Леониду Колосу, Галине Корецкой, и Скормину

Леониду Колосу, Галине Корецкой, и некому Скормину от Тихона Чикамасова из России.

Я закончил выборочное изучение творчества новой оппонентки Корецкой и решил обобщить информацию об этих авторах. Мне "пришло в голову" написать фельетон о троице русофобов, которые живут за пределами России, но активно участвуют в российской литературной жизни на платформе Проза.ру.
      Предлагаю вам ознакомиться с моим произведением. Будет интересно.....

«Экспертиза с чемоданом: хор издалека»

Они пишут из-за моря — и держатся так, будто на пограничном контроле им выдали пожизненный патент на абсолютную истину и особый мандат на понимание России. Не какой-то там скромный взгляд со стороны, а именно прокурорский мандат: право ставить диагнозы, выносить приговоры и раскладывать национальный характер по пыльным полочкам, будто это детали заржавевшего конструктора. И ведь самое поразительное — они в эту свою выдуманную привилегию свято и истово верят. Для них географическая дистанция — не белое пятно в знаниях, а золотой билет в высшую лигу доморощенных экспертов.

Стиль у этого трио «бандуристов» — этакая надутая безапелляционность провинциального диктатора, от которого веет не  анализом, а дешёвой базарной  трибуной. Никаких «возможно», ни малейших сомнений, никаких скидок на многогранность бытия — только железобетонные формулировки, будто они  не писульку в блог строчат, а подписывают указ об упразднении вселенной. И чем дальше эта «кодла»  находится от описываемых мест, тем истеричнее и громче звенит их старческий голос.
Любопытный парадокс, которого эти бесноватые от литературы  в упор не замечают: чем скуднее и примитивнее  фактура, тем наглее и самоувереннее их интонация.

А ведь подлинная фактура — это не вымученные методички вроде «Пять признаков отсталости» или «Десять фатальных ошибок режима». Живая фактура — это запах родного подъезда, бодрый хруст утреннего снега под подошвами, неспешный разговор с соседом на лестничной клетке, гомон у кассы в магазине, случайный усталый, но тёплый взгляд в вечернем автобусе. Это та незримая материя, которая делает знание о стране пульсирующим и подлинным.
У вас же вместо живого нерва — заскорузлые шаблоны, слепленные из замшелых обид полувековой давности и токсичных сплетен из чужих эмигрантских пересказов. Ваша Россия — это не великая страна с радостями, стройками и победами, а убогий лубочный коллаж из клише, где каждый элемент давным-давно сгнил и потерял связь с настоящим.

 Пока наши беглые оракулы с важным видом расставляют галочки в опросниках, там, откуда они сбежали, кипит жизнь: взрослеют новые поколения, меняются лица, вырастают города, рождаются другие песни, побеждаются иные невзгоды.

 Но из эмигрантского окопа этого не разглядеть: вам, чудакам, с головой хватает собственной заплесневелой «памяти». А память релоканта известна своей мстительностью: она усердно стирает светлое и упивается старыми язвами.

Глава 1. «Стая, её некоторые колоски и солисты»

На просторах литературных площадок, и на Прозе.ру в особенности, подобные персонажи не просто мелькают поодиночке — они сбиваются в сварливые кучи. Угнездившись за тридевять земель, они тявкают с безопасного расстояния с таким упоением, будто им посуточно платят за количество нанесённых укусов. И закономерность проста до неприличия: чем дальше кордон и глубже тыл, тем ядовитее слюна и острее оскал.
          Их главная сила — в синхронности своры: стоит одному неудачнику швырнуть камень в сторону брошенной родины, как десяток собратьев по цеху дружно подхватывают визг. И вот уже вместо литературной дискуссии стоит первобытный гвалт, а вместо аргумента звучит коллективный хамский окрик.

          И впереди на хромом верблюде - главный герой Л.Колос из пустыни Негев. Этот самопровозглашённый гигант сетевой мысли вечно пыжится встать во весь рост, да вот беда: колосс этот слеплен из самого дешёвого навоза обид и стоит на глиняных ножках из дешёвой софистики.
          С каким пафосом Лёня строчит свои пасквили! С какой прокурорской миной выносит приговоры народу, от которого давно отрезал себя пуповиной чужого берега! Каждое лыко он усердно ставит России в строку, в каждом её движении видит катастрофу, а на поверку — производит лишь тонны унылой графомании, где факты подтасованы, логика вывихнута, а историческая правда растоптана в угоду собственному уязвлённому самолюбию.
Накарябает Лёня очередную ядовитую белиберду про Чемберлена или «рабскую натуру русских» — и сидит в предвкушении лаврового венка, сияя от собственной мнимой значимости.

А вокруг этого глиняного истукана тут же заводит свой хоровод преданная свита. Взгляните хоть на главную солистку его фан-клуба — неутомимую мадам Галину Корецкую. Даме без малого восемьдесят восемь лет, почти четверть века она благополучно греет кости под знойным солнцем Израиля, но остановиться не в силах: день за днём с упорством маньяка она выдавливает из себя тонны желчи в адрес России. И как трогательно она бросается на защиту своего кумира!
          Стоит только щелкнуть Лёню по носу за глупость и враньё, как мадам Корецкая тут же объявляет эту публичную оплеуху «гениальной рекламой». С такой женской логикой и помойное ведро, надетое  на голову, можно счесть царской коронацией!

Для Корецкой, Колоса и им подобных Россия навсегда застыла в образе кошмарной тюрьмы из перестроечных фельетонов, которую они таскают за собой по чужбине, как вонючий оберег: потрёпанный, выцветший, но чертовски удобный для оправдания собственного исторического тупика. В их воспалённом воображении страна обязана вечно ползать «на коленях», народ непременно должен быть «дремучим и зомбированным», а любое проявление русской гордости, силы или победы немедленно клеймится как «пропаганда».

         Вторят этому балагану и записные интеллектуалы вроде заморского престарелого маразматика, профессора Виктора Скормина: с университетским апломбом, сыто поправляя очки в далёких аудиториях, они натягивают академическую сову на русофобский глобус, поучая нас, сирых и убогих, как нам жить, во что верить и как правильно каяться. И ведь высшая ирония в том, что читают этих «закордонных мыслителей» преимущественно те самые русские люди, которых господа эмигранты столь яростно презирают.
Возникает уродливый замкнутый круг тщеславия: ненависть паразитирует на нашем же великодушном внимании, а старческое брюзжание держится на плаву лишь за счёт наших ответных зуботычин.

         Эта стая бросается на патриотов вовсе не ради спора, не ради поиска правды, а ради наркотического угара от мнимой собственной непогрешимости. Смысл им не нужен — им подавай скандальный эффект! Чтобы вскипело, чтобы читатель поперхнулся их высокомерием, а сами они ощутили себя избранной кастой, посвящённой в тайное знание с безопасного берега. Патриотизм для них — не ежедневный созидательный труд, не сопереживание народной судьбе, не разделение со страной её ран и триумфов. Для этой шайки чужая любовь к отчизне — как красное полотнище для слепого быка, повод для злобной насмешки и ярмарочного глумления.

          Вся эта шайка-лейка держится исключительно на круговой поруке и взаимном вылизывании перьев и пяток. Колос наврал с три короба — Корецкая захлебнулась от восторга; Скормин подвёл теоретическую базу — хор койотов затянул общую тоскливую песнь.
Так создаётся убогая иллюзия значимости: если десяток обиженных эмигрантов хором проскрипят одно и то же оскорбление, им начинает казаться, что они изрекли скрижаль.
         
И верхом цинизма остаётся их вера в собственное «мужество». Смелость по их прейскуранту — это способность безнаказанно плевать через забор с расстояния в тысячи вёрст, зная, что за это не прилетит в челюсть. Они всерьёз полагают, что смелость заключается в праве судить, а не в готовности делить судьбу.

Но настоящая смелость — это оставаться со своей страной, смотреть в лицо её трудностям в упор, без спасительных оффшоров и заграничных паспортов, созидать здесь и сейчас и с великим уважением относиться к тем, кто держит эту землю на своих плечах.

           Глава 2. Приговор хору

Резко. Объективно. Безжалостно.

Те, кто изрыгает хулу на Россию из-за кордона — никакие не эксперты, не мыслители и не учителя. Они — мелкие, озлобленные комментаторы у обочины чужого праздника жизни. Их хвалёный «анализ» — дешёвая балаганная риторика, их диагнозы — затхлые штампы, их «героизм» — трусливый расчёт на расстояние. Они не исследуют Россию — они паразитируют на её трудностях, высасывая из них поводы для ядовитых укусов.

Они заклятые недоброжелатели нашего дома не потому, что замечают в нём соринки, а потому, что мечтают увидеть этот дом в руинах, упиваясь своей мнимой правотой на пепелище. Они не ищут диалога — им нужна капитуляция нашего достоинства в споре, который они развязали в собственных воспалённых головах.

Их мнимая сила — лишь в громкости лая, их единственная опора — стайный рефлекс, а конечная цель — глухое, безнадёжное самооправдание за когда-то сделанный выбор в пользу чужого берега. И сколько бы Лёня Колос ни надувал щеки, сколько бы мадам Корецкая ни аплодировала его падениям — их потуги ничтожны на фоне спокойной, созидательной и несокрушимой поступи великой страны.

Здравомыслящий читатель обязан провести чёткую черту: отличать голос сына отечества (напримр Тихона Чикамасова),  говорящего с болью и любовью, от визга заморских пасквилянтов, жаждущего чужой беды. Тихон  ищет путь к правде и трудится на родной земле, а трио бандуристов — собирает лайки под заграничным навесом, торгуя презрением к бывшей родине.
       
         А вот вам на закуску, от Тихона!
        «На заморскую стаю»

За морем стая подняла
Унылый, хриплый вой:
Сидят в тепле, скребут углы,
Трясут седой багрой.

Там Лёня тужится в ночи
Родить дешёвый вздор,
Галина хлопает в ладоши,
Не видя свой позор.

Профессор важно морщит лоб,
Скорбит издалека...
А караван себе идёт
Сквозь лай и сквозь века!

Плюют в Россию с берегов,
Да ветер дует вспять:
Своим же ядом суждено
Всю свору запятнать!