будущее, поразительно верно очертив его страшилки. Напрашиваются параллели и с рассказом «Страж-Птица» Роберта Шекли. Сегодня, когда беспилотные дроны вот-вот начнут пикировать на нас в наших же городах, эти предупреждения больше не кажутся чистым вымыслом («бредом»)».
       «На противоположном полюсе отдельным явлением высится «Треугольник» (1990-1997). Этот эпистолярный мини-роман удачно соединил прошлые и будущие находки . Как у Хемингуэя, характеристика персонажей встает из прямой речи, и, тем не менее, изображает их точней любой описательности. Индивидуальность героев очерчена на грани невозможного, что относится и к их неповторимой манере. Если костяк не основан на подлинных документах (что вовсе не умаляет авторского таланта), из подобного рода перевоплощений веет чем-то запредельным. Пожалуй, это первая в истории литературы художественная «экранизация» электронной переписки. Этот рассказ: о пустоте современного мира, о его элитах, о дилемме нравственного выбора (...)».
       «Другой пример подобного авторского перевоплощения: рассказ «Петербург» (1986 – 1995, С.-Петербург – Монреаль). Одновременно это образец зрелой и совершенной стилистической цельности: один из немногих в прозе последних десятилетий. Процесс медленного перерождения Аркадия Дмитриевича в «человеко-город» сопровождается целой сагой о Городе на Неве, с прихотливыми изгибами-искажениями больного сознания. В этой расфокусировке вся суть эзотерической природы сравнительно молодой метрополии. И опять, как практически везде, автору посчастливилось создать аутентичную атмосферу, неповторимую, самодостаточную (...)». /конец экстракта/
        
       III
       В свою очередь, Марина Тарасова сосредотачивает своё внимание на всей совокупности деятельности Льва Гунина как особом феномене, «обогнавшем» своё время и предвосхитившем особенности грядущей эпохи:
       «На Восьмое марта получила открытку от подруги. К ней был приаттачен весьма искусный стишок. Взлянула мельком на фамилию автора. Нет, подумала, мне она ни о чем не говорит. А вот приклеилась к языку, как банный лист к... Не давало покоя ощущение, что имя автора я где-то уже видела. В памяти вертелись ассоциативные цепочки, как цепочки рибонуклеиновой кислоты.
       Что ж, Маринка, сказала я себе. Зайдем в Сеть. И зашла. И о... остолбенела. Заграничный Гуглик выплюнул столько электронной макулатуры, будто вся информация на свете была только о Гунине. Наш Рамблер постарался переплюнуть английскую поисковую машинку. И - надо сказать - постарался на славу. Самые популярные имена, от Павлика Морозова до этой дрючки-сердючки, чья дача затмила пугачевскую, позавидовали бы рейтингу Гунина. Просто лопнули бы от злости. Его имя повсюду торчало из Сети, как селедка из кармана выпивохи. Его подавали на завтрак, ужин и обед, на праздники, дни рождения и свадьбы под разным соусом, но больше ругали. Оно и понятно: чем больше ругают, тем шире известность.
       Одно я никак в толк взять не могла: кто такой этот Гунин. Что он такое? Очередная виртуальная личность, ловко сработанная московскими шутниками? Псевдоним известного лица, задумавшего грандиозную и веселую профанацию? Признаться, я была разочарована, когда узнала, что он реальный тип, да к тому же немолодой.
       А вот картина до конца не прояснилась. Можно было подумать, что тут не один Гунин, а целая их тройня, утихомирить которую не удалось ни одному "мировому правительству" (...).
       Мне все-таки кажется, что настоящая причина царствования Гунина в РуНетах и в КаНетах запрятана глубже. Задолго до вэб камер, "блогов-эклогов" и повального эксбиционизма он один из первых изобрел его вербальный суррогат (...).
       В своих, распахнутых напоказ дневниках, где юный Лев описывал себя и свою жизнь со всеми ее подробностями, он прилюдно раздевался гораздо откровеннее, чем это принято у московских концептуалистов. Профессиональный стриптизер никогда не снимет с себя все до ниточки. Он остается в невидимой "одежде", состоящей из мышц, тела, которое он "носит" с достоинством. В бесчисленных автобиографиях, дневниках, записках и мемуарах Гунин раздевается безыскуснее, бесстыднее, без напускного достоинства. Именно это и сделало его самой известной неофициальной фигурой русского и канадского Интернета. Это не литература как таковая, а потайное окно в чужую квартиру. Через него возможно подсматривать сейчас, сию минуту. Иначе говоря, не читать, а владеть. Отсюда и размноженное сотнями "биографов" житие Гунина, новый и быстро набирающий обороты популярный жанр.
       В том же направлении работают бесчисленные версии гунинских сочинений. Я насчитала 15 версий трилогии "Парижская любовь" и целых 25 - "Снов профессора Гольца". То ли сам автор с любовью "обнародывает" каждый свой черновик - любую промежуточную редакцию, - год спустя заявляя, что стал жертвой врагов и провокаторов, то ли это, как и его биографии - народное творчество. Миф о Гунине, как и ряд версий его работ - убеждена - создает народ. "Феномен Гунина" - это мощное народное движение, которое спонтанно возникло в ответ на усиливающиеся по обе стороны океана репрессии (...).
       Легенда Первая: Гунин - гений, которого не издают из-за того, что он смелый правдолюб, неугодный влиятельным людям. Поэзия. Прежде, чем понять, что она такое, толковый редактор должен выбросить за борт балласт не убедительных или просто слабых стихов. Иначе при всем обилии "перлов" читать невозможно, раздражает (...).
       Легенда Вторая: Гунин знаменит по праву. Он - один из звезд. "Среди них вращался, с ними дружил и пил". Его приятели, друзья, знакомые: Игорь Корнелюк, Ирина Отиева, Лариса Долина, Валентина Толкунова, Лев Лещенко, Владимир Сорокин, Эдуард Лимонов, Андрей Вознесенский, Ноам Чомский, Григорий Свирский, Сергей Саканский, Никита Михалков, Леонард Коэн, Целин Дион, Святослав Рихтер, и т.д. Имен страницы на две. Правда ли это? Из биографических данных выясняется, что Корнелюк был знаком Гунину по музыкальному училищу в Бресте, где оба учились. Встречались, когда первый перебрался в С.-Петербург. С Отиевой Гунин мог познакомиться во время ее гастролей в Бобруйске и в Минске, или через Мишу Карасева ("лабал" в его группе), или через вокалистку Олю Петрыкину. С Долиной его свел композитор Анатолий Крол - как и сам Гунин, бобруйчанин. Другие звезды советской эстрады попадали в рукопожатия или объятия Льва только потому, что его брат Виталий, как мне объяснили, был умным, деловым и предприимчивым человеком, и с помощью знакомств старшего брата организовал широкую антрепризу. Сам Лев там присутствовал постольку поскольку. И так с любым из длинного списка. Не было его в жизни этих людей. Он упустил возможность постоянного общения с ними, не заинтересовал или оттолкнул от себя сварливым характером, болтливостью и подозрительностью. Промелькнул на их горизонте кратким эпизодом - и скрылся. Его учили знаменитые музыканты, выдающиеся композиторы? Тем хуже для него, значит, он ничему от них не научился. Иначе его биография сложилась бы не так, как сложилась (...).
       Легенда Третья: Гунин - борец за свободу и справедливость, ставший жертвой всемирного заговора, преследующего "борца" за его убеждения. Правда ли это? В моем понимании борец за свободу - это тот, кто, обладая чувством реальности, добивается возможных в данной ситуации положительных сдвигов. Явилась бы я на работу к обеду, осыпая бранью работодателя. Можно подумать, что назавтра меня не вышвырнули бы за порог! Гунин сочинил оскорбительную для Алексея Алехина статью. После нее не только в "Арионе", но и в других изданиях его имя сделалось нежелательным. Он оскорбил двух критиков, людей очень влиятельных в литературных кругах (...). При всей эфемерности его общественного статуса, он обладает неординарной способностью задевать людей за живое. Обиды, наносимые им, не заживают многие годы (...). Защищая своего друга К. С. Фарая, он задрался с Быковым (...) и с Костей Шаповаловым. А ведь не кто иной, как Костя - единственный, кто, несмотря на оппозицию, опубликовал его стихи (...).
       Несмотря на все это человек в центре мифа оказался идеальной фигурой для стихийного народного движения, у которого не осталось других героев. Так называемые либеральные круги (Новодворская, Явлинский и другие) на самом деле - "слуги американского империализма", с потрохами, как любили говорить Повзнер и Зорин (...). Вчерашние диссиденты - Боннэр, Синявский, Бродский, и, возможно, сам Сахаров - хотели, как выясняется сегодня, свободы не для всех, а только для [избранных] (...). /конец экстракта/
       Оспаривать эти суждения не имеет смысла: перед нами образ, метафора. И сама эта оценка из далёкого уже сегодня 2006 года – как будто «неактуальна». Но – странное дело – чем больше проходит времени, тем работы Льва Гунина становятся всё более и более современными и своевременными: не потому ли, что, по каким-то неведомым законам, они предсказали (невероятно!) и наше сегодняшнее, и наше будущее…
------------------------
(конец книги)


Рецензии