Женщина на фотографии
Я сидел за столом. На экране ноутбука была открыта статья для «Берлинер Цайтунг». Рядом лежала распечатка очередной главы «Грязекопателя». Очередная версия. Иногда мне кажется, что роман давно уже написан, а я просто не могу с ним расстаться.
Телефон коротко звякнул. Сообщение в Фейсбуке. Я взглянул на экран и не сразу понял, от кого оно. Лариса З. Украинка.
Мы были друзьями на Фейсбуке, кажется, лет десять. За все это время – несколько отметок под фотографиями, редкие поздравления с праздниками, какие-то случайные комментарии. Ничего, что можно было бы назвать знакомством.
Но я знал ее лицо.
Вернее, лица. На старых фотографиях она была совсем другой – с длинными светлыми волосами, иногда серьезная, иногда смеющаяся. На новой аватарке смотрела прямо в объектив. Спокойно. Без улыбки. И все же в этом взгляде было что-то такое, что заставляло задерживаться.
Сообщение оказалось неожиданным:
– Пан Олег, я тут заметила, что вы уже лет десять отмечаете мои фотографии. Решила наконец вам написать. Как вы?
Я перечитал. Потом еще раз. Странно устроена человеческая память. Можно забыть фамилию человека, с которым работал несколько лет, но помнить фотографию женщины, которую никогда не видел вживую.
Я ответил. Несколько обычных фраз. О Берлине, об Украине, о том, что пишу статьи и еще кое-что.
Она ответила почти сразу.
– Вы ведь журналист?
– Да. Немножко.
– А что сейчас пишете?
Я рассказал о романе. Отправил электронную версию «Грязекопателя». Она поблагодарила, сказала, что обязательно прочитает.
На этом разговор закончился. Я вернулся к статье, но почему-то несколько раз поглядывал на телефон.
На следующий вечер я снова открыл ее страницу. Не специально. По крайней мере, так я себе объяснил.
Фотографии были разные. Лариса на фоне озера, Лариса в кафе, Лариса с каким-то молодым мужчиной – наверное, сын. На одной фотографии она стояла рядом с высоким седовласым человеком в темных очках. Он обнимал ее за плечи. Оба улыбались.
Я задержался на снимке.
Потом увидел другие фотографии с тем же мужчиной. Их было немало. Совместные путешествия, праздники, какие-то домашние застолья. На одной они сидели на террасе, и мужчина, кажется, что-то рассказывал. Лариса смотрела на него, запрокинув голову от смеха.
Я почему-то подумал: вот ведь люди. Живут себе, путешествуют, фотографируются. И никто не знает, сколько им отпущено.
Страница мужчины нашлась легко. И там – дата смерти. Около года назад.
Я откинулся на спинку стула. Значит, вдова. Слово показалось мне слишком официальным, почти газетным. Я закрыл страницу, потом снова открыл фотографию, где они сидели на террасе.
В тот вечер я долго не мог заснуть.
Не потому, что произошло что-то особенное. Ничего не произошло. Просто в моей берлинской жизни, состоявшей преимущественно из статей, рукописей, новостей и бесконечных размышлений о чужих проблемах, неожиданно возникло лицо женщины. Я не знал о ней почти ничего. И это, пожалуй, было самым опасным.
Утром я написал ей, что посмотрел фотографии, что у нее была интересная жизнь.
Она ответила:
– Да. Мы много путешествовали. Марио очень любил Италию.
Я не стал спрашивать об уходе мужа.
Через некоторое время Лариса прислала фотографию озера.
– Это Комо. Здесь я живу.
На снимке была вода, горы и небольшая часть набережной. Ничего особенного, если смотреть глазами туриста. Но я почему-то долго рассматривал этот снимок.
– Красиво, – написал я.
– Особенно утром. Когда еще нет туристов.
– А зимой?
– Зимой тоже. Только немного грустно.
Я улыбнулся.
– Грусть, наверное, зависит не от времени года.
Она поставила смайлик.
В Берлине ничего не менялось.
Утром я вставал, ставил чайник, садился за компьютер. Иногда звонила младшая дочь. Мы разговаривали недолго. Я спрашивал, как дела, она – как здоровье, что нового. Потом каждый возвращался к своей суете.
Майк, владелец дома, иногда проходил через свой офис на первом этаже. Я слышал шаги, голоса, хлопанье дверей.
Однажды он заглянул ко мне.
– Noch am Arbeiten?
– Siehst du doch.
Он посмотрел на стол, заваленный бумагами.
– Wirst du jemals fertig?
– Was genau?
Майк рассмеялся.
– Das hier alles.
Я тоже засмеялся.
Но когда он ушел, вдруг подумал, что, возможно, он прав. Что когда-нибудь все это закончится. Статьи, рукописи, бесконечные версии романа. И что тогда?
Я открыл Фейсбук. Лариса была в сети.
Мы начали переписываться чаще. Не каждый день. Иногда она присылала фотографию, иногда спрашивала, как дела. Я рассказывал о событиях в Берлине, о работе. Она – о Комо, сыне, внучке, каких-то бытовых мелочах.
Однажды написала:
– Знаете, иногда мне кажется, что после переезда в Италию я прожила две жизни. Одна осталась в Украине, другая началась здесь.
Я ответил:
– У меня тоже несколько жизней. Только они почему-то все продолжаются одновременно.
– Это как?
Я задумался.
– Россия, Казахстан... Киев, Львов, Одесса, Берлин... В каждом городе осталась какая-то часть меня.
Она написала:
– Наверное, это тяжело.
Я посмотрел на экран.
– Иногда.
Однажды вечером, уже ближе к полуночи, я снова открыл ее страницу. На этот раз не фотографии мужа. Наоборот – старые снимки, где она была одна.
Мне вдруг вспомнилась Одесса.
Дом друзей в небольшом коттеджном поселке, лиман, собаки. Алиса и Сабур. Тихие вечера, когда я выходил на крыльцо и слышал, как где-то за забором лают чужие ушастики. Я тогда много писал. И почти не замечал, что живу один.
Потом была та женщина на велосипеде.
Ехала из соседнего поселка, упала на проселочной дороге, растянула ногу. Я помог ей добраться до дома, предложил переночевать в одной из пустых комнат. Она оказалась лет пятидесяти. Разговорчивая, немного смущенная. Мы допоздна засиделись на веранде, переходя от одной темы к другой.
Позже это стало рассказом «Собачий поцелуй».
А тогда, утром следующего дня, женщина вызвала такси и уехала.
– Я еще приеду. Собаками вашими полюбуюсь.
Алиса тогда действительно ей понравилась.
Она не приехала.
Через полгода в магазине мне рассказали, что под машину попала велосипедистка. Женщина лет пятидесяти. Ехала из соседнего поселка. Я так и не узнал наверняка, была ли это та самая велосипедистка или другая.
Иногда я думаю, что именно тогда впервые почувствовал: некоторые встречи происходят только один раз. И если ты не успел что-то сказать, сделать, спросить, второго случая может не быть.
Я закрыл Фейсбук.
Потом снова открыл.
Лариса была в сети.
– Буона сэра. Вы не спите?
– Как видите.
– Come va?
– Сегодня долго гуляла у озера. Вспоминала...
Я написал:
– Наверное, это хорошее место для воспоминаний.
Ответ пришел не сразу.
– Да. Только иногда вспоминать очень непросто.
Я долго смотрел на эти слова.
Потом написал:
– Понимаю вас.
И впервые подумал о том, что хотел бы увидеть ее не на фотографии.
Не в Фейсбуке. Не на экране ноутбука. Просто увидеть.
Через несколько дней я открыл карту Италии. Комо. Нашел город. Увеличил изображение. Посмотрел на озеро, улицы, вокзал, набережную. Потом открыл расписание поездов из Берлина.
Сам не знаю, почему сделал это именно тогда. Возможно, просто из любопытства. Или потому, что слишком долго жил в мире, где все решения принимались по необходимости. Уехать из Одессы. Оформить документы. Найти жилье. Решить очередную проблему. Написать статью. Доделать роман.
А здесь вдруг возникло желание, которое не имело никакого отношения к необходимости.
Я написал Ларисе:
– А если я когда-нибудь приеду в Комо, вы покажете мне город?
Она ответила:
– Конечно. Только предупреждаю: я не экскурсовод.
– А я не турист.
Она прислала смеющийся смайлик.
Я закрыл ноутбук. Потом снова открыл.
На экране оставалась карта Италии. Маленькая точка на берегу озера. До нее было далеко.
Я посмотрел на часы. За окном кто-то прошел по тротуару. Шаги быстро затихли. И вдруг мне стало немного страшно. Не из-за поездки. Не из-за денег, возраста или дороги.
Я испугался того, что мне снова чего-то захотелось. В семьдесят три года. После Одессы, Киева, Львова, Берлина. После всех этих лет, когда я привык считать, что главное – не останавливаться, работать, писать, успевать.
А теперь сидел перед экраном и думал о женщине, которая жила у итальянского озера.
Я открыл переписку. Последнее сообщение было от нее: «Когда соберетесь, дайте знать. Буду рада».
Я перечитал его несколько раз. Потом открыл расписание поездов. И впервые за долгое время стал выбирать не тему для статьи и не очередную редакцию главы романа.
Я выбирал день, когда поеду к женщине. Только пока еще не знал, что именно ищу в этой поездке. И, наверное, не хотел знать.
* * *
Билет я купил во вторник. На пятницу.
Сначала долго выбирал поезд. Потом выяснял, где пересадка, сколько времени между поездами, не придется ли ночью сидеть на вокзале. Обычные дорожные хлопоты. Но почему-то относился к ним серьезнее, чем к подготовке какой-нибудь важной командировки.
Распечатал маршрут. Хотя билет был в телефоне. Потом проверил еще раз.
До Комо было далеко. Я посмотрел на карту. Берлин, Мюнхен, дальше – через Альпы, к итальянской границе. Когда-то я любил поезда. В журналистской юности они казались мне почти самостоятельным видом путешествия. Вагон, стук колес, незнакомые люди, мелькающие за окном города. Можно было подолгу смотреть в окно и ни о чем не думать.
Теперь все было иначе. Я ехал не просто в другой город.
Я ехал к женщине, которую никогда не видел.
Вечером позвонила младшая.
– Пап, ты говорил, что собираешься куда-то?
– В Италию.
– В Италию? Зачем?
– Посмотреть на озеро Комо.
Она засмеялась.
– Один?
– Пока один.
– А надолго?
– На несколько дней.
– Ну, смотри там. Не переутомляйся.
Я пообещал. После разговора долго сидел с телефоном в руке.
Дочь не спросила, к кому я еду. Да я и сам не знал, как бы ответил, если бы спросила. К знакомой? К женщине, с которой переписываюсь? К человеку, чьи фотографии отмечал десять лет?
Все это было правдой. И ни один ответ не объяснял главного.
Я открыл переписку с Ларисой. Последнее сообщение было вполне обыкновенным. Она спрашивала, во сколько я приеду. Я ответил, что сообщу точнее, когда буду в дороге.
Написал: «Кажется, начинаю немного волноваться».
Она ответила: «А я тоже. Давно никого не встречала на вокзале».
Я улыбнулся. Потом перечитал. И почему-то почувствовал себя неловко.
В четверг вечером я собирал вещи. Небольшой чемодан. Пара рубашек, свитер, белье, бритва, лекарства. Положил книгу, потом вынул. Зачем везти книгу, если можно разговаривать?
Приготовил ноутбук.
Без ноутбука я давно уже чувствовал себя почти беспомощным. Там были статьи, рукописи, фотографии, архивы, переписка. Там находилась большая часть моей нынешней жизни.
Рядом лежала распечатка одной из последних глав «Грязекопателя». Я машинально переложил ее в папку.
Очередная версия. Я посмотрел на подзаголовок. «Плати – или умри».
В какой-то момент мне показалось, что я собираюсь в Комо с тем же настроением, с каким мой герой отправляется на встречу с «человеком в штатском», от которой зависит его расследование.
Только я не был героем романа. И Лариса не была персонажем. Я застегнул чемодан.
Утром, за несколько часов до отъезда, пришло сообщение.
«Пан Олег, я тут подумала... Может быть, не стоит торопиться со встречей?»
Я прочитал его стоя, возле стола. Потом сел.
Следом пришло еще одно: «Просто я немного волнуюсь. Вы ведь совсем меня не знаете».
Я набрал ответ: «Именно поэтому и хочу познакомиться».
Стер. Написал: «Конечно. Как вам будет удобнее». Отправил. Ответа не было.
Я посмотрел на чемодан. Потом на билет. В комнате было тихо. Где-то наверху двигали мебель. По трубам прошелестела вода.
Я подошел к окну. За стеклом, почти на уровне глаз, проплыли ноги прохожего. Кто-
то остановился, завязал шнурок и пошел дальше.
Вот и все. Можно было никуда не ехать.
Достаточно было написать, что я понимаю ее сомнения, что поездку можно отложить. В конце концов, никто никому ничего не обещал.
Я даже открыл сайт Дойчебан, чтобы посмотреть условия возврата билета. И тут
телефон снова завибрировал. «Простите. Наверное, я просто отвыкла от новых знакомств. Если вы уже купили билет, приезжайте. Я буду рада вас увидеть».
Я долго смотрел на экран. Потом написал: «Все в порядке. До встречи».
Никаких сердечек. Никаких восклицательных знаков. Мне вдруг показалось, что именно так и нужно.
На вокзал я приехал заранее.
В зале ожидания было людно. Люди катили чемоданы, обнимались, разговаривали по телефону. Молодая женщина пыталась одной рукой удержать ребенка, другой – поправить шарф. Рядом стоял мужчина с большим букетом цветов.
Я устроился на свободном месте. Поставил чемодан рядом. На табло несколько раз менялись строки. Мой поезд появился в расписании, потом рядом загорелся номер платформы.
Я встал. Уже направляясь к выходу, достал телефон. Никаких новых сообщений.
Я вдруг подумал: а что, если она просто вежлива? Что, если ей неловко отменить встречу после того, как я уже купил билет? Что, если она вообще не представляет, как выглядит человек, который едет к ней через пол-Европы?
Я остановился возле эскалатора. Внизу двигались люди.
Смешно. Семьдесят три года. Журналист, переживший столько всего, сколько иной человек не переживает за три жизни. Несколько стран, несколько городов, две семьи, три дочери, пять внуков. Написанные книги, статьи, войны, эмиграция.
А сейчас стою на вокзале и боюсь, что женщина не захочет меня увидеть. Я усмехнулся. Наверное, старость наступает не тогда, когда тебе трудно подняться по лестнице. А когда ты начинаешь бояться оказаться ненужным.
Я пошел к платформе.
В купе ехали трое. Напротив меня устроилась женщина лет сорока, с ноутбуком и большой дорожной сумкой. У окна сидел мужчина, который почти сразу уснул. Женщина несколько раз говорила по телефону по-немецки, потом включила фильм.
Я положил чемодан на полку. За окном медленно поплыли вокзальные сооружения. Берлин уходил назад.
Я достал телефон, открыл карту. Потом фотографии Ларисы. Не стал листать все подряд. Остановился на той, где она стояла у озера. Ветер слегка трепал ее волосы. На заднем плане была вода. Я увеличил изображение и долго всматривался в лицо женщины.
Потом убрал телефон. Не хотелось превращать поездку в ожидание сообщения. Но через двадцать минут снова его достал.
За Мюнхеном пейзаж начал меняться. Появились холмы, затем горы. Небо было низким, серым. На станциях люди выходили, заходили, менялись местами. Я почти не читал. Думал о Ларисе. О том, что она пережила. О Марио. О его фотографиях. О том, что я видел их счастливые лица и почему-то решил, что имею право приблизиться к этой истории.
А ведь у меня тоже было прошлое. Несколько жизней, которые не исчезли. Женщины, которых я когда-то любил. Дочери от разных браков. Люди, с которыми давно не общаюсь, но которые по-прежнему занимают какое-то место внутри меня.
Я не хотел никого заменять. Но разве человек всегда знает, чего именно хочет? Иногда достаточно, чтобы кто-то написал: «Как вы?» И вдруг оказывается, что ты давно ждал именно этих двух слов.
На одной из остановок я вышел на платформу. Было холодно. Пахло мокрым асфальтом и кофе. Купил маленький стаканчик, встал у колонны и просто смотрел на табло.
До отправления поезда оставалось десять минут. Телефон молчал.
Я открыл переписку. Последнее сообщение по-прежнему было моим. «До встречи».
Подумал, не написать ли еще что-нибудь. Например: «Я уже в дороге». Но не стал. В конце концов, она знает.
Я допил кофе и поднялся в вагон.
К вечеру за окном появились итальянские названия станций. Я уже плохо ориентировался в расписании, но знал, что до Комо осталось немного. В вагоне стало тише. Женщина напротив убрала ноутбук. Мужчина у окна проснулся, достал бутылку воды.
Я посмотрел на свое отражение в темном стекле. Седой, немного уставший человек. Воротник рубашки смят. Под глазами тени. Усы растрепаны. Я машинально поправил их. И вдруг почувствовал странное желание выйти из поезда на ближайшей станции и вернуться обратно.
Не потому, что не хотел видеть Ларису. Наоборот. Мне было страшно увидеть ее. Но еще страшнее – предстать перед ней.
На фотографиях она могла быть любой. Я мог закрыть страницу, отложить телефон, вернуться к работе. Мог представить себе ее голос, походку, улыбку.
То же самое могла делать она.
Но теперь все должно было стать настоящим. Настоящий человек всегда сложнее фотографии. Я очень боялся, что могу разочаровать женщину.
В Комо поезд прибыл уже в сумерках. Я вышел из вагона. На платформе было немного людей. Кто-то торопливо шел к выходу, кто-то стоял возле автоматов с билетами.
Огляделся. Ларисы не было. Ничего неожиданного. Мы ведь не договаривались, что она обязательно встретит меня именно сегодня. В переписке речь шла о следующем дне.
Но почему-то я все равно посмотрел еще раз. У выхода стояла женщина в светлом пальто. Она разговаривала по телефону. Я на секунду принял ее за Ларису, но она повернулась, и я увидел чужое лицо.
Я вышел на улицу. Воздух был влажным и прохладным. Откуда-то доносился запах кофе. На стоянке медленно двигались автомобили.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ларисы: «Вы уже приехали?»
Я ответил: «Да. Только что вышел с вокзала».
Она написала: «Надеюсь, дорога не очень утомила. Отдыхайте. Завтра увидимся».
Я еще раз прочитал. «Завтра увидимся». Никакого волнения, никакого особого тепла. Просто нормальное человеческое сообщение.
И все-таки я улыбнулся. Потом поймал такси.
В гостинице было тихо. Номер небольшой, чистый. Я поставил чемодан возле шкафа, снял куртку, подошел к окну.
Где-то там было озеро. Я не видел его из-за домов, но знал, что оно рядом.
На столике стояла бутылка воды, рядом лежала карточка с паролем от интернета. Я сел на кровать, достал телефон.
Лариса была в сети. Я подумал, не написать ли ей что-нибудь на ночь. Потом решил, что не надо.
Вместо этого открыл фотографию Марио. Ту самую, где они сидели на террасе. Долго смотрел на нее.
Мне вдруг захотелось узнать, каким он был в жизни. Как разговаривал, что любил, как смеялся. Как смотрел на свою Ларису, когда они оставались вдвоем.
Я представил, как она завтра будет идти рядом со мной по улицам Комо. Показывать город. Рассказывать о каких-то местах, в которых бывала с мужем.
И мне стало неловко от самой мысли, что я могу оказаться рядом с ней в пространстве, где до сих пор присутствует другой мужчина.
Я выключил телефон. Лег на кровать, не раздеваясь. За стеной кто-то тихо разговаривал. Потом хлопнула дверь. В коридоре послышались шаги.
Я закрыл глаза. Завтра я увижу ее. Впервые. И почему-то мне казалось, что после этой встречи что-то обязательно изменится. Только я еще не знал – во мне самом или в моей жизни.
* * *
В Комо шел дождь. Не сильный, но неприятный. Озеро было серым. На противоположном берегу горы растворялись в низкой облачной дымке.
Мы зашли в кафе и заняли столик в углу. Никто не проходил мимо нас. Из-под потолка тихо лилась музыка. Это был разговор людей, которые только что познакомились. Между которыми не возникло отчуждения, но все пока было очень неопределенно.
Через час дождь, казалось, выдохся, и мы решились выйти. Но едва мы оказались на улице, он вернулся, мелкий и упрямый.
Лариса посмотрела на мою намокшую куртку и осторожно спросила:
– Вы ведь не торопитесь обратно?
– У меня билет на завтра.
– Значит, еще есть время... Я живу тут рядом. Дождь, похоже, надолго, а у меня есть хороший кофе. Не такой, как здесь.
Она произнесла это совершенно обыкновенным тоном. Но я почему-то запомнил именно эти слова.
Мы пошли куда-то вверх по узкой улице. Она иногда здоровалась с прохожими, кому-то улыбалась, кому-то кивала. Я заметил, что здесь ее знают. Не как иностранку, случайно оказавшуюся в Италии, а как человека, у которого есть своя жизнь, свои маршруты, свои знакомые.
У подъезда старого, явно из прошлых веков, трехэтажного дома Лариса остановилась, поискала ключи в сумочке.
– Только не обращайте внимания на беспорядок. Я сегодня ничего не убирала.
– Я журналист. Меня беспорядком не удивишь.
– А писателя?
– Писателя тем более.
Она засмеялась.
В квартире было тепло. Никакого особого беспорядка я не заметил. Пахло кофе и чем-то сладким, кажется, ванилью. В прихожей стояли женские сапоги, рядом – мужские домашние тапочки. Я почему-то посмотрел на них чуть дольше, чем следовало.
Лариса заметила мой взгляд.
– Это его, – сказала она. – Я пока оставила все, как было.
Я ничего не ответил.
В гостиной на стене висели фотографии. На одной Марио обнимал Ларису за плечи, а она целовала его в щеку. На другой они сидели за столиком у озера. Перед ними стояли бокалы, а мужчина что-то увлеченно рассказывал, размахивая рукой.
– Кем он был?
– Он был художником. Но не только по профессии, а по складу души.
Она сняла пальто, повесила его на спинку стула.
– Он был старше меня. Вы, наверное, заметили.
– Немного.
– На тринадцать лет.
Я снова посмотрел на фотографию.
– Хорошо выглядел.
– Он вообще хорошо выглядел. Особенно когда смеялся.
Лариса подошла к фотографии и поправила ее. Хотя та и без того висела ровно.
– Садитесь. Сейчас сделаю кофе.
Я остался у окна.
На подоконнике стоял небольшой горшок с растением. Рядом лежали очки, несколько счетов и открытая коробочка с лекарствами. На журнальном столике – пульт, журнал, две фотографии в рамках.
Обычная квартира. Обычная жизнь.
И все же я ощущал себя здесь немного чужим.
Лариса принесла кофе. Мы сели друг напротив друга.
– Вы знаете, – сказала она, – я прочитала вашу книгу.
– И как?
– Не сразу поняла, почему вы так много внимания уделяете врачам. Потом поняла.
– Я и сам иногда не знаю, почему.
– Нет, знаете. Просто вам трудно объяснить.
Она взяла чашку обеими руками.
– Марио перед смертью много говорил о медицине. Он вообще не любил жаловаться. Даже когда ему было плохо, старался шутить. Но последние месяцы...
Она замолчала.
– Тяжело было?
– Да. Очень. И знаете, что самое странное? Вокруг столько людей, столько учреждений, столько красивых слов о заботе. А когда человек действительно нуждается в помощи, он вдруг остается один. Со своими бумагами, телефонами, ожиданием.
Я машинально достал из кармана блокнот.
Лариса посмотрела на него и улыбнулась:
– Вот видите. Я рассказываю о муже, а вы уже собираетесь писать статью.
Я убрал блокнот.
– Простите. Профессиональная деформация.
– Я не против. Только сегодня я не хочу быть источником информации.
– Хорошо.
За окном проехал автомобиль. Шины прошуршали по мокрой мостовой.
Некоторое время мы пили кофе молча. Потом она спросила:
– Вы давно один?
Я пожал плечами.
– Смотря что считать одиночеством.
– Хороший журналистский ответ.
– А вы хотите плохой?
– Просто честный.
Я посмотрел на чашку.
– Давно. Хотя у меня постоянно кто-то есть. В телефоне. В статьях. В рукописях. В голове. Иногда мне кажется, что я живу в нескольких квартирах одновременно. Только все они находятся в одном месте.
– В Берлине?
– В основном – за письменным столом.
Она улыбнулась, но ничего не сказала.
Я вдруг поймал себя на том, что рассказываю ей больше, чем собирался. Про дочь в Берлине, про двух дочерей в России, про собак в Одессе. Про дом друзей, где я жил после их отъезда. Про лиман.
Про женщину на велосипеде я тоже рассказал. Не знаю почему. Наверное, дождь за окном напомнил мне ту проселочную дорогу.
Лариса слушала внимательно.
– И вы больше ее не видели?
– Нет.
– А потом узнали, что она погибла?
– Да. Возможно, это была она. Совпадали возраст, велосипед, место. Но я так и не узнал наверняка.
Лариса опустила глаза.
– Как жаль.
– Знаете, иногда мне кажется, что я всю жизнь опаздываю. На встречи, на разговоры, на какие-то важные слова.
– А может быть, вы просто слишком много думаете?
Я усмехнулся.
– Это профессиональная болезнь.
Она встала, подошла к окну.
– Я тоже раньше много думала. Теперь иногда просто сижу и смотрю на озеро.
Я смотрел на нее со спины. На светлые волосы, на тонкую линию плеч. В какой-то момент мне захотелось подойти и обнять ее.
Конечно, я не подошел. Это было бы глупо.
Она повернулась.
– Олег, можно я вам кое-что скажу?
– Конечно.
– Вы ведь приехали сюда не только посмотреть на Комо.
Я почувствовал, как что-то внутри меня напряглось.
– Ну, конечно. Я хотел увидеть вас.
Она кивнула. Не улыбнулась.
– Я так и подумала.
Лариса вернулась к столу, но садиться не стала. Пальцами коснулась края чашки.
– Я должна кое-что объяснить. Мне кажется, вы немного неправильно поняли мое сообщение.
Я молчал.
– Когда я вам написала, я не думала о том, что между нами может что-то возникнуть. Совсем. Просто увидела ваши отметки, вспомнила, что вы давно есть среди моих друзей. Потом прочитала вашу книгу. Мне стало интересно. Кто этот человек? Почему он столько пишет? Почему все время о каких-то сложных вещах?
Она сделала паузу.
– И мне захотелось поговорить.
Я почувствовал, как медленно остывает чашка в моих руках.
– Но я ведь не навязывался...
– Нет, нет! Вы ничего плохого не сделали. Просто я хочу, чтобы мы правильно понимали друг друга.
Она посмотрела на фотографию Марио.
– После его смерти прошло время. Год... Но для меня это ничего не значит. Понимаете? Можно прожить год, два, три – и все равно разговаривать с человеком, которого уже нет.
Я посмотрел на фотографию.
Марио улыбался. У него была открытая, немного насмешливая улыбка человека, который привык чувствовать себя дома в любой компании.
– Вы его очень любили?
Лариса не сразу ответила.
– Да.
– И он вас?
Она посмотрела на меня так, будто вопрос показался ей странным.
– Конечно. Иначе зачем все это?
Она обвела рукой комнату.
– Вот его книги. Вот фотографии. Вот его компьютер. Он до сих пор здесь. Иногда я открываю его старые файлы. Там какие-то незаконченные проекты, письма, картинки. Он работал до последнего.
Я вспомнил свой стол в берлинском полуподвале. Ноутбук. Рукопись. Бесконечные версии романа.
– Вы тоже много работаете, – сказала Лариса. – Вы мне рассказывали.
– Да. Иногда слишком много.
– Может быть, это помогает не думать?
Я хотел возразить, но не стал.
Она села напротив.
– Я не ищу нового мужа. И не хочу, чтобы вы думали, будто я пригласила вас сюда потому, что мне нужен мужчина.
Слова были произнесены спокойно. Без жесткости. Даже с некоторой нежностью.
От этого стало больнее. Я поставил чашку.
– Я понял.
– Правда?
– Да.
Она посмотрела на меня внимательно.
– Вы не обиделись?
Я чуть улыбнулся.
– Лариса, я уже не юноша. Уже давно научился не обижаться ни на что. Просто принимаю к сведению.
Она ничего не ответила. И тут я вдруг понял, что сказал неправду. Не научился врать. Просто привык делать вид.
Когда я вышел на улицу, дождь почти закончился.
Лариса проводила меня до подъезда.
– Вы завтра уезжаете?
– Да. Утром.
– Хорошей дороги.
Она обняла меня. Так же, как при первой встрече, – коротко, осторожно. Но теперь я почувствовал в этом объятии что-то другое. Не приглашение. Не обещание. Скорее желание не причинить боли.
– Спасибо за кофе, – сказал я.
– И вам спасибо, что приехали.
Я пошел вниз по улице.
На перекрестке остановился, оглянулся. Лариса уже скрылась за дверью. В витрине закрытого магазина отражался человек в темной куртке. Сумка через плечо. Седые волосы выбились из-под кепки-хулиганки, приобретенной еще в Одессе.
Я достал телефон. Открыл нашу переписку. Последнее сообщение было от нее: «Тогда до завтра, пан Олег».
Я перечитал его. До завтра. Какие простые слова. И как много иногда хочется в них услышать.
Телефон убрал в карман. В кафе на углу горел свет. За окном сидела молодая пара. Мужчина что-то рассказывал, девушка смеялась, прикрывая рот ладонью.
Я прошел мимо. У озера было почти пусто. Вода казалась черной. На противоположном берегу горели редкие огни.
Я сел на скамейку. Вспомнил Одессу. Лиман. Тот пустой дом, где по ночам было слышно, как иногда лают собаки за окном. Вспомнил женщину с велосипедом. Ее растянутую ногу, мокрую одежду, неловкую благодарность.
«Я еще приеду к вам с ушастикам». Не приехала.
Потом подумал о Ларисе. О ее руке на краю чашки. О фотографии Марио. О том, как она поправляла рамку, хотя та висела совершенно ровно.
Я ведь уже успел придумать себе многое. Не вслух. Не в сообщениях. Только внутри. В этом, пожалуй, и была моя ошибка.
Типа, писатель же... Смотрел на несколько фотографий, читал несколько строк, получал сообщения – и постепенно достраивал человека. Достраивал его жизнь, чувства, возможное будущее. Как автор романа, которому всегда мало фактов и который начинает заполнять пробелы воображением.
Но Лариса не была персонажем моего романа.
У нее был свой Марио. И он по-прежнему жил в той квартире, в тех фотографиях, в привычках, которые не исчезают вместе с человеком.
В номере я долго не включал свет. Сел у окна, расстегнул куртку. На столе лежал ноутбук. Открыл файл «Грязекопателя». Последняя версия. Бог знает какая по счету.
На экране стоял курсор. Я прочитал несколько строк, потом закрыл документ. Впервые за долгое время мне не хотелось ничего исправлять.
* * *
Я проснулся раньше будильника. За окном было темно. Лежал и смотрел в потолок, не понимая, где нахожусь.
Потом вспомнил. Комо. Квартира Ларисы. Фотографии на стене. Мужские тапочки в прихожей.
«Я не ищу нового мужа».
За ночь эти слова не стали ни легче, ни тяжелее. Они остались во мне, как камешек в ботинке, который чувствуешь при каждом шаге.
Я спустился на завтрак. За соседним столиком сидела пожилая пара. Старик что-то рассказывал, женщина слушала. Потом протянула руку и поправила ему воротник.
Просто поправила воротник.
Я отвернулся. Мне стало трудно дышать.
К озеру я пошел один. Вода лежала неподвижно, как будто ждала, что скажу. Здесь вчера Лариса успела показать мне любимое место Марио. Я слушал и не задавал вопросов. Теперь мне до боли хотелось знать о нем всё. Я никогда не слышал его голоса, но знал, как он смеялся и как смотрел на нее. Ревновать к мертвому глупо и нечестно. Я знал это и всё равно ревновал.
Я написал ей: «Спасибо за вчерашний вечер. Я рад, что приехал». Хотел добавить: «Надеюсь, я не нарушил ваш покой». Стер. Отправил первую фразу.
«И я рада. Хорошей дороги, Олег».
Всё. Хорошей дороги.
На вокзал я пришел за сорок минут до поезда. Я не ждал, что она придет. Она не обещала.
Но у колонны, в сером пальто, стояла Лариса.
– Вы?
– А вы думали, я не приду?
– Честно? Не знал.
– Я тоже. – Она попыталась улыбнуться. – Но отпустить человека, который приехал из Берлина, не попрощавшись, нельзя.
Мы обнялись. Дольше, чем вчера. Всего на секунду дольше, и эта секунда резанула меня сильнее вчерашнего приговора.
– Я вчера долго сидела на кухне, – тихо сказала она. – Не могла лечь. Я так давно ни с кем не разговаривала.
– Я тоже.
– Только не подумайте...
– Лариса. Не надо.
Она замолчала. Я не хотел, чтобы она оправдывалась. Не хотел, чтобы ей было неловко из-за меня.
– Я не приехал с требованиями, – сказал я. – Мне просто хотелось вас увидеть.
– Это я понимаю.
Объявили посадку. Её пальцы чуть сжали ремешок сумки.
– Вы еще приедете?
Я ответил не сразу.
– Если вы захотите.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. В нем было всё сразу: неуверенность, страх, отказ, надежда.
– Посмотрим.
Я поднялся в вагон и обернулся. Она всё еще стояла у колонны, тонкая, в сером пальто. Я поднял руку. Она тоже.
Поезд тронулся. Колонна уплыла назад, и я остался один с этим «посмотрим».
В дороге мне вдруг ужасно захотелось кому-нибудь позвонить. На одной из станций мужчина из соседнего купе курил у вагона и смеялся в трубку. У него был кто-то, кому можно рассказать, что он ел на завтрак и какой поезд опаздывает. Я открыл список контактов. Дочь. Звонить не стал. Она могла быть занята.
В Берлин я вернулся ночью. В квартире стоял холод. Я включил свет. Всё лежало на своих местах: чашка, которую не вымыл перед отъездом, стопка бумаг, «Грязекопатель». Очередная версия. Мой герой по-прежнему стоял перед выбором: уехать из страны, спасая пятилетнюю дочку, или продолжать бодаться с чиновничьей мафией. Я позавидовал ему. Он хотя бы знал, чего хочет и кто ему мешает.
Телефон молчал.
Прошла неделя. Потом вторая. Лариса выложила фото у озера, светлая куртка, ветер в волосах. Я поставил отметку. «Спасибо, пан Олег». – «Весной у вас, наверное, совсем красиво». – «Да». – «Хотелось бы увидеть». Она долго не отвечала. Потом: «Может быть, когда-нибудь».
Может быть. Когда-нибудь. В этих словах не было ни отказа, ни обещания. Я знал, что именно с такими словами человека и держат на расстоянии вытянутой руки. И держался за них.
В марте пришло голосовое сообщение. Я надел наушники.
– Олег, добрый вечер. Я гуляла у озера... вспомнила нашу прогулку. Спасибо, что приехали. Мне было приятно. Правда. – Пауза. – И не пропадайте совсем. Хорошо?
Она тихо засмеялась в конце. Я прослушал это двадцать раз. Только этот смех и это «не пропадайте». Я записал ответ, остановился на полуслове, не нашел нужных слов. Отправил что было.
А потом она перестала задавать вопросы. Не спрашивала про роман. Не писала поздно вечером. Переписка медленно возвращалась туда, откуда началась: открытки, отметки, редкие вежливые фразы.
Однажды ночью я открыл её страницу. Новое фото. Лариса сидела в кафе. Перед ней стояла чашка. На соседнем стуле лежала сумка. Столик был накрыт на двоих.
Напротив никого не было.
Я смотрел на пустой стул, пока не заболели глаза. И понял. Она не ждала меня. Она сидела напротив того, кого нет. Я приехал в дом, где место уже занято, и просил поставить второй стул рядом с пустым.
Я написал: «Лариса, как вы?»
Обычная фраза. Так спрашивают те, кому действительно хочется знать.
Утром пришел ответ: «Доброе утро, Олег. Всё хорошо. Спасибо. Надеюсь, у вас тоже».
«Надеюсь, у вас тоже».
Вежливо, ровно. Так пишут друзьям по соцсети.
Я весь день работал и каждые десять минут смотрел на телефон. Вечером достал из ящика билет из Комо. Зачем я его хранил? Разгладил ладонью. Положил обратно.
Потом вспомнил фотографию, которая задела меня тогда, на её странице. Они с Марио у озера. Он обнимает её за плечи. Она смотрит не в объектив, а на него.
Теперь я понял, что меня так резануло. Она смотрела на человека, рядом с которым ей не нужно было никуда торопиться.
А я всю жизнь торопился. В Киев, во Львов, в Одессу, в Берлин, к дедлайну, к последней версии. Я опоздал не к ней. Я опоздал к тому времени, когда ещё можно было успеть.
Я погасил лампу. Телефон оставил на столе. До утра он не загорелся ни разу.
Утром я по привычке открыл «Грязекопатель». Но ничего исправлять не хотелось. Я закрыл файл и создал новый. Написал название: «Женщина на фотографии».
Пальцы сами набрали первую строку:
«В Берлине ноябрь наступает незаметно...»
Свидетельство о публикации №226111401910