Почем добыча? 7. Юродивый

## Глава 7. «Юродивый»

Они возвращались домой — и тихонько обсуждали то, во что попали.

— Попали так, что слов не хватает, — качал головой Денис.

— Космос. Содружество. Что ещё? — Владимир шёл, глядя под ноги, будто привыкал заново к родной земле.

— Такое развитие, а такое: рабы в ошейниках, которые как скот, — мрачно отозвался Артём. — Развитие-то развитие, а люди там…

Возмущение наполняло их сердца — глухое, тяжёлое, ему не хватало слов, и потому все они шли молча, лишь изредка роняя обрывки фраз.

Тихий шёл рядом с Михаилом, смотрел то на одного, то на другого, а Михаил то переводил ему, то показывал и объяснял, что тот видит: вот троллейбус, вот витрины, вот люди с телефонами. А Тихий нет-нет, да и поглядывал через Михаила на Настю. Настя была молчаливой, но шла так грациозно, как умеют ходить только художественные гимнастки, — и это не могло остаться незамеченным.

На центральной улице их внимание привлёк колоритный персонаж.

Человек был одет, несмотря на лето, в грязную, изношенную фуфайку и неопределённого вида штаны, на ногах — тяжёлые истоптанные ботинки. Ростом высок, ссутулен, будто несёт на плечах невидимую ношу. Лицо большое, изрезанное морщинами, как старая кора; борода чёрная, с сединой, неровная; глаза запавшие, но быстрые — то потухшие, то вспыхивающие так, что собеседник невольно отшатывается. На голове — каска. Живот под фуфайкой большой, как у беременной женщины, а лицо немного измазано сажей или грязью. Он и в жару, и в стужу — в этой фуфайке.

Идёт неспешно, но вдруг может рвануться с места — за кошкой, за падающей булкой, за человеком. Руки огромные, узловатые, всё время что-то делают: крестятся, щиплют траву, трогают людей за плечо. Говорит то шёпотом, то вдруг кричит на всю улицу — и никто не может предугадать, когда переключится. Смеётся над собой громче всех. А за всем этим — глаза, которые видят насквозь: под шкурой шута у него строгое, трезвое сердце.

Он подошёл к лотку с булочками, отломил кусок булочки, жевал медленно, будто пробовал не хлеб, а совесть пекарей. Потом положил булочку обратно и сказал вполголоса, но так, что слышала вся очередь:

— Мука-то ваша белая, мель, поди, у вас белее муки. Берите, берите, граждане, — сытно. Только потом с этой сытостью и останетесь.

И молча перекрестил лоток, как перекрещивают покойника. Торговец побледнел. А монету из выручки юродивый цап-царап — стащил, как сорока блестящее, и никто не заметил, куда она ушла.

Старушка едва ковыляла с сумкой. Он перехватил сумку на ходу — грубовато, как будто отнимал:

— Иди, матушка, отдохни. Я молодой, мне таскать.

Хотя сам седой и кряхтел. Донёс до подъезда, поставил, перекрестил её сзади — она даже не поняла, что её только что отслужили. А той самой булочкой с «нехорошим» мясом — из крыс, надо думать, — накормил бездомную собаку. Собаке не грех.

Около филиала банка суетливый начальник в белом костюме орал на подчинённого. Юродивый подошёл и сунул ему в руку обычный речной камешек:

— На. В карман положи. Тяжёлый — как совесть, носи.

И ушёл, не оглядываясь. Тот смотрел вслед, сжимая камешек в кулаке, — и не выбросил. К вечеру выбросит. Но запомнит.

А потом он вдруг остановился перед их компанией. Оглядел Михаила с ног до головы — медленно, без улыбки — и сказал тихо, для него одного:

— Рабом был? А теперь свободный. Только смотри — руки-то у тебя всё ещё по-рабски тянутся: взять, да схоронить, да унести. Разожми ладони — больше другим послужи.

Михаил не ответил. Но запомнил на всю жизнь.

К чужаку, принцу с прозвищем Тихий, юродивый подошёл и вдруг низко поклонился в пояс — как кланяются князю. Народ вокруг заржал. А юродивый выпрямился и сказал спокойно:

— Чего ржёте? Голый князь — всё равно князь. А одетый раб — всё равно раб.

Аскольд слов не понял — но поклонился в ответ, потому что жесты у людей всех миров одни. И это стало первым мостиком между ними.

Ребят, рискнувших накануне жизнью, он не обошёл: подошёл по очереди, каждому приложил огромную узловатую ладонь к макушке — тяжело, почти давя, — и перекрестил. Денису и вовсе сунул под руку что-то невнятное, буркнул: «Смелые. Слишком смелые. Бойтесь смелости, она до добра не доводит, а добро без неё не бывает» — и двинулся дальше.

Насте на прощание он разжал огромную грязную ладонь, а на ней лежала потёртая, потемневшая монетка с всадником на коне. Досталась она, как уже догадался читатель, из выручки нечестных булочников.

— Всадник змия бьёт, — сказал он не «держи», а пророчески, как Василий Блаженный. — А змий твой не снаружи — он изнутри шипит. Ты не бойся его. У тебя конь уже дан.

И ушёл, спотыкаясь о собственные ботинки.

А потом пошёл дальше, поравнялся с молодой женщиной — и, приблизившись вплотную (из-за чего и стал виден его огромный живот из-под фуфайки), вдруг прогромыхал на всю улицу:

— Какой красивый и талантливый у тебя ребёнок под сердцем. Единственная отрада. Замуж всё равно не выйдешь. Или всю жизнь мучиться будешь. Сама в ад попадёшь и ребёнка сгубишь.

Женщина застыла. Она шла туда, куда идти не хотела, а идти заставлял страх и чужие слова, — и теперь стояла, будто её окликнули по имени. Ребята были шокированы.

Артур тихо проговорил:

— Он похож на старца из фильма «Остров».

— Точно, — ошарашенно ответил Михаил. — А я-то думаю, кого он мне напоминает.

И тут же поймал себя на том, что смотрит на сестру и на Тихого. Тихий был чуть выше Насти. Он смотрел на неё исподлобья, из-под приопущенных ресниц, — а та краснела, но тоже не сводила глаз.

— Тихий будет пока у нас, — взял себя в руки Михаил. — Я единственный, кто может его понять. Вечером собираемся на мозговой штурм. Будем думать, что можно сделать. Владимир, пройдись по верхам книг о Содружестве. Авторов наших посмотри, не из-за границы. Вкратце — чтобы у нас было больше информации.

— Да это и дураку понятно, — отозвался Владимир. — Поселягин, может, ещё кто. Посмотрю.

— Вечером в семь, — сказал Михаил.

---

Дома Тихий вошёл, осмотрелся — и вздохнул полной грудью:

— Свобода! — сказал он на общем. — Эфемерная, но свобода! Так эта клетушка — ваша? — он обвёл взглядом скромную квартиру с искренним изумлением и восторгом. — Но всё равно какое счастье — даже в таком малом помещении, без ошейника, быть.

По пути в город он уже назвал Михаилу своё имя — Аскольд. И теперь его звали именно так.

— Михаил, ему надо в ванную, — тихо сказала Настя. — Ему вряд ли давали хотя бы умыться.

Пока Михаил помогал Аскольду — тот не привык ни к нашим ваннам, ни к нашим средствам, и Михаил терпеливо показывал, что как, — Настя пошла готовить еду. Помылись, поели: куриный суп с рисом, чай с печеньем и шоколадкой. Аскольд ел осторожно, но с таким сосредоточенным удовольствием, будто заново узнавал, что еда может быть вкусом, а не только необходимостью.

Аскольду дали комнату Михаила — новая чистая постель, сытый желудок. Он засыпал почти мгновенно. Михаил остался в зале.

Вечером, в семь, пришли друзья: Артём, Артур, Владимир, Денис, Дмитрий.

Владимир начал с того, что запало ему в душу ещё там:

— Помните мужика, который привез маленьких зверей? Он быстро освежевал их, разжёг огонь и начал жарить мясо. Пламя плясало неровно, и вскоре куски стали похожи на угольки — обугленные, чёрные, будто он и не пытался их приготовить. А потом позвал своих — и они стали это есть. Они разучились делать простое. Даже готовить. Коптить, жарить. Хотя в книгах у Поселягина, особенно в цикле «Зург», умеют и деревянные дома ставить, и готовить самостоятельно. Там главный герой Ворх, попаданец с Земли. Он не только кролей, но и змей готовить мог.

Тихий — уже поспавший, приведённый в порядок, одетый — сидел тихо, Михаил переводил ему, и тот кивал в знак согласия.

— Мы можем готовить домашние колбасы, готовить мясо, — продолжал Владимир. — Только вот охотиться где? У нас зверей много. У них — не знаю. Но я надеюсь, Тихий подтвердит, если книги верны про Содружество: нам надо попасть в столицу. Обучиться общему. Потом добраться до юридической фирмы — юрист помогает быстро решать такие вопросы. Надо, чтобы они сами сделали вывод, что мы — местные. А в таком случае они не имели права там поселение устраивать. И рабство — тем более. Тогда отнимут у того мужика всех рабов. Им такого скандала не надо. Официально у Империи Антран рабства нет.

— Все так, — сказал Аскольд на общем, и Михаил перевёл его слова. — А деньги вам действительно нужны. На юриста. Кристаллами светить не надо — чтобы не искали их местоположение. И надо по ретранслятору, через передатчик, связаться с отцом или его верным помощником. Чтобы они узнали, что я жив, и чтобы никому не говорили, не доверяли. Они должны прислать космический скоростной корабль за мной.

При этих словах Насте стало плохо. Она побледнела — резко, так, что это заметили все.

Аскольд увидел её реакцию и сказал решительно:

— Полетите со мной? Вас я представлю как моих друзей и спасителей.

Настя на мгновение закрыла глаза.

— А как же Зинаида Александровна? Ей надо помогать.

Михаил перевёл её слова — и заодно рассказал, что стало с их бывшей классной руководительницей: как она обездвижена, как сидит в кресле, из которого её не вынуть, как они с ребятами приходят и ухаживают за ней.

Аскольд выслушал и заговорил про лечебную капсулу — ту, что есть у них, и которая способна поставить на ноги то, что земная медицина считать безнадёжным. Но Михаил только покачал головой:

— Капсулу ещё надо как-то доставить сюда. Зинаиду Александровну к капсуле не привезёшь — домой она не поедет, да и не довезти её так, чтобы не навредить. Домой — никак.

В комнате повисла тишина. Настя смотрела на Аскольда, и он смотрел на неё — исподлобья, из-под приопущенных ресниц, не отводя глаз. За окном темнело, и где-то на кухне тихо тикали часы.

Проблема висела в воздухе — большая, нерешённая, и никто пока не знал, как её решить.

1 глава  http://proza.ru/2026/11/13/65
8 глава  http://proza.ru/2026/11/14/2390


Рецензии