Ад и Рай

Ну хорошо, если в ад: там хоть при деле, там ты хотя бы привыкаешь к мукам. А если в рай — в бессмысленный, по сути, рай? Вот где уж, наверное, гнездо пороков-растлителей! От скуки — от дичайшей скуки! Ой, редкий садизм. И бессмертная серая скука. Ой, избавьте меня от рая!


1.
— Распишитесь здесь. И вот здесь, пожалуйста. Где галочка, — ангел зевнул так широко, что затрещали белоснежные манжеты его безупречного костюма.
Я посмотрел на сияющий пергамент, на котором золотым тиснением было выведено: «Вечное блаженство. Категория А-плюс. Безлимитный доступ».
— А если я откажусь? — спросил я, вертя в пальцах перо из крыла серафима.
Ангел моргнул. Его идеальные, словно отполированные вечностью глаза на мгновение потеряли благостное выражение.
— В смысле — откажетесь? Вы зачислены в Рай. У вас идеальный баланс: три спасенных котенка, бабушки через дорогу, ни одного крупного предательства и редкое, тихое терпение к идиотам. Рай. Поздравляю.
— Избавьте меня от Рая, — твердо сказал я, отодвигая пергамент. — Я серьезно.
— Вы… сумасшедший? — Ангел понизил голос, оглядываясь на бесконечные перламутровые ворота, за которыми разливался тошнотворно-сладкий запах амброзии и доносился перебор арф. — Люди всю жизнь бьются лбом о землю, отказывают себе во всем, дрожат от ужаса перед смертью, лишь бы попасть сюда! Бессмертие! Вечная жизнь!
— Вот именно, — поморщился я. — Не понимаю людей, тревожных за свое бессмертие. Убей — не понимаю. Бессмертие мне представляется мукой. Ведь вечность абсолютно, кристально бессмысленна. В чем суть, если ничего не заканчивается? Торчать миллиарды веков, глядя, как не вянут эти ваши идеальные лилии? Да это же редкий, изощренный садизм.
Ангел растерянно поправил нимб, который слегка съехал набок.
— Но там… там нет страданий! Там покой!
— Там дичайшая, всепожирающая серая скука, — отрезал я. — Знаете, что происходит с людьми, когда им нечего преодолевать и некуда спешить? Рай — это же гнездо пороков-растлителей. От безделья начнется такое, до чего ни один черт внизу не додумается. Сначала стихи под арфу, потом сплетни о праведниках, а через пару тысячелетий вы там от скуки начнете изобретать новые виды извращений, просто чтобы хоть что-то почувствовать. Нет уж. Увольте.
— И… куда вы хотите? — с легким благоговейным ужасом спросил чиновник небесной канцелярии.
— В Ад, конечно.
— В Ад?! Там же сера! Огонь! Крючья! Пытки!
— Зато там есть сюжет, — пожал я плечами. — Там есть динамика. В Аду ты хотя бы при деле. Сначала сопротивляешься, потом привыкаешь к мукам, потом учишься торговаться с чертями за температуру в котле. Там есть работа, черт возьми! Адаптация, сопротивление среды. Жизнь, пусть и посмертная. А у вас тут — бесконечный санаторий для ментальных инвалидов.
Ангел долго смотрел на меня. В его взгляде вдруг мелькнуло что-то подозрительно человеческое — глубокая, древняя, вселенская тоска существа, которое уже три миллиарда лет не видело ничего, кроме золота и облаков.
— Знаете… — прошептал он, наклоняясь ко мне через стойку. — А ведь новенькие через пару сотен лет и правда начинают сходить с ума. В прошлом месяце Франциск Ассизский пытался утопиться в реке из меда и молока. Не вышло. В меду не тонут.
— Вот видите, — хмыкнул я.
Ангел вздохнул, достал из-под стола другую папку — из грубой, обожженной кожи — и шлепнул на стол багровый бланк.
— Личный отказ от спасения. Подписывайте кровью. Перо справа.
Я с облегчением уколол палец и черкнул на бланке.
Под ногами немедленно разверзлась бездна. Золотой свет Рая сменился багровыми всполохами, пахнуло гарью, шашлыком и тяжелым роком. Падая вниз, в кипящую, непредсказуемую, злую и живую темноту, я впервые за все время после клинической смерти улыбнулся.
По крайней мере, скучно мне точно не будет.

2.
Приземление вышло жестким, но вполне бодрящим — прямо на кучу битого базальта. Воздух здесь был густой, шершавый, пахнущий дешевым табаком, перегретым железом и озоном, как в метро в час пик. Вокруг суетились, орали, гремели цепями. Никаких розовых кустов, никакой благостной тишины.
— Имя, грехи, статья распределения! — рявкнул над ухом коренастый бес в прожженном синем комбинезоне и с планшетом наперевес. Из-под форменной кепки торчал один обломанный рог.
— Доброволец, — с готовностью отозвался я, стряхивая сажу со штанов. — Отказник от санаторного режима.
Бес замер, близоруко прищурился в планшет, потыкал когтем в экран и присвистнул:
— А, свежая кровь с инициативой. Любитель сюжета, значит? «Сопротивление среды», говоришь? Ну пошли, динамичный ты наш.
Он повел меня вдоль бесконечного ряда котлов. Внутри бурлило, чадило, кто-то выл, кто-то монотонно матерился, а парочка грешников в третьем котле вполне азартно резалась в нарды на щелчки трезубцем.
— Вот видишь, — с удовлетворением заметил я, кивая на игроков. — Я же говорил! Люди ко всему привыкают. Вон, даже досуг организовали. А в Раю они бы сейчас сидели на облаке и жевали нектарин пятитысячный год подряд.
— Привыкают, да, — хмыкнул бес, сплевывая искру под ноги. — Ты только не путай туризм с эмиграцией. В котлах сидят бездари, у них фантазии нет. А для таких идейных, как ты, у нас отдельный сектор. Спецобслуживание.
Мы свернули в низкий каменный туннель, где гул пыток постепенно стих. Открылась тяжелая железная дверь, за которой… не было ни огня, ни крючьев.
Там стоял длинный стол, заваленный кипами пыльных папок, и сотни людей с красными от недосыпа глазами методично перекладывали бумаги из одной стопки в другую. Рядом монотонно гудел допотопный принтер, который каждые три минуты зажевывал лист.
— Это что? — насторожился я.
— Девятый кружок, подотдел претензий, — ласково осклабился бес. — Будешь согласовывать сметы на поставку смолы и рассматривать апелляции праведников, которым в Раю показалось слишком шумно. Рабочий день — вечность. Перекур — через триста лет. Кофе кончился при Юлии Цезаре.
Я посмотрел на серые лица клерков, на бесконечную бумажную лавину, на мигающую люминесцентную лампу, издававшую мерзкий, сводящий с ума писк: «З-з-з-ы-ы-ы…»
— Подождите, — пробормотал я. — А где же огонь? Где схватка за выживание? Где торговля с чертями за градус кипения?!
— Парень, — бес сочувственно похлопал меня по плечу тяжелой волосатой лапой. — Кипеть в смоле — это для дилетантов. Настоящий ад — он не в телесной боли, к боли тело адаптируется за пару месяцев. Настоящий ад — это когда ты при деле, но дело это абсолютно, бесконечно и безнадежно рутинное. Ты же хотел смысла и занятости? Получи. Никакой серой скуки безделья. Только серая скука вечного понедельника.
Бес сунул мне в руку шариковую ручку, которая уже почти не писала, и указал на свободную табуретку:
— Садись. До скончания веков надо разобрать входящие за прошлый вторник. И да, Франциск Ассизский, кстати, вчера перевелся к нам. Вон в том углу сидит, акты сверки перепечатывает. Говорит, в молоке и меде хотя бы мухи не жужжали.
Я медленно сел на скрипучий стул, открыл первую папку и впервые подумал, что в идее с арфами и нектаринами, возможно, что-то было.

3.
Папка пахла не серой и даже не тленом. Она пахла пыльным архивом ЖЭКа номер четыре, сыростью и безнадежностью.
Первый лист гласил: «Акт расхождения объемов серного концентрата марки Б-12 за ноябрь 1453 года от Р.Х. В графе „Израсходовано на штурм Константинополя“ обнаружена недостача трех гран-галлонов. Назначить комиссию…»
Я судорожно сглотнул и попытался черкнуть на полях той самой полуживой ручкой. Паста не шла. Я подышал на шарик, послюнявил кончик, с силой надавил — бумага с сухим треском прорвалась, оставив рваную жирную царапину.
— Не дави так, новенький, — глухо донеслось из угла.
Я поднял глаза. Франциск Ассизский действительно был там. В стоптанных сандалиях на босу ногу, в драной монашеской рясе, поверх которой висел пластиковый бейдж: «Ст. специалист отдела рекламаций Ф. Ассизский». Его нимб, закопченный и тусклый, как перегоревшая конфорка, сиротливо лежал на краю стола в качестве пресс-папье.
— Отче? — ошарашенно шепнул я. — И вы променяли небеса… на это?
— Сначала я думал, что здесь птицы, — отрешенно отозвался святой, не отрывая взгляда от счета-фактуры. — Ну, знаешь, во;роны, падальщики, хоть какая-то фауна. Думал, проповедовать им буду. А тут только эти… инфернальные мокрицы в плинтусах. И принтер. Этот проклятый матричный принтер. Он печатает грехи человечества со скоростью восемь знаков в секунду, и лента постоянно западает.
Принтер в подтверждение его слов издал металлический скрежет, подавился перфорированной бумагой и истошно взвизгнул. Ни один черт даже ухом не повел.
— Но подождите! — Я вскочил, опрокинув шаткую табуретку. Несколько клерков медленно, синхронно повернули ко мне головы. На их лицах читалась не злоба, а то самое страшное, знакомое каждому офисному планктону выражение: «Чего ты орешь, нам еще квартальный закрывать». — Это же абсурд! Должен быть выбор! Либо блаженное разложение в Раю, либо огонь и воля к борьбе в Аду! Должна же быть хоть где-то точка, где вечность имеет смысл?!
В конце зала скрипнула дверь. Тяжелые, неторопливые шаги заставили притихнуть даже мерзкую люминесцентную лампу.
К моему столу подошел высокий сухопарый господин в безукоризненно сшитом сером костюме-тройке. Ни рогов, ни копыт. Только идеальный пробор, узкий галстук и папка из черного крокодила под мышкой.
— Смысл? — мягко, с легкой снисходительной хрипотцой переспросил он. — Милейший, смысл — это сугубо земная концепция. Побочный продукт вашей краткосрочности. Вы цените глоток воды, потому что знаете жажду. Вы цените любовь, потому что боитесь одиночества. Вы ищете смысл, потому что знаете, что сдохнете через семьдесят жалких оборотов вашей планеты вокруг заурядной звезды.
Он положил тонкие холеные пальцы на спинку моего стула.
— А вечность… вечность не терпит финала. Значит, в ней не может быть сюжета. Сюжет требует развязки, юноша. А здесь развязки нет. В Раю вам предложили вечное следствие без причины. Здесь мы предлагаем вам вечную причину без следствия. Перекладывайте бумажки. Согласовывайте сметы.
— А бунт? — с отчаянием выдохнул я, глядя в его нечеловечески холодные серые глаза. — Свержение начальства? Война миров? Где восстание Люцифера, черт побери?!
Господин в тройке тонко, едва заметно улыбнулся одними уголками губ:
— Восстание? Оно было. В прошлый вторник. Бюрократия его рассмотрела, признала нецелесообразным из-за дефицита бюджета на факелы и отклонила в трех инстанциях. Протокол подшит в вашей папке, на странице четыреста двенадцать. Ознакомьтесь и поставьте визу.
Он развернулся и пошел к выходу, бросив через плечо:
— Работайте. До обеденного перерыва осталось сорок семь тысяч лет.
Я медленно поднял табуретку. Сел. Взял ручку.
Она снова не писала.
За соседним столом Франциск Ассизский монотонно постучал кулаком по зависшему принтеру, вздохнул и прошептал:
— А мед с молоком… если привыкнуть… был не так уж и плох. Приторный, конечно. Но от него хотя бы изжоги не было.
Я посмотрел на стопку бумаг высотой с Эверест, закрыл глаза и с тихим стоном стукнулся лбом о шершавую крышку стола.
Где-то наверху звенели арфы. Здесь гудел принтер.
И впереди была целая, абсолютно бессмысленная вечность.

4.
— Слушай, святой отец, — прошептал я, не поднимая лба со столешницы. — А аннулировать отказ можно? Ну, процедура отзыва заявления предусмотрена? Покаяться там, слезу пустить, заявить, что подписывал в состоянии аффекта от запаха амброзии?
Франциск горько усмехнулся. Звук вышел сухим, будто шелест прошлогодней листвы.
— Регламент возврата в Царствие Небесное рассматривается канцелярией в течение ста сорока эонов, — отозвался он, методично выравнивая стопку перфокарт об угол стола. — При наличии трех поручителей из числа серафимов высшего ранга и справки об отсутствии задолженности по сере. Ты три котла назад задолжал за амортизацию базальта при падении. Так что забудь.
Я сжал зубы так, что хрустнула челюсть. Значит, тупик. Ловушка для самодовольного дурака, решившего переиграть метафизику. Сверху — сахарный диабет души и патока, снизу — канцелярский склероз и перманентный цирроз нервной системы. И там, и там — абсолютное, концентрированное, непробиваемое ничто.
«Не понимаю людей, тревожных за свое бессмертие», — эхом отдалось в висках мое собственное высокомерное хвастовство. Прав я был, трижды прав! Бессмертие — это не дар. Это высшая мера наказания, просто упакованная в две разные обертки: блестящую подарочную и серую упаковочную.
— А третьей двери нет? — спросил я уже громче, поднимая голову.
Клерки вокруг даже не дрогнули, но принтер на секунду запнулся, будто поперхнулся собственным скрежетом. Франциск медленно перевел на меня мутный взгляд.
— Какой еще двери?
— Ну, нейтральной. Ни рая, ни ада. Ни вечной патоки, ни вечного отчета о расходе смолы. Просто… конец. Точка. Небытие, в которое так сладко верят атеисты. Заснуть и не проснуться. Раствориться в пустоте, чтобы ни арф, ни накладных!
Святой поглядел на меня с такой смесью жалости и благоговейного ужаса, с какой обычно смотрят на человека, шагнувшего с обрыва ради проверки гравитации.
— Стереть душу? — он понизил голос до едва различимого шепота и торопливо перекрестил свой закопченный нимб. — Тише ты! Уничтожение базовой единицы учета… Знаешь, какая за это неустойка висит на обоих департаментах? Если душа исчезает без следа, у них баланс не сходится! Наверху начинается аудит, внизу — ревизия из первого круга. Вся эта система, парень, держится только на том, что нас некуда деть! Мы — инвентарь!
Я посмотрел на свою ладонь. Обычная рука, чуть испачканная типографской сажей. Она казалась плотной, осязаемой, но я прекрасно понимал: это всего лишь проекция, несгораемый чек, выписанный мирозданием на самого себя.
— Значит, баланс, говоришь, сойтись не должен? — медленно протянул я.
В груди, где когда-то билось смертное сердце, вдруг шевельнулось нечто острое, злое и куда более живое, чем весь этот серый ад и золотой рай вместе взятые. Настоящий азарт. Не поиск комфорта и не глупая жажда экшена с чертями, а слепая, чистая человеческая вредность.
Я выпрямился, взял рваную накладную за 1453 год и размашисто, через весь лист, написал сломанной ручкой:
«В списании отказать. Сера похищена лично мной. Претензии направлять в никуда».
— Ты что делаешь? — ахнул Франциск, выронив стопку актов.
— Вношу погрешность в систему, отче, — осклабился я. — Если вечность бессмысленна, то единственное осмысленное занятие в ней — это довести ее бухгалтерию до полного, абсолютного коллапса.
Я схватил со стола следующую папку, выдернул из нее титульный лист, скомкал и с наслаждением засунул прямо в жующее нутро матричного принтера. Аппарат взвыл, плюнул снопом вонючих искр, поперхнулся перфолентой и с оглушительным треском заглох.
В повисшей мертвой тишине офиса, нарушаемой лишь шипением сгоревшей микросхемы, я повернулся к застывшим клеркам:
— Ну что, коллеги? До обеда еще сорок семь тысяч лет. Кто со мной писать фальшивые отчеты?

5.
В душном полумраке завис запах горелой изоляции и дешевого пластика. Лампы под потолком тревожно мигнули, сменив противный белый свет на нервный багровый накал аварийного режима.
Клерки не двигались. Десятки бледных, высушенных вечностью лиц смотрели на меня так, будто я только что достал из кармана живую гремучую змею и предложил пустить ее по кругу. В их глазах боролись два древнейших инстинкта: первобытный страх перед начальством и внезапно проснувшийся, запретный интерес загнанного в угол зверя.
— Ты не понимаешь, во что лезешь, — сипло выдавил бухгалтер с бейджем «Агамемнон, мл. специалист по логистике». — За срыв квартального отчета нас переведут в архив нулевого круга. Там даже стульев нет. Там стоят по колено в ледяной жиже из нерассмотренных жалоб!
— И что? — я с размаху опустил кулак на конторку, подняв маленькое облако вековой пыли. — Какая разница, где стоять, если ты стоишь вечно? В жиже, в смоле или на этом проклятом стуле с одной кривой ножкой? Вас пугают наказанием те, кто сам панически боится одной-единственной вещи: красной строки в общем балансе!
Я шагнул к столу Франциска, сгреб увесистую пачку перфокарт с грифом «Особо секретно. Страшный суд, входящие» и решительно надорвал верхний лист.
— Стой! — святой вскинул руки, но в его движении уже не было прежней покорности. В выцветших глазах монаха вспыхнуло что-то подозрительно веселое, почти разбойничье. — Погоди рвать. Если просто порвать — спишут на естественную убыль и бой тары. Надо делать тоньше.
Он ловко выхватил у меня испорченный документ, достал из широкого рукава рясы крошечный огрызок химического карандаша и с ювелирной точностью исправил одну-единственную цифру в графе «Итого грехов против естества».
— Вот так, — осклабился Ассизский, и его тусклый нимб на столе вдруг коротко звякнул, блеснув начищенной медью. — Теперь этот грешник числится одновременно на седьмом круге за корысть и на третьем небе за исключительное смирение. Пусть департаменты свяжутся друг с другом и выяснят, кто кому должен передать оригинал дела. У них регламент межведомственного согласования занимает четыре тысячи лет на каждую запятую.
По залу прокатился глухой, пока еще робкий смешок.
Женщина в очках с треснувшим стеклом — судя по старинному крою платья, какая-то средневековая отравительница — медленно потянулась к своей стопке:
— А если я… в графе «Раскаяние» поставлю галочку задним числом? За четырнадцатый век?
— Ставь две, — подбодрил я, чувствуя, как внутри разливается пьянящий, дерзкий восторг. — И припиши, что подлинник исповеди утерян по вине принимающей стороны. Пусть архангел Гавриил лично спускается сюда с проверкой архивов. Заставим их бегать. Заставим их считать каждую душу вручную!
Через пять минут подотдел претензий напоминал разворошенный муравейник. Никакого бунта с факелами и баррикадами — шла методичная, изощренная партизанская война на уничтожение бюрократического аппарата преисподней.
Клерки, веками копившие глухую злобу на монотонный труд, подошли к делу с профессиональным садизмом. Накладные на кипящую смолу перенаправлялись в отдел поставок райских яблок. Акты о праведности подшивались к протоколам о мелком хулиганстве. Кто-то умудрился оформить пожизненный абонемент в чистилище на имя Понтия Пилата с правом передачи третьим лицам.
Внезапно тяжелая кованая дверь в конце коридора протяжно заскрипела.
В зал быстрым, пружинистым шагом вошел господин в серой тройке. Его безупречный пробор слегка растрепался, а узкий галстук был чуть сбит набок — неслыханная вольность для персоны такого ранга. В руках он сжимал черный планшет, экран которого истерично мерцал алыми полосами ошибок.
— Что здесь происходит? — его голос хлестнул по комнате, как ледяной ветер, но лампы даже не дрогнули — они и так уже горели аварийным огнем. — Почему в системе общий сбой? Почему райская канцелярия только что запросила у нас три вагона святой воды для тушения девятого рва, а от нас ушел отчет, что Иуда Искариот переведен на должность младшего серафима по связям с общественностью?!
Тишина упала на зал, но это была другая тишина. Не покорная, а натянутая, словно тетива перед выстрелом.
Я вышел вперед, небрежно покручивая в пальцах сломанную ручку, с которой все началось.
— Мы оптимизируем процессы, шеф, — спокойно сказал я, глядя прямо в его стылые серые глаза. — Вы же сами говорили: смысл — земная концепция. Ну так мы избавили вечность от остатков логики. Теперь здесь царит чистая, абсолютная энтропия. Либо вы признаете банкротство всей этой конторы и стираете нас к чертовой матери в полное небытие… либо садитесь рядом и помогайте сводить дебет с кредитом. До обеда сорок семь тысяч лет. Время пошло.
Господин в тройке замер. Его взгляд скользнул по исчирканным бланкам, по дымящемуся принтеру, по ухмыляющемуся Франциску, который демонстративно крутил на пальце свой нимб, и впервые за бесконечное число веков на холеном лице бессмертного чиновника проступило выражение, ради которого стоило умереть.
Чистейшая, паническая растерянность.

6.
Черный планшет в холеных руках жалобно пискнул и окончательно погас, пустив тонкую сизую струйку дыма прямо на безупречную манжету серого костюма. Чиновник медленно перевел взгляд с мертвого экрана на меня, затем на Франциска, который деловито выводил химическим карандашом жирный вензель поверх гербовой печати преисподней.
— Небытие?.. — тихо, с каким-то странным присвистом переспросил господин в тройке. В его голосе больше не было снисходительной хрипотцы; в нем сквозило ледяное непонимание менеджера, чей веками отлаженный конвейер внезапно начал собирать вместо сковородок детские погремушки. — Вы требуете полного аннулирования учетной записи? Списания базового кода мироздания в утиль? Да вы хоть представляете, какая это дыра в сводной ведомости? Там же балансировочный коэффициент рухнет! Архитектура не выдержит отрицательного сальдо по душам!
— А вы рискните, — я шагнул ближе, оперся бедром о край заваленного макулатурой стола и скрестил руки на груди. — Нажмите кнопку «Delete». Обнулите нас. Отпустите в ту самую блаженную пустоту, где нет ни ваших отчетов, ни их приторных гимнов. Ведь если вечность не имеет цели, то зачем вы так судорожно цепляетесь за поголовье?
Клерки за моей спиной замерли. В наступившей тишине было слышно только, как остывает покореженное чрево принтера да потрескивает раскаленный фитиль аварийной лампы. Агамемнон затаил дыхание, сжимая в кулаке стопку испорченных накладных на поставку битума; средневековая дама в треснувших очках победно прижимала к груди фальшивую индульгенцию.
Сухопарый чиновник дернул щекой. Тонкая паутинка трещин внезапно пробежала по его идеальному пробору, словно фарфоровая маска дала сбой под напором чудовищного системного давления. Он нервно поправил узкий галстук — жест совершенно человеческий, мелочный, выдающий панику с головой.
— Стереть… — пробормотал он, глядя куда-то сквозь меня, в каменную кладку стены. — Легко сказать «стереть». Вы думаете, там, наверху, есть специальная педаль для стирания? Корзина для мусора? Нет никакой корзины! Все, что однажды было создано, обязано где-то болтаться! Либо с арфой на облаке, либо с вилами у котла, либо здесь, за перекладыванием описей! Закон сохранения духовной массы! Если я вас сейчас обнулю, пустота начнет всасывать смежные сектора. Сначала рухнет девятый кружок, потом поплывут перекрытия в Чистилище, а к вечеру серафимы посыплются с небес прямо в кипящую смолу, потому что гравитационные сметы подписывает этот подотдел!
— Значит, цугцванг, — радостно подытожил Франциск Ассизский, сдувая сизый пепел со своего нимба. — Любой ход ведет к катастрофе. Прелестно. Просто прелестно. Знаете, в тринадцатом веке я читал проповедь ласточкам о божественном порядке. Какое же заблуждение! Настоящий порядок начинается только тогда, когда ломается бухгалтерия.
Святой с хрустом переломил химический карандаш пополам и швырнул обломки в угол.
Дверь в конце коридора снова распахнулась, но на этот раз без всякого чинного скрипа — ее буквально вынесло ударом снаружи. В проеме, тяжело дыша и путаясь в полах засаленного белого балахона, появился тот самый первый ангел. Нимб у него окончательно сполз на правое ухо и держался на честном слове, безупречный костюм покрылся подозрительными бурыми пятнами, напоминавшими засохший борщ, а в руке трепетал золотой пергамент высшей категории.
— Люцифер… то есть, шеф! — взмолился ангел, спотыкаясь о стопки бумаг и не обращая внимания на адскую сажу. — Там… там ЧП! Райские врата заклинило! Только что прибыл этап праведников из шестнадцатого века, а у них в графе распределения стоит резолюция: «Направить на общественные работы по очистке сковородок от нагара». Серафимы в истерике! Петр бросил ключи в кусты и ушел в запой нектаром! Херувимы требуют профсоюз и молоко за вредность!
Господин в серой тройке медленно закрыл глаза. На его виске вздулась и запульсировала синеватая жилка.
— Ну вот, — тихо сказал он, обращаясь к потолку. — Началось.
— Это не началось, начальник, — я криво усмехнулся, подняв с пола очередной пустой бланк строгой отчетности. — Это мы только черновик набросали. Настоящая работа впереди. Вы хотели, чтобы я был при деле? Чтобы преодолевал сопротивление среды? Так я нашел себе занятие по душе. Мы перепишем вам всю эту богадельню. Снизу доверху. Каждую строчку, каждую догму, каждый параграф.
Я протянул руку за спину, не глядя вытащил из стопки Агамемнона толстый гроссбух и с размаху шлепнул его перед онемевшим ангелом:
— Диктуй входящие, пернатый. Сейчас мы вам устроим такую реорганизацию, что архангелы взвоют, а черти запросят политического убежища в бездне. Раз уж вечность нам гарантирована, мы сделаем ее незабываемой.
Ангел перевел ошалелый взгляд с меня на господина в серой тройке, ища защиты у вековечного врага. Но владыка преисподней лишь тяжело, почти по-стариковски опустился на скрипучую свободную табуретку, стряхнул пепел с лацкана и хрипло скомандовал:
— Кофе тащи. И ручки нормальные найди. Хоть на небесах укради, хоть из смолы выплавь. Нам тут… надолго.

7.
Ангел остолбенел, приоткрыв рот. Золотой пергамент в его дрожащих пальцах смялся, как фантик от дешевой карамели.
— Кофе?.. — пролепетал он, моргая выцветшими от небесной синевы глазами. — Но у нас только амброзия… высшей категории…
— Сам ее пей, остолоп, — огрызнулся Люцифер, одним резким движением распуская удавку шелкового галстука. Пуговица на его воротнике с сухим щелчком отскочила и покатилась под стол к мокрицам. — Горький тащи. Черный, как девятый круг до электрификации. Спроси у турок на шестом уровне, они там веками варят его на раскаленных углях для святотатцев. И поживее, пока система окончательно не срыгнула базу данных за Ветхий Завет!
Пернатый бюрократ втянул голову в плечи, неуклюже подобрал полы перепачканного балахона и, спотыкаясь о кипы нерассмотренных апелляций, бросился вон из кабинета. Дверь за ним захлопнулась, подняв в воздух вихрь канцелярской пыли.
В зале снова повисла тишина, но воздух теперь вибрировал, как натянутая до предела басовая струна. Клерки больше не прятали взглядов. Агамемнон, забыв про статус младшего специалиста, засучил рукава туники и с хрустом размял костяшки пальцев. Отравительница в треснувших очках сдула прядь седых волос со лба и хищно придвинула к себе журнал регистрации грехов.
— Ну? — Франциск Ассизский оперся локтями о стол и подмигнул мне, словно заправский картежник перед решающей сдачей. — С чего начнем великую реформу бытия, грешник? С амнистии еретиков или с сокращения штата херувимов-агитаторов?
— С логистики, отче, — отозвался я, поудобнее перехватывая найденную на полу металлическую линейку. — Самое уязвимое место любой тоталитарной утопии — это снабжение. Если нарушить график поставок, рухнет вся идеология.
Я повернулся к Люциферу, который угрюмо разглядывал паутину царапин на полированной крышке стола:
— Шеф, сколько у вас уходит кипящего масла на содержание гордецов в третьем секторе?
Владыка преисподней поморщился, словно у него разом разболелись все коренные зубы, но в его серых глазах, еще минуту назад мертвых и холодных, мелькнула искра неподдельного административного азарта:
— Восемьсот баррелей в декаду. И цены на энергоносители растут, потому что черти из котельной требуют перевода на четырехдневную рабочую неделю. Говорят, от серного чада у них шерсть выпадает.
— Отлично, — я с размаху опустил линейку на гроссбух. — С сегодняшнего дня масло отменяется. Объявляем его экологически вредным и не соответствующим нормам посмертной гуманности. Все котлы переоборудовать под бассейны с теплой минералкой. Гордецов заставить обслуживать завистников, а завистникам внушить, что гордецы живут лучше них. Экономия на топливе — сто процентов, а моральные страдания возрастут втрое. Чистая психология, ноль материальных затрат.
Люцифер медленно поднял голову. На его бледных щеках проступил неровный румянец, а губы искривились в подобии кривой, хищной ухмылки:
— А праведники? Что делать с этой оравой святош, которые сейчас штурмуют райские КПП? Они же привыкли к круглосуточному блаженству!
— А праведникам мы устроим аттестацию, — хмыкнул я. — Внеплановую, с заполнением деклараций о духовных доходах за каждый прожитый на земле день. Не подтвердил святость чеком на благотворительность — добро пожаловать на пересдачу. А пока суть да дело, распределим их по ad-hoc комиссиям. Пусть проверяют отчеты нашего подотдела. Они же любят праведный труд? Вот пусть и выискивают блох в накладных на битум за тринадцатый век.
— Гениально, — прошептал Франциск, прикладывая ладонь к груди. — Они же сожрут друг друга за право первой подписи! Через два месяца на небесах начнется гражданская война за обладание гербовой печатью!
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. В проеме показался запыхавшийся ангел, бережно прижимавший к груди закопченный медный кофейник и пачку разноцветных гелевых ручек. От кофейника валил густой пар с одуряющим ароматом кардамона и жженого сахара.
— Достал! — выпалил он, дико озираясь. — Там… у турок… пришлось пообещать им скостить срок в смоле на два столетия…
— Запиши на счет представительских расходов Рая, — отмахнулся я, выхватывая у него из рук кофейник и разливая черную, маслянистую жижу прямо в щербатые кружки с надписями «Лучшему бухгалтеру тысячелетия».
Я поднял свою кружку, салютуя Люциферу, Франциску и притихшим клеркам.
— За бессмертие, господа. За бессмысленное, беспощадное и абсолютно бесконечное бессмертие. Мы не можем его остановить, но мы гарантируем: скучно здесь больше не будет никому.
Люцифер принял кружку, сделал осторожный глоток, зажмурился от обжигающей горечи и вдруг коротко, сухо расхохотался:
— Пиши приказ, новенький. Назначаешься временно исполняющим обязанности координатора Хаоса. Франциск, готовь бланки строгой неопределенности. Агамемнон — перекрыть вентили на смолопроводе.
Он бросил на стол черную ручку с золотым пером:
— Рабочий день только начинается. Перекур отменяется навечно.